Humanity

Слэш
NC-17
В процессе
119
автор
gguley бета
Размер:
601 страница, 18 частей
Описание:
— Ты не думаешь, что должен ему рассказать? — изогнув бровь, интересуется Чонгук.

— А Тэхен знает? — с насмешкой отвечает вопросом на вопрос Чимин.

— Знает. Но делать вид, что ничего не произошло. Либо он глуп, — задумывается Чонгук. — Либо настолько влюблен. Хотя я считаю, что это одно и то же.

— Ты считаешь любовь глупостью? — с неким возмущением интересуется омега.

— Конечно, — без колебаний отвечает Чонгук.

— А ты глуп?

— Да.
Посвящение:
Вам❤️
Примечания автора:
Мой первый ребенок :)

1. Не совсем традиционный омегаверс.
2. Нет главного пейринга, у всех своя история.

1-9 главы не вычитаны бетой, редактирование будет после окончания работы!

Ссылка на доску с визуализациями: https://www.pinterest.ru/Rathemia/humanity/

Ссылка на плейлист к работе: https://soundcloud.com/rathemia/sets/humanity

Приятного чтения!


05.02.21 — 100👍 (Спасибо, мои дорогие❤️)
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
119 Нравится 154 Отзывы 68 В сборник Скачать

Глава 14.

Настройки текста
Примечания:
Треки к главе:
1. erickserna — Dig Your Grave
2. RKCB — Elevated
3. Miley Cyrus - Gimme What I Want;
Arctic Monkeys - I Wanna Be Yours (обеих нет в плейлисте)
4. Lostboycrow — Powers

Я была в шоке от вашего актива после последней главы. И мне безумно приятна ваша поддержка. Ну, а в знак моей благодарности, я пришла с новой главой. Вообще-то я плакала на ней из-за Намминов, доводят они меня, блин.
Жду ваших отзывов♥
На город опустилась мрачная и такая опасная ночь, таящая в себе невесть что. Офис в центре города, где-то там высоко-высоко, на последних этажах, горит неяркий свет настольной лампы. Здание почти полностью погрузилось во мрак и подсвечивается лишь настенной подсветкой снизу вверх. Здесь, в большом, но таком темном кабинете, обставленном мебелью из красного дерева, сидит нахмурившийся, склонивший голову над документами Чонгук. Он собрал пальцы в замок и подпер им лоб, пытаясь вникнуть в отчет, в котором вновь сотрудники наделали ошибок. Раньше его это злило, а сейчас он просто подумывает потянуться к ящику в столе, где отец хранит пистолет, и пойти пристрелить глупых работников, которым пришлось сидеть, пока начальство не уйдет домой. И Чон сам себя не узнает, не понимает, откуда столько злости в нем, ненависти к людям вокруг. И ненависть эта подпитывает уже долгие недели. Поначалу она была почти незаметной, скорее походила на легкое раздражение, но теперь она будто пылает изнутри. Эти месяцы он менялся, внутри просыпался дьявол, который спал так долго, не проявлял себя все эти годы. И зародился он в нем еще в детстве, иногда шкодил, пугая даже самого Сынри. Например, когда старший завел трех щенков добермана, чтобы в будущем вырастить из них псов для охоты не только на сочные тушки животных, но и на красивые людские тела. Сынри в первый же день тогда решил познакомить сына с прекрасными созданиями, из-за которых маленький Чонгук светился от счастья. И в тот же день Чон старший впервые увидел в своем мальчике того, кого создал по своей вине. Оставив сына знакомиться со щенками, он отошел переговорить с начальником охраны, а отвлек их жалобный скулеж и тихий плач. Ребенок, заигравшись с одним из питомцев, свернул тому шею. Сынри даже не стал ругать, видя, как сын искренне раскаивается. Это был первый раз, когда старший его не наказал. Первый раз, когда Чонгук убил. Первый день жизни дьявола в теле еще совсем маленького несмышленого ребенка. Конечно, таких жутких моментов, даже для Сынри было много, и альфа винит только себя в этом, свою страсть к жестокости и насилию, свою неосторожность. И вспоминая внезапные картинки из детства, нынешний сильный и напряженный мужчина, сидящий за дорогим столом, хмурится, не понимая, почему это пришло сейчас в его голову. Наверное, мозг пытается отвлечь его от более серьезной проблемы — Тэхен. Омега всей его жизни, тот, перед кем он готов стоять на коленях. Но, видимо, только в своей голове, ведь на деле, в последние месяцы омега был где-то снизу, терпя эти испытания, которые подкидывал альфа. И Чонгук злится: на себя, на Кима, на отца, на весь мир. Пытается найти виноватого, а он все никак не находится, что не дает покоя Чону. Чонгук поднимает голову, глядя на телефон. Вот уже неделю, со дня своего отъезда, Тэхен не отвечает на звонки, что злит и заставляет нервничать старшего. Он берет гаджет и вновь набирает омегу, слыша автоответчик, который так заколебал его за эти дни — он хочет слышать только голос своего любимого. И как только альфа швыряет телефон обратно на стол, на компьютер приходит уведомление, сопровождающееся ненавязчивым звуком. Чонгук тянется к мышке и открывает письмо, пришедшее на его рабочую почту от анонима — там видео. — Здравствуй, — теплая улыбка на красивом лице Тэхена пробивает сердце альфы, что успел соскучиться и внутренне выть. — Даже не знаю, получишь ли ты это видео, вдруг я все-таки не наберусь смелости, — закусывает губу омега. Чонгук хмурится, стараясь рассмотреть задний вид. Ким снимает на телефон, сидя на диване, а позади виднеются огромные скалы за окном, и проливной дождь стучит по стеклу. — Я пытался разойтись мирно и по обоюдному, но ты не оставил мне другого выбора. Да, Чонгук-и, я сбежал, поэтому не отвечаю на твои звонки. И мне не стыдно, более того, я не вернусь, — срывается на жалкий хрип омега, промаргиваясь, опускает голову. — Я люблю тебя, но очень надеюсь, что со временем я излечусь. Однако больше всего я хочу верить, что ты тоже излечишься, и не только от этих отношений. Дорогой, мы оба знаем, что тебе нужна помощь, — мягко тянет младший, смотря таким нежным взглядом, будто не на камеру, а в глаза опешившего в это мгновение альфы. — Ненавидь меня, но дай мне шанс помочь тебе. Видео заканчивается на доброй и, кажется, натянутой улыбке, которая пытается скрыть разломившееся надвое сердце. Чонгук будто не замечает, как это измученное лицо словно кричит об усталости, слабости, отчаянности. Ведь внутри альфы беснуется сам Сатана, не желающий услышать даже молчаливого любимого, что так замучено глядит на него сквозь экран. Эгоизм опасен, несет горе и разочарование. Сейчас Чонгук готов Тэхена из-под земли достать, с другого конца планеты притащить и срываться на нем: то ли криками, то ли телесными наказаниями — сам не знает. Просто хочет стереть эту улыбку, в которой видит наглость и самодовольство тем, что смог облапошить старшего. Жаль, что альфа не хочет прозреть, и именно это стало причиной для побега омеги. Но Ким даст возможность, не скажет о ней любимому, однако обязательно предоставит сложный выбор, после которого либо они оба разобьются о дно кровавого океана своей любви, либо навсегда останутся в нем, больше не предпринимая попыток выбраться. В стену летит компьютерная мышь, которую до этого пытался до хруста сжать Чонгук. Он подскакивает с кресла, забирает с него свой пиджак и накидывает на плечи. И только альфа спешит к выходу, как в последнюю секунду вспоминает о ящике. Чон вытаскивает его за резную ручку с такой силой, что стол дребезжит. Безумные зрачки сверкают во тьме кабинета, рассматривая лежащий пистолет. Он хватает его, с треском захлопывая ящик, и выходит в слишком уж яркий коридор. Сотрудники сидят вокруг какого-то рабочего стола и пытаются сами себя развлечь разговорами, чтобы окончательно не уснуть в такой поздний час, дожидаясь, когда Чонгук соизволит всех отпустить. И, когда они видят дракона, грозно надвигающегося на них, застывают и молятся, чтобы огонь, который он сейчас будет извергать, не задел их. — Все уволены! — проходя мимо, заявляет альфа, сверкая адскими глазищами. Поступил так просто, потому что может, просто, потому что бесят, просто, потому что никто в этом не виноват, кроме блядского Тэхена, который всего лишь хотел нормальной жизни. Чонгук никогда не поймет его. Не хочет понимать, потому что имеет свою правду. Альфа спускается с помощью лифта на внутреннюю парковку, находит свой белый бмв, так отлично контрастирующий с абсолютно черным образом хозяина: водолазка, строгие брюки и пиджак с брошью дракона, в глаза которого вставлены рубины. Чонгук хлопает за собой дверцей и срывается с места так, что бедные шины жалобно взвывают, оставляя уродливые следы агрессии, которая так и сочится из темной души. Сейчас Чону нужен отец. Кажется, это единственный человек на планете, который никогда не оставит. И ведь действительно так. Сынри даже помыслить не мог, чтобы бросить своего ребенка, они всегда держались друг за друга, укрепляя тем самым себя, затачивая клыки для этого жестокого мира. Вот только не понимали, что жестокость сеяли сами. Чонгук ненавидел методы воспитания отца, помнил каждый день побоев, сменяющийся похвалой и давлением. Старший Чон создавал себя, ломая в сыне малейшее подобие личности. И тот, кого парень больше всего боялся, тот, от кого пытался защитить свою любовь, оказался единственным верным человеком в его жизни. А та самая любовь, сверкая пятками, просто сбежала. Чонгук подъезжает к одному из складов у окраины города. По периметру дежурят солдаты, которые сливаются с этой дикой ночью. Сынри сегодня вновь надел на себя маску карателя. Чон заходит в один из ангаров и видит по бокам различную крупногабаритную технику — от истребителей до грузовых бронированных машин. Посередине ангара небольшой проем, в котором горит одинокая лампа, а по краям, опершись о машины поясницами, стоят военные, внимая такую увлекательную сцену. Сынри у небольшого деревянного столика выбирает какой-то инструмент — Чонгук не может различить, да и ему не надо. Он прекрасно знает, что здесь происходит. — Я очень не люблю, когда чертежи моих малышек пытаются утащить у меня из-под носа, хоть бы разрешения спросили, — показательно вздыхает Сынри, тыча перед носом пленника небольшим ножом с гравировкой. Мужчина лет сорока сидит связанный на каком-то разваливающемся стуле, пытаясь самого себя удержать, ведь если он завалится на бок от потери крови, то: — Даже не думай отключаться и валяться здесь как тюлень, ты мне и так своей мерзкой кровью испачкал дорогой, между прочим, пол, — хмурится альфа, осматривая место вокруг стула. — Почему ты всегда пытаешь их с обнаженным торсом? — задумчиво молвит остановившийся позади Чонгук, засунув руки в карман брюк, рассматривает спину отца. — Сынок! — радостно тянет Сынри. — Обниматься не будем, сам понимаешь, — усмехается альфа, раскрывая руки, показывая оголенный измазанный торс. — Мне нравится, как кровь впитывается в мою кожу и стягивает ее. Древние, кстати, считали, что она омолаживает, — спокойно объясняет старший, обходя бедолагу со спины. — Только ее на лицо наносили, — фыркает Чон. — Что на этот раз? — кивает на истекающего кровью мужчину. — Мой друг решил, что он хитрее, — усмехается Сынри, склоняясь над левым ухом кряхтящего альфы, который вот-вот и вырубится, с большим трудом удерживая себя в этой жуткой реальности. — Ты не знаешь, что у богов красть нельзя? За это руки отрубают, — скалится, обращается к пленнику, но смотрит на сына, ожидая реакцию, вот только ее нет — лишь холод и легкая раздражительность. Чонгук просто ждет, когда отец поскорее освободится: ему нужно поговорить без всех этих свидетелей. — Ты не божество, — закатывает глаза младший, замечая стальной и пронизывающий взгляд. — Однако сейчас его жизнь находится в моих руках. — Заканчивай, нам нужно поговорить, — Чонгук незаинтересованно осматривает военных, пока Сынри, усмехнувшись, тянет поникшую голову пленника за волосы и перерезает открывшееся горло. Альфа кивком приказывает своим людям покинуть помещение и ждет, пока в ангаре не останется ни одной души — Чонгук и Сынри ими не обладают. — И что же у моей драгоценности случилось, что аж ко мне приполз? Не ты ли мне постоянно кричишь о том, что сам справишься со всем? — язвительно тянет старший Чон и подходит к столу с инструментами, смачивая клочок ткани спиртом, протирая от крови нож и собственные руки. — Тэхен сбежал, — шипит младший, стараясь не беситься от колкости отца. И пока один держит свой внутренний пожар в сжатых кулаках, второй заливисто смеется, зачесывая выбившиеся мокрые пряди назад, оставляя на них следы чужой крови. — Как иронично, — ведет плечом Сынри, опираясь бедром о стол, он разворачивается к сыну, складывая свои руки на смуглой груди. — А от меня тебе чего надобно? — продолжает сиять своей хищной улыбкой. — Помоги мне его найти. — Нет, — хмыкает старший. — Зачем мне это? — Блять, отец! — взрывается Чонгук, делая несдержанный шаг к Сынри. — Он мой омега, с моей меткой. — Ты поставил ему метку? — вот теперь младшему удалось стереть эту раздражающую улыбку. — Смело и глупо, — приподнимает брови альфа, разворачиваясь к столу, пытаясь скрыть свою подступившую нервозность. Он вновь смачивает ткань и бессмысленно натирает испачканные предметы. — Отец, прошу тебя, — Чонгук пересиливает собственное эго и подходит к старшему, прикасаясь к оголенному плечу своей ладонью. — Я собственного супруга уже двенадцать лет найти не могу, а ты меня просишь помочь с поиском того, кого я терпеть не могу, — какая-то поломанная и грустная улыбка трогает уста Сынри, а глаза, что он поднимает на сына, слегка приоткрыли завесу той внутренней боли, что вырывается наружу. — Если он сбежал, значит, так должно было быть, отпусти его, — как-то совсем тихо молвит альфа, крепко сжимая плечи Чонгука. И ему не обязательно знать, что старший давно уже владеет информацией о том, где его супруг, и более того, догадывается, что Тэхен там же. — Опять ты заладил! — младший скидывает руки отца, отходя подальше. — Ты просто не хочешь, вот и все. Зря только время потратил, — закатывает глаза альфа и направляется к выходу из ангара. Сынри хмурится и искренне сочувствует своему ребенку. Самое жестокое наказание, которое он сам получал — это потеря любимого. Предательство, ложь, неуважение — все это было лишь малой частью. Это все раздражало альфу и заставляло сходить с ума в порывах гнева, например, как сейчас с этим беднягой, кровь которого постепенно перестает капать на пол. Сынри не показывает своей злости, прикрываясь искренним наслаждением во время пыток. Но он не был таким. Никогда ему это не приносило удовольствие, он сам себе это навязал, осознав, что скрывать чувства и эмоции под маской безумного маньяка могло уберечь собственное расколовшееся сердце. Он больше не показывает людям искренних чувств, больше не хочет испытывать ту боль, что беспощадно разрывала его, как хищник когтями. Кажется, будто он самый сильный человек на планете, ничего не боится, ничего не чувствует: ни жалости, ни сострадания, ни любви. Но он лишь трус, скрывающий настоящую боль от окружающих, боясь, что они убьют одним лишь словом. Одним лишь именем. Боится показаться слабым, боится показаться человеком. Сынри выбрал роль монстра, все больше и больше убеждая себя, что таким он и является, не позволяя человеку внутри него брать верх над разумом. И сейчас альфа лучше любого понимает своего сына. Он хотел, чтобы Чонгук был точной копией, вот только допустил оплошность. В каждой системе есть свои изъяны. В системе воспитания Сынри — вот он самый огромный изъян. Чонгук перенял то, чего альфа совсем не хотел, то, чего должен был избежать. От старшего Чона младший унаследовал ту же историю жизни. Говорят, история циклична. История человечества в целом или отдельно взятой семьи — не важно. История, словно спираль, бесконечно медленно поворачивающаяся. И только одно событие достигает конца всей длины, как оно перебирается в начало. А где-то посередине стоит человек, который понимает, что вот оно — самое страшное теперь наверху, движется по спирали к нему, вновь хочет, чтобы он это пережил. И спираль семьи Чон давно обновилась, а событие, что носит название «сломанная любовь» теперь подобралось к следующему поколению. Теперь на очереди Чонгук. Сынри вообще-то ненавидит себя, ведь на спирали события не из воздуха появляются. Мы сами их создаем, добавляя в этот водоворот жизни. Альфа сам обрек семью на страдания, создал этот маленький изъян, который вот уже вторые отношения делает больными, а потом и вовсе разрушает. Плата за несметные богатства, возможности, статус и владение всем миром — разбитое сердце, которое труднее залечить, чем обиду от потери всех этих материальных благ. Труднее остаться одиноким и лишиться своей половины, которая вообще-то не меньше страдает на другом конце планеты. Что может быть ужаснее, чем сделать больно любимому? Что может быть ужаснее, когда сам разрушаешь свою любовь? Что может быть ужаснее навсегда лишиться человечности?

