to hold the sun

Воспоминания снами над головой проплывают, далеко и неприступно, потому что жизнь и смерть не её. Точкой отсчёта всегда становится обычный школьный день. Тюль от сквозняка едва колышется, за окном летит сорвавшийся ненароком лепесток, и она следом за ним проваливается в ватную полуявь. Ощущения живые, а события странные, в них не верится, не хочется верить в отчаяние такой глубины. Там чёрные слёзы сочатся из глаз и на раны капают, разъедают плоть, там душу продают и взамен получают бумажную надежду. Она сгорает по щелчку пальцев, и из пепла вылезает чудовище с любимыми чертами. Всё каждый раз начинается заново, кто-то ещё больше чёрного в палитру добавляет и оторванные головы катятся по асфальту. Улыбки отчего-то не запоминаются. Она кружит в веренице жизней, когда ветер её подхватывает. У ветра есть и руки, и лицо безмятежно-влюблённое. Цвет у него лиловый, совсем как глаза Хомуры. Прикосновения к коже болезненно нежные, от таких сердце на ошмётки разрывается (странно ведь, почти неправильно), но без них одиночество по колено в крови становится невыносимым. Они с Хомурой переплетаются в танце, вместе смотрят как мир умирает раз за разом. Смерть ощущается болезненно режущей по глазам вспышкой, и всё тело дрожит в инстинктивном отчаянном страхе. К этому не привыкнешь, этого не забудешь, этого не вынести, и Мадока просыпается. На краю кровати ещё какое-то время сидит с равнодушной улыбкой Кьюбей. От любой игры воображения можно было бы отмахнуться, можно было бы таблетки начать глотать, но это она стояла и смотрела, как Мами откусила голову ведьма. Это она чувствовала, как давно уже мёртвое тело захлёстывает отчаяние. Нельзя выдумкой назвать то, что проживаешь заново. И во всём этом мире, нежном, в мире без битв и деформирующего отчаяния, был всего один человек, способный её понять. Всего один человек также слышит крики умирающих каждую ночь. Мадока выходит из дома, накинув на плечи лишь тонкую кофту, и исчезает в искристой утренней дымке. Эта Хомура выбивается из двух миров одновременно. Она стоит на пороге в мягкой розовой пижаме, съехавшей на левое плечо, она мягкая и податливая на вид, поправляет съехавшие на кончик носа очки и улыбается. Мадока улыбается в ответ, а потом смотрит в глаза и видит в зрачках её калейдоскоп из боли и ужаса. Умирать ради всеобщего счастья, конечно, болезненно, но сотни раз держать на руках труп единственной подруги — всё равно что попасть в персональный ад. И даже оставшись за горизонтом, этот ад лизнул пламенем лицо Хомуры, оставив отпечаток горечи. Она волосы больше в косы не заплетает, почти ни с кем, кроме Мадоки, не разговаривает и всё думает о чём-то, пол рассматривая. — Привет, Хомура. — Привет, Мадока, — на имя своё она всё ещё откликается. У них сложился давно договор, когда они впервые поговорили о безумных кошмарах — каждая может прийти в гости к другой. Выпить чай. Попросить о помощи. Потому что нет у них больше никого — Саяка никогда своё отчаяние не проживала и с Кёко не встречалась. Им никто больше и не нужен; у Хомуры руки удивительно тёплые. Она берёт бережно ладони Мадоки в свои и спрашивает: — Сегодня ты что-то новое видела? Тебе страшно? — Нет, нет, — Мадока качает головой, а тепло от рук к плечам идёт, к самому сердцу. — Просто я думаю… Я часто думаю, почему нам так повезло? Или не повезло вовсе. Мы могли бы исполнить чужое желание. Мы могли бы помогать людям. Мы могли бы оказаться на их месте, а вместо этого мы просто… живы. — Разве этого недостаточно? — пальцы Хомуры инстинктивно сжимают ладони сильнее, чем стоило бы. — Разве не ради этого они страдали? Чтобы хоть где-то быть вместе? — Но заслуживаю ли я этого? Этот вопрос вертится на языке уже несколько недель, скребётся где-то под диафрагмой и внезапно отпугивает Хомуру. Она отступает на шаг в искреннем недоумении, но рук не отпускает. — Ты заслуживаешь целого мира, Мадока. Ты в другой жизни за него погибла, ты имеешь право требовать от судьбы всего! Что-то очевидное, но невысказанное повисает в воздухе. Хомура смотрит на её губы, щёки, глаза взглядом захватывает и добавляет совсем тихо, на выдохе: — Я тебя люблю. И я ради тебя ещё сотню раз вернулась бы в прошлое. Глаза отчего-то слезятся, и Мадока пытается всё скрасить смехом: — Ох, не стоит, Хомура! Как же мы тогда пойдём в кафе? — Хомура ждёт ответа, её руки мелко дрожат, но она всё равно пальцы не разжимает. В этом мире уже точно не отпустит. Это было очевидно — за подругой, даже лучшей, на смерть с таким рвением не ходят. Даже лучшую подругу не держат так бережно и не смотрят как на солнце. Но каждому солнцу нужна луна. — Я тоже тебя люблю. У Хомуры тоже глаза слезятся, и она прячет лицо на её плече.