***

После уговоров Чимин так и остался на ночь у Намджуна, даже не желая отдаляться от альфы. Они так и просидели в обнимку до прихода темноты, лишь изредка кидая друг другу заглушенные в шеях фразы, не имеющие никакого смысла. Омега категорически отказывался выпускать Кима, боясь, что вот-вот и потеряет, лишится своего света маяка, который подсказывает верный путь. И пока они прижимались друг к другу, пытаясь слиться в единое целое, к Намджуну закралась навязчивая мысль: он не чувствует боли, лишь тепло, надежду, маленький свет, что растекается по сильной груди, проникая в кровь, льющуюся по венам всего тела. Ему вдруг становится так спокойно. Рядом с Чимином псы где-то глубоко внутри, сидящие в клетках, мирно посапывают, переставая грызть сильными челюстями решетки. Будто омега дал им то, чего они так желали все это время, покормил их, усыпив. Но это ведь лишь на время. Злые животные скоро проснутся и будут требовать еще, и Намджун не знает как задобрить их. Никогда не знал, мечтал лишь убить их в себе, прогнать или же дать себя сожрать целиком. И альфа пытался им сдаться, но каждый раз его спасали, вытягивая, когда он заходил в клетки к опасным, рычащим псам. Услышав, как на его плече спит этот маленький личный спаситель, Ким решает отнести его в спальню. Вот только стоя перед сжавшимся на постели омегой, Намджун думает о том, что хорошо бы переодеть младшего. — Чимин, иди переоденься, — альфа дергает кряхтящее создание за плечо, держа одну из своих мягких рубашек, но Пак лишь отмахивается, перекатываясь на бок, поджимает колени. — Ну давай же, Чим, — Намджун уже более настойчиво дергает омегу, больно получая маленьким кулачком по руке. — Отстань, — хнычет младший, зарываясь носом в простыни. Альфа кладет рубашку рядом и садится на кровать, поднимая такое податливое тельце. Он сам снимает с омеги всю одежду и живо оборачивает, словно младенца в свою рубашку, накрывая тонким шёлковым одеялом. И только Намджун делает шаг из комнаты, как начинает ощущать накатившую тревогу, и, кажется, псы вновь подняли свои головы, но пока только протяжно лают. Намджун не понимает, что происходит с ним и почему без Чимина ему становится хуже. Разве не должно быть наоборот? Нет, он не примет это. Ведь все эти дни, пока они не виделись с младшим, Ким принимал сложное решение — отказаться от этих, как ему тогда казалось, неправильных отношений. Как он может так предавать папу? Как может быть с человеком, который имеет одну кровь с убийцей? Но почему-то, чем упорнее Намджун пытался отказаться от Чимина, тем ему хуже становилось. И все эти дни он просто угасал, понимая, что обрекает себя на муки. Каждую ночь во снах к нему приходил омега, что сидел на том склоне и был до ужаса открыт, звал в свои объятия, обещал счастье и покой. Покой — то, о чем Намджун мечтает будто вечность. Такой недосягаемый, нереальный. Жизнь его никогда не была спокойной. А теперь он пытается выбрать этот же путь, отказываясь от спасения своей души. Чимин просыпается с первыми лучами, распластанный по чужой постели, но такой выспавшийся, все еще ощущая манящий запах древесины от простыней. Он поднимается на локтях, осматривая себя: бледные бедра еле прикрыты белоснежной рубашкой, одеяло, где смято комом, откинуто в сторону, а волосы торчат в разные стороны, когда Чимин поднимает взгляд к зеркалу, что расположено во всю стену напротив. Шторы слегка прикрыты, не справляясь с настойчивыми лучами восходящего солнца. Омега спрыгивает с постели и шлепает к окну, раздвигая ткань по сторонам, пропуская через себя тепло нового дня. Город все еще спит, ведь часы только-только приближаются к поставленным будильникам рабочих пчелок. Пак выходит из комнаты и решает поискать Намджуна, которого в постели, к великому сожалению омеги, не оказалось. И младший находит альфу за прикрытой дверью в студию. Чимин расплывается в довольной улыбке, облегченно выдыхает, подкрадываясь к любимому. — Доброе утро, — шепчет младший, ведя рукой по сгорбившейся спине к сильному плечу Кима, что сидит за рабочим столом, делая какие-то заметки в тетради. Чимин наклоняется, чтобы оставить легкий поцелуй на щеке хмурого мужчины, когда тот дергает плечом, пытаясь скинуть с себя маленькую ладонь. Омега застывает и бегает испуганными глазами по напряженному профилю альфы. — Что-то не так? — а ответа не поступает. Младший решает не давить на любимого, поэтому прислушивается к желанию и убирает руку, отходя от старшего. Пак прижимает дрожащие руки к груди, а нижнюю губу закусывает, пытаясь держать в себе ком обиды. Лучше ему не трогать Намджуна, тем более за работой. Чимин спускается на кухню, совершенно не представляя, что и как приготовить им с альфой. Порывшись по ящикам, заглянув в холодильник, он вспоминает лишь один рецепт, которому его научил Тэхен. Омега хватает коробку с яйцами, молоко, а с нижней полки банку с мукой и большую керамическую чашку. Вообще-то Чимин толком и не готовил, только изредка с другом за компанию, хотя это больше походило на то, что Тэхен крутился на кухне и кормил вкусностями в процессе, а младший лишь повисал на нем или же мешался под ногами. Вспоминая по памяти движения рук старшего, он удачно замешивает жидкое тесто и выливает на заранее подготовленную сковороду. А пока вновь шлепает к холодильнику за овощами и кусочками сырой курицы. Он нарезает все необходимое, а птицу кидает на сковородку, чтобы обжарить. И Чимин совсем не замечает, как в дверном проеме кухни появляется Намджун, все такой же хмурый, задумчивый. Нет, просто разрушающийся изнутри из-за понимания, что от этого забавного малыша, робко прикрывающего свои ягодицы рубашкой, когда тянется к верхним полкам, ему придется добровольно отказаться. Но так не хочется. Альфа скрывается за пределами кухни, когда Чимин оборачивается, почувствовав знакомую древесину так близко. И если Намджун страдает из-за собственных убеждений, то омега страдает от этого холода, от этих негласных обвинений и игнорирования. Он так не хочет вновь оставаться один, ведь теперь, почувствовав что-то светлое, такое незнакомое, но приятное, он не может сдаться. Чимин выкладывает на тарелки получившийся омлет, размещает горочки из овощей и курицы, складывая края, делая подобие фаршированного блинчика. Омега находит какой-то травяной душистый чай, заваривая его в прозрачном чайнике. Он расставляет тарелки на квадратном столике у окна, разливая запашистый горячий напиток по чашечкам, укладывает красиво салфетки и приборы, поправляет омлет Намджуна так, чтобы выглядел презентабельно, а сам одергивает себя, понимая, что опять переживает из-за таких незначительных деталей. Просто для человека, который дарит такое необъяснимое чувство, он хочет стараться изо всех сил, отдавать только лучшее. Чимин плетется из кухни обратно в спальню, когда не находит Намджуна на первом этаже. Альфа стоит в гардеробной спиной к выходу и застегивает пряжку ремня, просовывая его в шлевку. — Намджун, я… — только начинает омега, когда старший резко разворачивается, пугая грозным взглядом. — Я п-приготовил завтрак, — впервые он заикается? Ему страшно сделать вновь что-то не так, не хочет потерять любимого даже из-за малейшего неверного движения. Намджун будто не реагирует, прожигает взглядом омегу, словно пытается придавить. Чимин ежится, наступает одной ногой на вторую стопу и тянет рубашку вниз, желая хоть как-то прикрыться. Альфа тянется к полке с часами и браслетами, не глядя хватает первые попавшиеся, продолжая рассматривать смущенного ангела. — Ты куда-то собираешься? — робко интересуется Пак, кусая губу. Старший хмурится, отводя взгляд, застегивает часы на запястье и проходит мимо омеги, игнорируя вопрос. Чимин выдыхает и плетется за альфой. Намджун плюхается на стул напротив Чимина и достает свой телефон, пролистывая новостную ленту, стараясь не рассматривать блюдо, приготовленное омегой, чтобы не показывать своего удивления. Пак не притрагивается даже к завтраку, следя за напряженным, но таким красивым лицом старшего. Он тянется к руке, что держит вилку, легонько дотрагиваясь до нее, получая злой взгляд альфы. Намджун скидывает маленькие пальцы со своей руки, продолжая уплетать омлет, который, честно говоря, получился плохим: Чимин забыл посолить, курица суховата, а овощи нарезаны слишком крупно. Однако старший продолжает отрезать кусочек за кусочком, будто чувствуя, с какой любовью и чистыми намерениями приготовил омега. Он старался, и Намджун это ценит. А не должен. Не должен даже хотеть смотреть на это прекрасное создание, волосы которого сияют в лучах просыпающегося солнца. Ким заканчивает с омлетом и смотрит на чашку с чаем, принюхивается и, подойдя к раковине, выливает. Он тянется за кружкой Чимина, к которой тот не притронулся еще, забирает чайник и опустошает их, ставя на кухонную тумбу. Намджун хмыкает и подходит к удивленному младшему, наклоняется и за затылок притягивает, чтобы оставить легкий поцелуй на лбу, еле тихо молвит «спасибо», стараясь поскорее выйти за пределы кухни. Чимин, посидев минуту, слышит, как в коридоре у входа альфа звенит ключами. Омега срывается к двери и, как ребенок, тянет старшего за руку, не желая отпускать. — Пожалуйста, — шепчет и смотрит так, что режет душу Намджуна. Тот неуверенно выдергивает руку, хлопая входной дверью, все-таки оставляя младшего в полном одиночестве. Первые несколько часов Чимин непрерывно рыдает, сидя на полу коридора, на полном серьезе веря в то, что Намджун навсегда его бросил. Глупышка, он ведь просто уехал в студию решать рабочие вопросы. И не было его до самого вечера, а вернувшись, обнаружил омегу снова уснувшим на диване, укутавшись в куртку альфы, ту самую, с которой так долго не хотел расставаться. Альфа бесшумно подбирается к Паку, опускаясь на одно колено перед его лицом, убирая спадающие, золотом отливающие, шелковистые пряди. — Ты моя рождественская ночь, — шепчет Намджун, оставляя трепетный поцелуй на щеке. — Но почему ты не приносишь волшебство и счастье? Почему мне так больно без тебя, а с тобой так тяжело? Что мне делать? Я ведь… — усмехается альфа, так и не произнеся заветное предложение, которое каждый любящий мечтает услышать от своего повелителя сердца. Альфа ведет ладонью по волосам омеги, вниз к румяной щеке, касаясь кончиками пальцев шеи, чувствуя, какая она мягкая и горячая, замечая острые ключицы, выглядывающие из-под рубашки. Намджун скидывает с плеча Чимина куртку и поднимает его на руки, утаскивая в спальню. — Я скучал, — шепчет в полусне младший, которого в этот момент опускают на холодные простыни, от чего по коже бегут мурашки, вынуждая вздрогнуть. И вновь альфа ничего не отвечает, кутая любимого в одеяло, оставляя опять одного. И так проходит вся неделя. Чимин просыпается, встречаясь с холодом и одиночеством, ведь рядом нет его — любимого и самого желанного луча света. Каждое утро он проходит мимо приоткрытой двери домашней студии, больше не пытаясь зайти и поздороваться с альфой — не хочет встречаться с мерзким игнорированием и этой ледяной глыбой, что все отталкивает и отталкивает. Единственное полезное, чему он научился — это готовить опять пресные завтраки, а Намджун так и продолжает молчать, то ли оттого, что ему нравится еда Чимина — влюбленный дурак, то ли оттого, что не хочет задеть ребенка, что так старается угодить, позаботиться. И каждое утро омега получает благодарный поцелуй на лбу, а следом хлопнувшую входную дверь. Весь день он скитается по чужой квартире, делая уборку, принимая душ, смотря фильмы, а вечером засыпает на диване. И как бы он не старался дождаться Намджуна, чтобы прижать к стенке и поговорить — никак не получалось, будто по закону подлости. Но Чимин и не понимал, почему же старший все еще позволяет омеге быть здесь, не прогоняет, но и не разговаривает. Происходит ровным счетом ничего. Надоело. И надоело Чимину в субботу, кажется. Этот день с самого начала пошел как-то не так. Ведь омега проснулся не от первых лучей — сегодня вовсе пасмурно. Поднялся он от протяжного писка пожарной сигнализации на кухне. Вскочив с кровати, он бежит вниз и сталкивается с едким дымом, а по помещению носится Намджун, размахивая полотенцем, чтобы прогнать запах гари через насквозь открытое окно. — Что здесь произошло?! — возмущается Чимин, отталкивая альфу на стул, выхватывает из рук полотенце, снимает сковороду с плиты. И, когда сигнализация замолкает, а дым немного рассеивается, Пак выдыхает, опираясь поясницей о кухонную тумбу. — Ты что-то пытался приготовить? — косится на испорченную сковороду, вновь и слова не слыша от Намджуна. — Как же заебало твое молчание, — вздыхает омега, как-то буднично говоря это, ведь не в первый раз. — Тебе не на работу, что ли? — не понимает вообще, для чего спрашивает. — Ты хуже ребенка. Иди умойся пока, я сам приготовлю что-нибудь, — Чимин отворачивается к сковородке, смотря на доску с плохо порезанными продуктами. Он даже не ожидает ответа, а лишь вздрагивает, когда Намджун подходит со спины, складывая свои сильные ладони на маленькие плечи, что под весом начинают опускаться. Чимин замирает, поднимая голову, и чувствует горячее дыхание на макушке и долгий поцелуй, а спиной ощущает жар чужого тела. И младший думал, что этот день станет другим, но они так же завтракают чуть позже обычного, Намджун покидает квартиру, а Чимин, бессмысленно постояв под горячими струями душевой, опять деградирует на диване за глупыми, даже неинтересными ему сериалами и фильмами. И когда он поднимает голову к потолку, то тяжело, с хрипом вздыхает — надоело. Но не успевает омега вновь поплакаться самому себе, как он слышит ключ в дверном замке. Чимин смотрит на панорамные окна — солнце начинает медленно садиться. Младший вскакивает и бежит в коридор. Вот оно — сегодня они точно поговорят. — Я больше не могу! — кричит не сдержавшийся Пак, а Намджун даже бровью не ведет, обходит омегу и скрывается в ванной комнате. Первые десять минут Чимин расхаживает возле двери, ждет, когда альфа соизволит выйти, но этого не происходит и через полчаса. Омега падает на пол, опираясь затылком о стену напротив двери, и пытается пальчиками ноги дотянуться до нее, чтобы как кот поскрестись. Он рассматривает интерьер, какие-то красивые расписные вазы и только потом понимает, что даже ничего не слышит, будто Намджун там так же сидит и молчит — его любимое дело. Но в какой-то момент Чимин начинает прокручивать всю неделю и думает о состоянии старшего. И вот теперь страшные мысли закрадываются к нему, заставляющие подскочить и дернуть ручку, как оказалось, открытой двери. Намджун жив и здоров на первый взгляд. Сидит в горячей ванне, мерно курит, поглядывая на город через панорамные окна. Пак медленно подбирается к нему ближе и опускается коленями на кафель, складывая локти на ванную, обращая на себя внимание. — Я правда больше не могу, — шепчет Чимин, встречаясь с нежным взглядом альфы. — Я устал терпеть вечное отвержение, это тупое молчание. Если это была какая-то игра, то ты выиграл, доволен? — поджимает губы младший, держа просящиеся наружу слезы. — Ты хотел, чтобы я ушел — я ухожу. Мне тоже больно, мне тоже обидно, я тоже человек и умею чувствовать, как оказалось, — грустная усмешка трогает уста Чимина, а сам живо стирает все-таки покатившуюся слезу. Он тянется к не двигающемуся Намджуну, оставляя на его влажной щеке мокрый поцелуй. — Прощай, — Пак поднимается с колен и только хочет уйти, навсегда покинув эту квартиру, оставив образ самого красивого человека из всех, что он встречал, как за его запястье хватается мокрая рука, притягивая так резко, что Чимин падает в ванную. — Что ты делаешь?! — кричит, пытаясь выбраться. — Успокойся, — хрипит Ким, разворачивая омегу в ванне так, что теперь он сидит на бедрах альфы, расставив колени по сторонам, чувствуя, как рубашка по краям начала мокнуть и прилипать к коже на бедрах и пояснице. — Зачем ты… — Намджун дергает младшего на себя, впиваясь в пухлые губы, которые застыли, не отвечая альфе. — Что происходит? — Чимин упирается ладонью в смуглую грудь, по которой бегут капли воды, и пытается оттолкнуть от себя, оглядывая хмурым, с ноткой беспокойства взглядом. — Молчи, — шепчет старший, хватаясь за запястья омеги, заводя их за его спину, скрещивая, а сам отлипает от ванной, подаваясь вперед за новым поцелуем, за новым теплом и покоем, который Чимин дарит не зная. Он чувствует, как снизу упирается возбуждение Намджуна, от чего протестующе стонет, дергая плечами, чтобы высвободить свои руки из сильных, крепко сжимающих пальцев. — Просто побудь со мной, пожалуйста, — все так же тихо молвит альфа, выпуская запястья, перекидывая их на свои плечи, а сам настойчиво прижимается к торсу омеги. — Я тебя не понимаю, — хрипит Чимин, в чьем голосе слышатся нотки грусти и легкой обиды. — Ты забираешь мою боль. Медленно, мучительно, но с каждым разом мне становится лучше. Я запутался, Чимин, и тоже устал, — Намджун падает своим лбом на грудь омеги, чувствуя теплую ладонь на затылке, пальцы которой проникают в волосы, массируя кожу головы. Пак дает старшему несколько секунд тепла, а позже сам приподнимает его лицо, чтобы встретиться с ним взглядами. В глазах Намджуна плещется отчаяние, смешивая в себе кричащую боль, и приправляет блеском усталости. Он словно одна большая рана. Сильный человек стал таким до невозможности открытым в руках омеги, который не понимает, чем может помочь. Не понимает, что одним своим присутствием и светом, которого невооруженным взглядом не видно, излечивает эту самую рану глубоко внутри. А Намджун тем временем видит ребенка, еще совсем маленького и несмышленого, которому пришлось работать с таким сложным человеком и его чувствами, пришлось терпеть то, что даже опытный не сможет вынести. Не каждый сможет ужиться с травмами другого, не каждый сможет терпеть и не сдаваться. Вот только Чимин был готов сдаться, и не из-за собственных обид, а боли, которая исходит от Намджуна. Боль, которая заставляет младшего внутренне кричать от непонимания, как же спасти любимого, как не дать погибнуть в самобичевании. Пак никогда не любил, а более того, никогда не встречался с настолько сильными людьми, которые в один момент могут расколоться в его руках, умоляя о спасении именно того, кто в себе еще даже не разобрался, не говоря уже о помощи другим. — Что мне сделать для тебя? — просто и прямо спрашивает Чимин, надеясь, что альфа будет сотрудничать, и они помогут друг другу. — Ответь мне, — Намджун тянется ближе к губам младшего, но не целует, ждет, когда омега сам решится. И он решается, не задумываясь, так желанно, так нежно, пытаясь впитать в себя океан боли, которым топит Ким. И ему стыдно, что перекидывает свои проблемы на хрупкие плечи, вот только Чимин не против, он готов захлебнуться в этом океане, готов медленно опускаться на дно, если сам альфа будет спасен, выберется из этой ледяной воды боли, окрашенной в тёмно-синий. И этот поцелуй вновь прерывает младший, не в силах сдержать нахлынувшие громкие рыдания: такие отчаянные, такие болезненные для ушей и души Намджуна. — Прости… просто, — пытается собраться с мыслями Чимин, ощущая теплую успокаивающую руку на лопатках и этот нежный взгляд. На него никогда так не смотрели, его никогда так трепетно не касались, как это делает Намджун. Никогда не видели в нем человека, живое существо со своими чувствами и, на самом деле, огромным внутренним миром. А альфа видит, рассматривает в нем совсем крохотного ребенка, которого избил этот жестокий мир, который не получил великого дара — возможности любить и быть любимым. И, когда Намджун понимает, что младший не в состоянии успокоиться, он крепко обхватывает его за талию, аккуратно укладывая голову на свое плечо, поднимает за бедра и встает, выбираясь из ванной. Альфа так сильно прижимает к себе всхлипывающее создание, оставляя мокрые следы по квартире, тащит в спальню и трепетно укладывает на простыни ребенка, что тянет руки к нему, словно к спасательному кругу. — Что мне сделать для тебя? — теперь, когда младшему нужна помощь, ведь вырвался наружу второй океан боли красного цвета, что смешивается с синим, Намджун задает такой же вопрос, желая помочь. — Люби меня, — сквозь слезы, заикаясь, тихо умоляет омега, не веря даже в то, что желание будет исполнено. Но, глядя в эти добрые, понимающие глаза, он хочет утопиться в своей боли, ведь не может быть все вот так. Его не могут любить. Никогда ведь не любили. Так что же изменилось? Но Намджун лишь нежно улыбается и касается мокрой щеки губами, оставляя долгий поцелуй на ней, а руками тянется к рубашке на омеге, расстёгивая пуговицу за пуговицей. Он даже не пытается успокоить поток слез любимого, понимает, что Чимину это необходимо — показывать собственную боль, которую он никогда и никому не ведал, лишь сидя у склона мог снять маску. А теперь, не в своем тайном месте, перед другим человеком он полностью уязвим, открывает душу, приглашая ее растоптать, но Намджун опускается губами к груди омеги, оставляя дорожки залатывающих поцелуев, замечая небольшой шрам под сердцем. И Чимин от этого еще громче начинает выть, закрывая рот рукой, чтобы не пугать старшего. Но тот только мягко убирает ладонь, поглаживая красную щечку, бодая носом вторую. Альфа снимает с плеч Пака рубашку, откидывая ее на пол. Простыни слегка стали влажнеть от мокрых тел, а может, от океанов, которые взрываются в эту минуту из-за того, что не могут ужиться друг с другом, словно химический процесс. Намджун располагается коленями между чуть разведённых ног Чимина и оглаживает его приподнятый таз, восхищаясь красотой такого разбитого мальчика, которого хочет любить до последней капли красного океана, хочет так же впитать в себя всего. А Пак не может даже взглянуть своими зареванными глазами на старшего, закусывая палец, чтобы хоть на мгновение попасть в тишину, прервать собственный вой. Он, повернув голову в бок, смотрит на эту прекрасную ночь и луну, что улыбается этим двоим, давая свое благословение. Лишь она одна освещает темную комнату, лаская тела своими серебряными лучами, отражающимися и от шёлковой постели. И, когда Намджун, вдоволь налюбовавшись своей рождественской ночью, желает взглянуть в отведенные глаза любимого, мягко поворачивая его острый подбородок, встречается с блестящими огнями, в которых плещется радуга эмоций. Альфа опускается к соленым дрожащим губам, которые так покорно отвечают ему, а в следующую секунду с них срывается шумный выдох, а тело прогибается, когда чувствует горячий член Намджуна, осторожно проникающий во влажный, возбужденный вход. Чимин хватается за плечи нависающего над ним альфы, впиваясь в них пальцами, но не выпускает коготки, чтобы не делать больно любимому. — Не плачь, — успокаивающе шепчет Ким, упираясь своей щекой в обжигающую щеку младшего, слыша его тяжелое дыхание вперемешку с всхлипами. Альфа гладит левое бедро омеги, аккуратно его закидывая к себе на поясницу, чтобы следом сделать первый толчок, от которого Чимина вновь выгибает, а по комнате разносится уже протяжный стон. — Намджун, — шепчет младший, желающий видеть глаза Кима, потому приподнимает его с себя. Альфа опять дарит свою легкую, теплую улыбку, пальцами стирая последние слезинки постепенно успокаивающегося омеги, который теперь беспрерывно облизывает пересыхающие губы, тем самым неосознанно зазывая. Намджун припадает к этой сладко-соленой нежности, сминая ее, продолжая делать мерные толчки, не давая Чимину стонать в полный голос — альфа хочет поглощать в себе эти стоны, хочет полностью выпить всю боль и наслаждение из отдающегося тела и души. Омега дарит себя тому, кого смог полюбить, тому, кто тонет в этой любви, отвечая тем же. Их океаны такие несовместимые, такие разные, встретившись, краски не смешиваются, но альфа и омега будто заставляют это сделать, от чего вода бурно плещется, взрывается, образовывая белоснежную пену. Чимин опять тянет руки к любимому, чтобы тот помог приподняться. Омега скрещивает щиколотки на пояснице старшего, а запястья на его шее, Намджун крепко окольцовывает талию, прижимая, давая младшему возможность самому доставить удовольствие альфе. Пак начинает двигать торсом, словно змея, выгибается, приподнимаясь на члене протяжно стонущего Кима. Омега глаз не сводит с возлюбленного, следя за его эмоциями, а тот делает абсолютно то же самое, ощущая, как собственные мысли, что не давали много дней покоя, начинают закрываться за железной дверью где-то далеко в глубинах сознания. Он видит, как Чимин все еще не верит в реальность происходящего, потому что поджимает губы и держится, чтобы вновь не разрыдаться, не выглядеть жалким в глазах альфы. — Не сдерживайся, — Намджун убирает спавшие на глаза золотые пряди, оставляя ласковый поцелуй на щеке, вновь в нее зарываясь носом, вдыхает сладкий запах малины, а следом чувствует влагу. — Почему ты плачешь, м? — тихо спрашивает, спускаясь к оголенному и слегка напряженному плечу, оставляя мягкий поцелуй, и гладит его, чтобы почувствовать расслабление под своими руками. — Тебе больно? — поднимает голову Ким, всерьез думая, что вредит младшему физически. — Да, — одними губами молвит, сильнее вжимаясь в торс альфы, лицом зарывается во влажную ложбинку на шее, а сам усерднее насаживается на член, срываясь на хныкающие стоны, переходящие в жалкое поскуливание. И Намджуна это так умиляет, он хрипло посмеивается и хочет подарить всю ласку и тепло, которое только может, отвечая на старания Чимина, быстрее проникая в его горячее нутро. Альфа укладывает младшего обратно на постель, а тот не дает отстраниться, полностью сковывая любимого конечностями. Ким ускоряет движения, стоны становятся все громче и громче, такими возбуждающе сладкими, а Намджуну они так нравятся. Чимин сейчас полностью открыт, не защищен, раним, но бесконечно счастлив. Это чувство вместе с близким к нему — любовью — переполняет, сводит с ума, заставляет плавиться в сильных руках, которые начинают сжимать хрупкую талию, впиваясь пальцами. Альфа чувствует скорую разрядку их обоих, потому движения становятся резче, голоса срываются, а тела выгибаются. Чимин с внезапным криком кончает себе на торс, становясь подобием дуги так, что Намджуну страшно — вдруг сломается. Он крепко удерживает сотрясающееся тело, изливаясь внутрь, а сам хрипло выдыхает, запрокидывая голову назад. Внутри каждый чувствует, как океаны, наконец, смешиваются, образовывая фиолетовую бесконечность, освещаемую серебром луны, которая может спокойно вздохнуть, зная, что эти двое справились. Чимин постепенно приходит в себя, обратно прикасаясь спиной к постели, опускает глаза с потолка на старшего. Намджун тяжело дышит, встречаясь взглядом с любимым, все еще крепко удерживая омегу за талию, вжимая в себя. И ему бы хотелось вечность вот так сливаться со своим ангелом в единое целое, но им не нужны пока очередные проблемы, они к ним не готовы. Альфа медленно выходит и слышит тихое шипение, чувствует впившиеся коготки на своей подкаченной, мокрой груди. Он падает рядом с Чимином и укладывает его бедро и руку на свое тело. — Намджун, я… — начинает омега, привставая с мужчины, чтобы взглянуть в его красивые, добрые и понимающие глаза. — Я тебя… — Знаю, тише, — альфа мягко улыбается, кивает и укладывает голову Пака на грудь, ощущая мягкость его волос, которые так полюбились. А Чимину приятно, что не приходится договаривать фразу, что любимый и так знает. Ведь омеге еще нужно научиться говорить эти слова, он еще в этом новорожденный, которому придется учиться ходить в мире чистой любви, искренности, уважения и понимания. — Прости меня, я виноват перед тобой, — продолжает омега, пальцами ведя по влажной груди. — Боясь тебя потерять, я совсем не подумал о твоих чувствах и желаниях. Я должен был прислушаться к тебе, дать время, оставив одного. — Если бы тебя не было рядом все это время — кто знает, может быть, мы бы действительно расстались. А твое присутствие путало мои мысли, но мое сердце тянулось к тебе. Не вини себя, малыш, — Намджун трепет Чимина за плечо, растирая его, чтобы успокоился и вновь не начинал свой поток слез. — Ты так много плачешь, — хмурится старший, обеспокоено поглядывая на омегу. — Прости, — улыбается младший, закусывая губу. — Но сейчас это было от счастья. Со мной такое впервые просто, я всю жизнь гнался за этим чувством, на самом деле, не зная, что оно из себя представляет, — как-то даже грустно становится обоим, из-за чего альфа ближе подтаскивает к себе младшего, вжимая в свое тело. — А ты, — Чимин опирается подбородком о грудь, поднимая глаза на задумчивое лицо. — Что ты чувствуешь сейчас? — Все еще смятение, но мне легче. Слишком много мыслей и переживаний, мои принципы… — Которые надо бы нахер послать, — усмехается Пак, неожиданно перебивая старшего. — Пока не могу, — отвечает усталой улыбкой. — Мы справимся, — уверенно заключает Чимин. — Я хотел спросить, мне не давало покоя это всю неделю, — приподнимается, задумчиво дуя губы, слыша мычание альфы. — Тот чай, почему ты его вылил? — Намджун напрягает извилины, потому что, честно говоря, был занят совершенно другими мыслями, а потом взрывается от смеха. — Чего смеешься? Это важно для меня, я сделал что-то не так тогда? — Нет, малыш, все было прекрасно, но тот чай я заваривал для Джина, когда у него были проблемы со сном. Он успокаивающий и усыпляющий, а мне, уж извини, тогда нужно было на работу, — Намджун щелкает задумчивого и такого забавного в эту секунду ребенка по маленькому носику, следом чмокая. — Вот нельзя было сразу это сказать, что ли? — бубнит омега, укладываясь обратно на грудь старшего. — Прости, пупс, — усмехается альфа, начиная оглаживать такое податливое и любимое тельце своими сильными руками. — Поспишь? — Без тебя — нет. Надоело, — хмурится Чимин без малейшего намека на шутку, ведь действительно сил больше нет оставаться одному. — Я рядом, теперь рядом, — нашептывает альфа, натягивая на них одеяло, когда замечает вздрагивающую от холодка спину, и оба проваливаются в сон.

***

Чимин паркует свою металлическую розу, переливающуюся в лучах закатного солнца возле особняка родителей, подмечая, что они уже тоже дома. Это лишь на руку младшему, ведь он хочет очень серьезно поговорить с ними. На омеге широкая рубашка Намджуна, которую он всеми силами пытался подпоясать, чтобы не выглядеть в ней мешком. А ноги обтянуты джинсами, в которых он и приехал неделю назад к альфе. Чимин выпрыгивает из машины, быстро блокируя ее и срываясь к входной двери. У него отличное настроение, которое он очень не хочет портить. Эта ночь была прекрасной во всех смыслах. Сейчас младший в последнюю очередь думает о сексе, хотя и он был неплох. Омега улыбается своим мыслям и машет ладошкой охране, а следом и прислуге, встречающей его у входа. Работники переглядываются и отбегают в сторону, боясь, что Пак сошел с ума. — Отец, папа! — кричит Чимин, осматривая комнаты, прихватывая яблоко из корзинки на журнальном столике у входа. — В столовой, — отвечает Чонсу, а сам встает из-за стола, чтобы встретить сына. — Дорогой, я так соскучился, — омега укутывает в свои теплые объятия, утыкаясь носом в плечо младшего. Чимин немного робеет от таких ласк, поглядывая на хмурого отца, что так и сидит, не сдвинувшись. — Где же ты был? — Чонсу берет в свои ладони лицо сына, с заботой в глазах смотря на него. — Это сейчас не имеет значения, пап, — младший аккуратно снимает с себя руки родителя и ведет обратно к столу, помогая сесть. — Мне нужно с вами поговорить, и да, отец, это срочно и важно, — словно мысли Енджуна читает, опередив его. — Говори, раз важно, — усмехается альфа, надменно глядя на сына, вставшего у середины стола, с надеждой смотрящего на родителей. — Я хочу поступить в медицинский, — уверенно заявляет омега, закусывая губу, когда папа давится соком, а отец лишь выгибает бровь, смотря на ребенка, так, словно он идиот. — Ну и зачем же, позволь узнать? — вздыхает Енджун, понимая, что это очередная прихоть их ветреного мальчика. — Чтобы помогать людям и унаследовать твой бизнес потом, — сдувается уверенность Чимина, от чего тот уже тише заявляет это. А отец лишь пару секунду смотрит на сына, надеясь услышать еще больший бред, и взрывается от смеха, совсем притаптывая им только поднявшиеся крылья омеги. — Малыш, иди к себе лучше, — даже Чонсу пытается держаться, чтобы не засмеяться, мягко улыбается и показывает в сторону двери. — Перестаньте! Я серьезно! — Чимин, мы говорили уже об этом, ты отказался от моего предложения ровно в тот момент, когда выбрал дизайн, — устало потирая лоб, вновь объясняет очевидные вещи Енджун. — А теперь соглашаюсь, — насупившись, бурчит младший. — Иначе кому ты собрался отдавать его? — Твоим детям или Чонам продам, — пожимает плечами альфа, складывая руки на груди, и откидывается на спинку стула. — Я твой сын, и эти клиники мои по праву! — взрывается омега, ладошкой ударяя о стол, случайно задевая корзинку с хлебом, что теперь летит на пол. Прислуга подбегает, чтобы убрать, а Чимин забито смотрит на них, пытаясь помочь. — Простите, я не хотел. — Мистер, не нужно, — щебечет молодой омега, прибирая и убегая прочь. — Запомни, Чимин, у тебя ничего своего нет, — отец медленно поднимается со своего стула, удерживая злость внутри. Для сына ему ничего не жалко, вот только открытую наглость младшего он не потерпит. — Мы с твоим папой пахали на все, что тебя окружает, — глазами обводит стены дома, опираясь о стол ладонями, подаваясь вперед. — А что сделал ты, кроме клянченья шмоток и денег с меня? Только и можешь, что таскаться по альфам, — усмехается Енджун, прекрасно чувствуя смешанный запах Чимина. Однако настроение младшего все ближе и ближе опускается ко дну, а белоснежные крылья амбиций с хрустом ломаются, небрежно опадая. — Вот, значит, какого ты мнения обо мне? — грустно усмехается младший, опуская голову. — А разве ты это скрывал? — искренне удивляется альфа. — Я просто не хочу больше так жить, хочу быть полезным, хоть что-то представлять из себя, — тускло молвит Чимин, закусывая губу, чтобы вновь не разрыдаться от разрушающей его боли. Ему опять нужен его любимый, который согреет под своим боком, успокоит и скажет, что любит. — Зачем? — язвительная усмешка. — Ты вырос содержанкой — ею и будь. Успокойся и наслаждайся жизнью, а альфы сделают все за тебя, — отмахивается старший, вновь садясь на свой высокий стул, решая продолжить ужин. — Но я хочу быть как папа, — бубнит Чимин, шмыгая носом, и поднимает глаза на Чонсу, которому в этот момент так обидно за сына. — Скажи, отец, встав перед таким омегой, как папа и таким, как я, кого бы ты выбрал? Красивую содержанку или того, кто бы удивлял тебя своими достижениями и умом? — Ни первый, ни второй. Я всегда выбираю только твоего папу. — Значит, ты считаешь его глупым? — Я считаю его своим супругом, тем, кто безумно красив и блестяще умен. — Дорогой, — тает Чонсу, расплываясь в смущенной улыбке, даря воздушный поцелуй своему альфе, что отвечает такой же нежной, влюбленной улыбкой. — А чем тогда я хуже? Я тоже бы мог, — шепчет совсем потускневший Чимин. — Все, иди к себе. Я больше не хочу ничего слышать, — отмахивается Енджун, возвращаясь к своей запечённой рыбе. — Не хочешь слышать, — усмехается омега, следя за движениями отца. — А я больше не хочу быть твоим сыном! — внезапно кричит так, что каждый находящийся в этой комнате желает закрыть уши, чтобы не оглохнуть. Чимина срывает, вновь текут беспрерывные слезы, а лицо багровеет. — Ты достал меня! Я не хочу жить с тобой в одном доме! Надоело, что ты относишься ко мне как к вещи! Думаешь, у меня не получится?! — безумно усмехается младший, уже у выхода в гостиную разворачиваясь к отцу. — Хотя, знаешь, мне плевать, что ты там думаешь, пошел ты нахер, отец! — Собирай свои шмотки и выметайся из моего дома! — подпитываемый злостью сына срывается на грозный бас альфа, а Чонсу вновь страшно, что его любимые люди не могут ужиться. — Ах, да, они же тоже мне принадлежат, как и ты! — Енджун! — подскакивает Чонсу, упрекающе смотря на супруга, а сам бежит вслед за младшим. — Солнышко, я прошу тебя, не горячись так, — синеволосый омега забегает в комнату ребенка, который начал собирать все необходимые вещи в брошенный на кровать чемодан. — Пап, отстань, — воет младший, шмыгая носом. — Ну зачем тебе этот медицинский, а? — бегает хвостиком за Чимином, убирая вещи из чемодана обратно на кровать. — Это из-за того альфы? — неуверенно интересуется Чонсу, своими словами останавливая сына посреди комнаты с горой одежды. — Какая разница? — бубнит младший, продолжая собираться. — Ты любишь его? — Пап, я не хочу об этом сейчас говорить, — замучено тянет Чимин, шмыгает и пытается придавить вещи, чтобы закрыть чемодан. — И, вообще, его Намджун зовут, а не «тот альфа», — бросает детский обидчивый взгляд на папу и идет к косметике на столе. — Красивое имя, — пытается сгладить напряженный момент Чонсу, делая комплименты в первую очередь именно сыну, ведь про его возлюбленного говорят сейчас. — Он тоже красивый вообще-то, — продолжает смешно дуться Чимин, аккуратно упаковывая косметику и украшения. — Безусловно, — по-доброму смеется старший. Чонсу понимает его, ведь сам таким был в молодости. Он все еще помнит, как Енджун пытался сделать из него домохозяина, когда они узнали о беременности омеги. Тогда он тоже бастовал, сопротивлялся и в итоге добился своего. Вот и в сына он верит. Чимин кидает чемодан в багажник своей машины, а вторую сумку укладывает на пассажирское сиденье, разворачиваясь к папе. — Ты хоть звони мне, я помогу. — Чтобы ты отцу все сливал? Нет, спасибо, — закатывает глаза младший. — Да и вообще, я съезжаю от вас не для того, чтобы продолжать жить за ваш счет, но уже на расстоянии, — и в этот момент он видит, как за спиной, из особняка выходит Енджун, внимательно следя за омегами. — Все, я поехал, не выдержу больше его этот взгляд. — Стой, — Чонсу дергает за руку младшего, не давая уйти. — Ты любишь его? — незаметно кивает в сторону супруга, обеспокоенно смотря на сына. — Конечно, люблю, — вздыхает Чимин, опуская голову, и пинает гравийные камешки. — Только ему это не обязательно передавать, — грозит пальцем перед лицом старшего. — Хорошо, — смеется Чонсу, обнимая ребенка на прощание, а с души камень спадает. Он ведь действительно иногда думает, что они ненавидят друг друга, хоть и чувствует между ними близкую связь. Чимин, закусывая губу, смотрит на отца и садится в машину, так и не сказав ни слова, не кинув прощального жеста: слишком зол на него, но Енджун понимает, хоть точно так же пылает в гневе на сына. И вот Чонсу пытается не разреветься, когда машина с каждой секундой отдаляется, а на плечи ложатся теплые, родные ладони. — Он стал взрослым, — заключает Енджун и ведет супруга обратно в дом. И вот, через двадцать минут младший оказывается вновь перед дверью в теперь уже хорошо знакомую квартиру, мнется, не зная, как Намджун отреагирует. Они ведь не обсуждали переезд, а больше Чимину некуда пойти. В квартиру к Чонгуку он больше никогда не ступит ногой, а жить в особняке Чонов — он не самоубийца, оттуда нормальными не выходят. А теперь, когда Пак жмет на дверной звонок, сердце начинает отбивать ритм, который совсем не нравится младшему. — Приютишь бездомного? — ляпнув, как-то глупо улыбается омега, прижимая ручку чемодана к себе, и дергает вторую тяжелую сумку в руке, которая соскальзывает с пальцев. Намджун опирается головой о железную дверь, тяжело вздыхая. Нет, этого они точно не планировали. Альфа тянется к вещам Чимина и заносит их в квартиру, закрывая за младшим дверь. Конечно, приютит, разве позволит он своей любви скитаться по улицам опасного города?

***

Шум душного клуба так раздражает сейчас. И зачем Намджун притащил Хосока сюда? Зачем Хосок согласился вообще? Вся эта толпа безликих для альфы становится такой бесящей. Омеги пытаются рассмотреть его, делая вид, что абсолютно не заинтересованы, а альфы вокруг настолько пьяны, что даже не понимают, кто перед ними — плевать, кого соблазнять. Вообще-то Чон ненавидит клубы, несмотря на то, что они часто выступают в них. Но весь этот мрак, разбавляемый софитами, вся эта похоть, шум, сотни незнакомых тел, прижимающихся к нему — это просто не его. Да и музыка в таких заведениях заставляет выворачивать внутренности наружу от тошноты. Но уговоры, или лучше сказать, настаивания Намджуна вынудили альфу быть сейчас здесь, ютиться на широком и мягком диване за столиком в дальнем углу, просто потому что некомфортно. Хочется обратно на улицу, к звездам, к свежему потоку воздуха, к свободе. Хочется к Юнги. Как же хочется в их квартирку, прижать сопротивляющегося котенка к себе и никогда не отпускать, а потом чувствовать, как его тело только сильнее льнет к ласкам, продолжая бубнить и просить отпустить. Хочется покоя, но Намджун убедил, что напиться тоже неплохая идея. Вообще-то Кима совсем не устраивала та перспектива, что друг скитается, а второй и вовсе неизвестно где, неизвестно что делает, ведь связаться с ним никто не может. И потому альфа решил начать с простого — отвлечь Хосока, ведь он ближе сейчас, с ним проще. Поговорят — и у Чона мозги на место встанут. Юнги никого никогда не слушал, Намджун просто не справится с ним, а вот Хосок — да, но сам пока не понимает этого. — А это обязательно? — морщится младший, когда к столику приносят поднос с таким количеством выпивки, что печень уже готова отказать. — Не ной, — закатывает глаза Намджун, отдавая рюмку с сине-красной жидкостью другу. — Вернешь ты свою язву. Нормальные люди от них обычно избавляются, а ты, видимо, мазохист, — усмехается и чокается, выпивая до дна. Хосок морщится, закашливаясь, словно от лавы обжигающей, которая царапает горло. Первая и последняя рюмка — это вновь не его. — Он больше не отвечает мне, — тускло заявляет альфа, опускает локти на разведенные колени, а взгляд замирает на одной точке. — Слушай, — Намджун, отвлекшийся на фото, присланное Чимином, на котором видны только ноги в ванной и надпись «Без тебя тут больше места», усмехается и откидывает телефон на диван. — Вы с Юнги с самого детства, сомневаюсь, что он вот так просто сможет оборвать с тобой связь. С нами, — показывает на себя пальцем, имея в виду и Джина тоже. — Это не тот Юнги, что был раньше. У него сейчас трудные времена, он взрослеет, меняется, — продолжает настаивать на своем Хосок. — Короче похер, мы ведь сюда набухаться пришли? — неожиданно бодрится младший, смотрит на полный поднос выпивки и жалеет вообще о том, что согласился. Просто не хочет портить Намджуну настроение своими проблемами. — Лучше расскажи: с тем блондином у вас серьезно? Это из-за него-то ты расстался с Джином? — старший слышит нотки сомнения и насмешки в голосе альфы. — Я понимаю, что вам всем он не нравится, да и не обязан нравиться, но все, чего я от вас прошу — уважайте мой выбор, — спокойно просит Ким, откидываясь на спинку дивана. — Да, он мне нравится, и ты знаешь, я бы не начинал с абы кем отношения. Он не лучше и не хуже Джина. Он просто такой, какой есть. И многое меня в нем не устраивает, но менять в нем насильно что-то я не собираюсь. — Я тебя понял, это твоя жизнь, но учти, если тебе будет становиться хуже с ним, если вновь ты впадешь в депрессию, то мы тебя за уши оттянем, — предупреждает младший, оборачиваясь на подошедшего незнакомого альфу лет сорока. — Добрый вечер, — слегка поклонившись, мужчина присаживается недалеко от Намджуна, а тот получает вопросительный взгляд от друга. — Это экономия времени называется: и тебя развлечь, и делами заняться, — пожимает плечами Ким, отвлекаясь на разговор, как оказалось, с продюсером одной из крупных компаний. Хосок закатывает глаза и, когда ему наскучивает болтовня альф, он решает потолкаться между толпой, пытаясь понять, почему им так нравится друг о друга тереться под хреновую музыку. И за такие мысли танцующие люди будто специально выталкивают его к барной стойке, не желая перенимать это мрачное настроение от альфы, который так и давит окружающих своей тоской. Нет, это точно не его место, ему здесь некомфортно, хочется домой, и если не к Юнги, то хотя бы к тишине, в которой он смог бы думать об омеге. — Чего налить? — спрашивает протирающий стеклянные бокалы бармен. — Не пью, — отмахивается Хосок, разворачиваясь спиной к стойке, опираясь об нее локтями. Весь этот бессмысленный океан красивых, но безумно опьяненных и похотливых людей раздражает. Раздражает, что все они могут расслабиться, забыть о проблемах, а Хосок не может. Завидует. Как же ему хочется отпустить себя, не думать о Юнги хотя бы секунду, потому что, когда он поворачивает голову в сторону, то замечает, как какой-то альфа прижимает омегу спиной к стойке, пытаясь соблазнить. И все, о чем Чон сейчас думает, это то, что у малыша такие же красивые кудряшки, как у Мина. И вновь альфа внутренне рычит — бесит видеть везде его. Почему не может просто оставить в покое? Почему Хосок не может быть счастливым, как Юнги и планировал? Не может. Все потому, что теперь омега с уникальными кудряшками разворачивается лицом к бару, опираясь своими длинными пальцами, и откидывает голову на плечо незнакомца, которого подцепил из этого мерно двигающегося океана. Хосок вновь самому себе усмехается, на этот раз точно не веря, что там стоит Юнги. А ведь стоит. Призывно открывает кукольные губы, тяжело дышит, прикрыв глаза, закидывает руку назад на затылок незнакомца. И чем чаще становится его дыхание, тем сильнее разгорается пожар внутри Чона. Это Юнги? Это его Юнги, прижимается к другому альфе, что лапает его чистое ангельское создание. Чистое разве? Разве ангелы, держа на сердце одного, позволяют прикасаться к себе другим? Мин и не был ангелом, а после того телефонного разговора решил, что так ему будет проще забыться, проще превращаться в бесчувственную тварь, которой плевать на всех, и, в первую очередь, на себя. Или только делает вид, что плевать. Ведь пока он стоит и чувствует возбуждение незнакомца, зарывается пальцами в его затылок, пытается всеми силами представить любимого, представить его шелковистые волосы, его сильное жилистое тело. Пытается обмануть себя. А вот Хосок теперь окончательно понимает, что это не мираж. Это его блядский Юнги. Чон срывается в сторону пары, всеми силами держась, чтобы не наделать глупостей. Он на грани. Никто не имеет права прикасаться к его мальчику, тому, кого он растил, воспитывал. Кому принадлежит сердце альфы. — Мы едем домой, — шипит Хосок, выхватывая из чужих лап опешившего Юнги, и ведет в сторону выхода. — Ты не попутал? — альфа пытается вернуть свою драгоценность на одну ночь — зря. Чон очень не хотел срываться, но картинка перед глазами все еще стоит. Видит, как эти же руки трогали его ребенка. Но теперь эти руки с хрустом выворачиваются, а незнакомец вскрикивает так, что почти музыку заглушает. — Блять, Хосок, ты ебанулся! — кричит Юнги, пытаясь помочь невиновному, но его за талию оттаскивают, вынося из клуба. — Какого хрена?! Отпусти меня! — Лучше заткнись, — шипит альфа, ведя к машине на парковке, каждый раз сильно дергая за хрупкое запястье, когда младший упирается ногами в землю и пытается сопротивляться. Хосок заталкивает омегу в машину, пристегивает ремень и блокирует дверь, не давая возможности выбежать. — Выпусти меня, — стучит по стеклу, оборачиваясь на усевшегося рядом альфу, прожигая злым взглядом. — Сколько их уже было? — сквозь зубы выговаривает Чон, сжимая в руках руль, выезжая на главную трассу. — Кого?! — злится, а у самого губы от обиды и страха дрожат. Он, отстегнув ремень, развернулся всем телом к Хосоку, вжимаясь в дверь, чтобы случайно не попасть под горячую руку. — Тех, кто тебя трахает! — рычит альфа, ударяя о руль ладонью, переводя взгляд с дороги на младшего. — Ни одного, ясно тебе?! Это была моя третья попытка хоть с кем-то переспать, я думал, мне станет легче. Но я не могу, просто не могу. Каждый раз сбегал от них, — срывается на отчаянные слезы и кашель Юнги, а самому, на самом деле, так стыдно перед старшим. Он ведь всегда видел в нем человека, который никогда бы на такое не пошел. Омега презирает связи на одну ночь, но искренне верил, что так сможет навсегда забыть о Хосоке, заглушить эту боль от расставания с любимым мужчиной, связь с которым явно никогда не была случайностью, не имела срока. Они навечно были друг с другом связаны, вот только пытаются отрицать это. — Блять, Юнги, — тяжело вздыхает альфа, тянет руку к младшему и притягивает того к себе на плечо. — Посмотри на себя. Как ты выглядишь? — упрекает, но не его, а себя. Вновь недоглядел, вновь оставил ребенка без присмотра. На Юнги расстегнувшаяся прозрачная черная блузка и кожаные джинсы, обтягивающие его тощий, но такой аккуратный зад. На щеках следы яркого макияжа — потек от слез. Но важнее всего — запутавшийся, испуганный котенок где-то внутри, который, думая, что спасает, делал лишь больнее и себе, и Хосоку. Хотел проявить заботу, но не умеет. Старший с самого начала постоянно был рядом, поддерживал, любил, а Юнги ничем таким не может похвастаться. И даже не понимает, что альфа не просит этого, просто хочет, чтобы омега, наконец, позволил быть рядом, ласкать, топя в своей любви. И заходя в их квартиру — дом, в котором им всегда так спокойно и хорошо, особенно вместе, Хосок окончательно понимает, что Юнги просто маленький лгун. Не любит, не хочет быть с ним — все это просто неудачная попытка соврать и скрыть истинные чувства. Вот только одного альфа не понимает: зачем скрывать? Не догадывается, что Мин просто боится признаться, боится, что его отвергнут, посмеются над чувствами. Но разве Чон может так поступить с ним? Разве может сделать больно? Никогда. Уж лучше вечно получать наказание розгами за такое, чем разбить хрупкое сердце своего безгранично сильного императора. — Не нужно было тебе приезжать, — Юнги впивается взглядом в пустые коробки из-под еды, которые так и не возникло желания выбросить, а на душе паршивее становится. Никогда Хосок не позволял себе так запускать их мир, а омега чуть не разрушил. — Я так понимаю, еще немного и я бы тебя вообще не спас, — альфа поднимает одну из картонок, поворачиваясь к любимому. Не про еду ведь даже говорит. Да, Хосок против такого питания, но не менее важно ментальное здоровье младшего, которое уже на грани, ткни и окончательно взорвется под напором боли и непонимания. Альфа принимается за уборку, не желая трогать младшего — ему не до осуждения и ругани сейчас. Он просто стоит, съежившись, и тихо плачет, стараясь не шмыгать, чтобы Хосок не услышал. В этот момент он любит. Любит вот этого глупца, который всегда готов возвращаться к Юнги, что бы тот не натворил. Всегда Чон задвигает собственные обиды куда-то далеко и принимается помогать младшему, поддерживать, пропускать через себя все, наплевав на собственные чувства. Омега намусорил — альфа убирает, чтобы его мальчик жил в чистоте, комфорте и уюте. И дело ведь не в этих дурацких картонных коробках и пустых бутылках. Юнги ведь и Хосока испачкал, но тот лишь отряхнется, почистит омегу и дальше поведет по пути принятия себя, любви к себе. — Я л-люб… — всхлипывает младший и тянется к альфе, падая щекой на его сильную спину, а руки кладет на грудь, чувствуя желанное тепло. — Юнги, — выдыхает заветное имя старший, откидывая в сторону картон, и медленно разворачивается к любимому. — Я виноват перед тобой, — эти блестящие, почти детские глаза, так сильно слезятся, сжимают сердце Хосока, заставляют прижать омегу к себе, срывающегося на громкие рыдания куда-то в грудь альфы. — Ты просто запутался, я понимаю. Не вини себя, я помогу, не бойся, — нашептывает старший, покачиваясь из стороны в сторону, убаюкивая своим голосом. Юнги аккуратно выбирается из кокона, чтобы взглянуть на любимого, а потом не сдержаться и прильнуть к таким желанным губам, с удовольствием отвечающим. Хосок будто успокоение находит в этом поцелуе, ведь не он за ним потянулся, не он сейчас так грубовато сжимает губы, не он так отчаянно прижимается. Юнги любит, без слов, без возможности признать, но это чувство сильнее его принципов и страхов, оно больше не может сидеть глубоко внутри, беспощадно вырывается наружу. Но в момент, когда Мин пытается снять с альфы куртку, когда тянется к вороту шелковой рубашки, чтобы расстегнуть ее, Хосок мычит в поцелуй, пытаясь мягко отстранить от себя младшего, который, кажется, обезумел от своей любви. Вновь не понимает рамок. — Юнги, нет, — крепко сжимает ладони омеги на своей рубашке, не давая больше себя целовать. — Остановись, — и, только когда младший не понимает, продолжая лезть, Хосок перехватывает его под ягодицами и тащит в ванную комнату. — Что ты делаешь? Разве ты не этого хотел? — в непонимании возмущается младший, оказываясь развернутым к зеркалу над раковиной. — Во-первых, мне противен запах того альфы на тебе, — Чон включает воду и рывком расстёгивает блузку на Юнги, откидывая ее в сторону, а позже за шею наклоняет над раковиной. — Во-вторых, извини, малыш, но ты выглядишь как маленькое чудовище, — держится, чтобы не засмеяться, получая пинок по икре. — Не дергайся, — сильнее сжимает пальцами шею, как ребенку, начинает смывать всю черноту, стекающую по стенкам раковины. — Хватит! — захлебываясь, скулит младший, начиная вырываться. Чон приподнимает его, замечая красные, но уже красивые, чистые глаза, искусанные мокрые губы и тяжелое дыхание. — Ну, все, не дуйся, язвочка, — альфа быстро чмокает в кукольные губки и тянется к полотенцу, и только пытается вытереть несмышленыша, как тот резко отталкивает и падает над унитазом, выворачивая свои внутренности. — Блять, малыш, — тяжело вздыхает Хосок, присаживаясь рядом с омегой, поглаживая дрожащую спину. — Сколько же ты выпил. — Заткнись, хватит причитать, — заикаясь, шипит Юнги, зло глядя на альфу, и выхватывает протянутые бумажные салфетки. Хосок помогает встать младшему и дает опереться о стиральную машинку, пока сам расстегивает его джинсы. — Я сожгу эти тряпки, — злится Чон, чувствуя чужой природный запах вперемешку с отвратительным парфюмом. — Они брендовые вообще-то, — как-то наплевательски отвечает Юнги, пожимая плечами. — Как будто мне не похуй, — наигранно широко улыбается старший, разворачивая омегу к себе спиной, оставляя полностью обнаженным. Мин застывает, ощущая кожей на спине и ягодицах горячее тело альфы, что трется раздражающей тканью о чувствительного в этот момент младшего. Хосок пальцами тянется к застежке чокера, усмехаясь. — Понятно, почему ты с другими не мог переспать, посмотри, как у тебя встал. Течешь только от того, как я к тебе прижимаюсь? — издевается, специально не спешит снимать украшение, оглаживая подушечками пальцев тонкую шею, и замечает, как по телу Юнги проходит дрожь. Хосок припадает к острому плечу губами, зацеловывая его, чувствуя скованность в чужом теле. Он перехватывает Мина за впалый живот, крепче вжимая в себя, и ведет к душевой, натягивая пальцами края чокера, что перекрывает кислород омеге. — Хосок, пожалуйста, — забито скулит Юнги и хватает старшего за бедро. — Я трахну тебя, не переживай, — томно шепчет в самое ухо омеги, толкая под душ, специально включая кран с холодной водой. — Но сначала освежись, — смеется, играя бровями, когда слышит вскрикивание. — Сука, Хосок, ты сука! — омега разворачивается к кранам, пытаясь включить горячую воду. Юнги, замечая, что альфа начинает отходить в сторону, тянет его за рубашку, затаскивая под теплые струи воды. — Я тебе член откушу, понял? — уже более спокойно, в самые губы, довольно тянет младший, когда видит злость Хосока, который морщится от того, как одежда начинает противно прилипать к коже. — Не откусишь, — бубнит Чон, снимая с себя ткани, выкидывая за пределы душевой, закрывая дверь кабинки. — Ведь любишь его ты так же, как и меня, — самодовольно скалится, оказываясь припечатанным к кафельной стене. — Заткнись, — Юнги удобно устраивается на коленях, ведя руками вдоль напряженных бедер старшего, облизывается и мучительно медленно тянет языком по привставшему члену хрипло простонавшего Хосока. Пусть бьется в агонии, пусть скребется о стену — омега хочет маленькой мести, потому так долго, сантиметр за сантиметром заглатывает возбужденный орган. — Руки убрал, — моментально отстраняется, когда альфа вцепляется в волосы возлюбленного, а Чон слушается, ведь знает, что через несколько минут припечатает этого паршивца к ледяной стенке и больше не будет так добр с ним. А Юнги и не просит, он хочет, чтобы их нити вновь завязались узлом, но на этот раз вечным. Он жаждет слиться в потоке обжигающей воды, горячего тела, которое пристраивается позади, все-таки нежно оглаживая молочные ягодицы своего хрупкого мальчика. Что бы Хосок не говорил, никогда не сможет сделать больно своему императору — ни словом, ни действием. Так мягко входит в податливое тело, закатывая глаза от любимого протяжного стона. Альфа кладет руки на грудь младшего, чтобы тот не опирался на холодную стенку, чтобы чувствовал любимые шершавые, но такие теплые ладони. Руки, которые всегда будут ласкать, согревать, тянуться к омеге, даже если обрубить их. А Юнги в этот момент полностью соглашается с Хосоком — никто не может заменить любимого. Он уникален, он особенный, он идеальный. Ведь только он сможет любить вот так — трепетно, отдаваясь без остатка, готов разбиваться рядом с ним. Только Чон способен отправлять в мир сладкой неги, кутать собой, когда Юнги откидывает голову на плечо, словно кукла, повисая в сильных руках, потому что доверяет. Хосок разворачивает младшего к себе, поднимая за ягодицы и вновь аккуратно входит, слыша стон, который омега пытается скрыть, кусая за плечо. Но альфа лишь по-доброму, так хрипло смеется, успокаивая этим Юнги, который готов теперь вечность отдаваться этим рукам. Эти руки никогда не откажутся от него, никогда не бросят и никогда не обидят. Омега думал, что сможет сделать старшего счастливее, если оставит его, верил, что другой подарит столько любви, сколько Мин не умеет. Но теперь, он хочет включить эгоизм и забрать себе полководца, управляющего не армией, а сердцем. Никому не отдаст это сокровище, пусть и понимает, что недостоин. Будет тянуться к нему, будет исправляться, будет лучшим, просто потому что сам хочет, просто потому что верит, что так принесет счастье обоим. Но будет ли это эгоизмом, если Хосок и сам никуда уходить не собирается? У него есть только один император, других не признает. И когда альфа ускоряется, то слышит скулеж, переходящий в вой. Он так трепетно прижимает к себе драгоценное создание, так ласкает, оставляя короткие поцелуи на содрогающихся в оргазме плечах. Юнги сжимается, заставляя Хосока утробно прорычать и кончить вовнутрь, образовывая болезненный узел. И пусть омега понимает, что ничего это не даст, пусть именно из-за этого они и расстались. Но теперь узел создается где-то на ментальном уровне, в их сознании, он крепок и вечен. Альфа ставит младшего на пол душевой и пытается как можно скорее его обмыть, почистить, пока тот всеми силами держится, чтобы не уснуть, а так хочется. Хочется упасть в объятия своего мужчины, зная, что они будут мягкими, согревающими, зная, что точно поймают. Хосок старается не смеяться с такого милого, непонятного бурчания над ухом, выключает воду и вновь позволяет сцепить конечности омеги на своем теле. Ванная комната встречает холодком, который контрастирует с паром, выходящим из душевой, потому, чтобы его ребенок не хныкал опять, альфа накидывает на спину большое вафельное полотенце, вытирая кожу. Он тащит Юнги в спальню наверху и очень надеется не наступить на какую-нибудь бутылку, ведь в его руках хрустальное создание, которое нельзя уронить даже ценою собственной жизни. И теперь, укладывая омегу на постель, подпирая со всех сторон тонким одеялом, Хосок понимает значение слова счастье. Это ведь даже и не слово, а конкретный человек, что находясь в тепле, все равно тянется к горячей груди альфы. И Чон готов все простить этому забавному коту, мерно посапывающему, ведь для него обида и Мин Юнги — слова несовместимые. А вот любовь и счастье — точное описание маленького, капризного владыки сердца.

***

Вот уже неделю Тэхен живет в доме Марина и Богома. И по какой-то неведанной причине под крышей абсолютно незнакомых людей, находясь в чужой стране, он ощущает больше покоя и беззаботности, чем там, где оставил свое сердце. Омега даже на мгновение загорается маленькой надеждой на то, что сможет обрести здесь новое. Он хочет верить в то, что жизнь у него изменится, вот только разберется окончательно с Чонгуком, его семьей и с Богомом, который в эту секунду смотрит с таким презрением на него. Пожалуй, единственный человек, который заботит Кима больше, чем возлюбленный — это напыщенный индюк, сидящий с ними за одним столом, завтракая. — Тебе уже лучше, Тэхен? — отвлекает от гляделок детей Марин, намазывая пасту из морепродуктов на кусочек багета, подсовывая его на тарелку к омеге. За эту неделю он так устал каждый раз разнимать младших, которые, видимо, не собираются даже уживаться под одной крышей. Каждый вечер он слушал нытье сына, который хвостиком ходил за ним совсем как маленький, упрашивая выгнать Тэхена. А каждое утро, когда Богом уезжал в город или предпочитал занятия йогой на пляже, омега, помогая с уборкой по дому Марину, спрашивал, когда он может уехать. И вообще-то старший не держал его, но так не хотелось куда-то отпускать, подвергать возможной опасности, потому он просто отмалчивался, будто пропуская вопросы и нытье детей мимо ушей. — Я просыпаюсь в прекрасном здравии, Марин, пока не встречаюсь с этим в коридоре, — натягивает наигранную улыбку Тэхен, не показывая на того, о ком говорит — все и так понимают. — Так может, будешь сидеть всю жизнь в своей комнате? Или лучше не просыпайся, — складывая на стол локти, Богом опирается и подается вперед, внимательно разглядывая нахмурившееся лицо, владелец которого даже голову не хочет поворачивать в сторону альфы, продолжая смотреть на Марина. — А может, ты лучше пойдешь утопишься? — с такой милой и фальшиво дружелюбной интонацией тянет младший, переводя глаза на океан за большими окнами. — Пожалуй, так и сделаю, — Марин, до этого делающий вид, что ничего не слышит, аккуратно дотрагивается локтя сына, когда замечает, как тот багровеет. Богом отвлекается на папу и решает просто выйти из-за стола. — Спасибо, что испортил аппетит, — шипит альфа, наклоняясь над ухом Тэхена, нервно кидая рядом с его рукой тканевую салфетку, а тот от неожиданности вздрагивает, закатывая глаза, и провожает испепеляющим спину Пака взглядом. — Не бери в голову, — мягко улыбается Марин, в надежде успокоить омегу. — Еще чего, — фыркает, взмахом головы надменно убирает пряди волос с глаз. — Пусть обижается, раз он такой глупый ребенок. — Однако он первым решил это прекратить, — Ким слышит легкую насмешку и замечает эту намекающую приподнятую бровь. — Он просто слабак, — омега откусывает намазанный пастой кусочек хлеба, признавая насколько это вкусно. — Когда Вы расскажете дальше? — Когда ты отдохнешь и наберешься сил, — спокойно отвечает Марин, берет открытую книгу со стола, утыкаясь в нее, тем самым давая понять, что разговор окончен. Омега, прося сделать что-то с Богомом, вскользь постоянно спрашивал и об истории старшего, желая поскорее все разузнать и решить проблему с Чонгуком. Но Марин не спешил хоть что-то ведать младшему по ряду причин: сейчас младший не готов, он слишком устал, ему нужны силы как минимум для собственной нормальной жизнедеятельности и хорошего развития плода. Да и омега не может вот так сразу выложить всю свою душу. После того вечера Марин вновь засыпал в слезах, чувствуя успокаивающие объятия сына, который всю ночь не отходил от него. Не так просто вернуться в Ад, не так просто ведать о нем, не так просто все это испытывать вновь. Он сбежал, страдал, было больно, но теперь спустя столько лет, когда он научился нормально жить, почти не чувствовать изрезанной души, которая уже не кричит, она хрипит, срывая последние связки, ему вновь приходится возвращаться в тот дом, в те мрачные стены, пропитанные его воплем. Не так просто вновь видеть по ночам стоящего в его комнате монстра в темном углу, не так просто справляться с накатывающей истерикой и умолять не трогать. Не так просто Богому каждый раз прибегать в комнату к папе и просить не расцарапывать свои руки, крепко удерживая, не давая вредить себе. И не так просто ему держать в себе этот беснующийся пожар, рождающий желание мстить, сорваться прямо сейчас в тот особняк и заставить монстра харкать кровью, жалобно скулить. Но альфа пообещал не трогать, не понимает зачем, не понимает, для чего Марин спасает, но не лезет, а лишь безмолвно, сидя у постели папы, прижимает к себе, даря покой. — Помогите Чонгуку, — вдруг отчаянно шепчет Тэхен, не желая сдаваться. — Единственный, кто может ему помочь, сейчас просит помощи у меня, — грустно усмехается старший, откладывая книгу. — Но я не знаю как, у меня не получится. — Ты уже все правильно сделал — использовал вашу любовь. Тэхен, ты его слабость, сила, его жизнь и ты же его погибель, — Марин тянется к ладони младшего, сжимая ее. — Там, под оболочкой дьявола, сидит твой настоящий Чонгук. В свое время я побоялся это сделать. Знаешь, как с бомбой. Один неверный проводок или неаккуратное движение, и она неумолимо взорвется. И самое страшное — это ударная волна, которая могла задеть и моего сына. Я не мог так рисковать, но ты обязан попытаться. Ты сильнее и смелее, а еще тебя больше любят, чем меня когда-то, — тускнеет омега, опуская голову, пытаясь держать свои чувства под замком. — Тогда расскажите мне. Узнав, я точно буду уверен в том, что мне сделать, чтобы он не повторял ошибок отца, — Тэхен скидывает руку и хватается за запястье, неосознанно причиняя старшему боль. — Всему свое время. Сейчас это не главное, дай ему побыть без тебя, понять самому, — Марин аккуратно пытается отцепить чужую сильную руку, мягко улыбаясь младшему. — Но я не успею, он же может найти меня в любой момент! — вскрикивает Тэхен, подскакивая со стула. — Не найдет, — Марин осторожно поднимается, опираясь о трость, и начинает убирать со стола, складывая приборы и тарелки в посудомоечную машину. — С чего такая уверенность? — Тэхен помогает старшему, раскладывая продукты обратно по полкам холодильника. — Потому что Сынри не позволит ему, — хмыкает Марин, опираясь поясницей о кухонную тумбу. — Опять этот Сынри, — вскидывает руки Тэхен, тяжело вздыхая, и замечает, как старший тихонько смеется. — Ты должен извиниться перед ним, — омега смотрит в сторону окон, следя за тем, как Богом занимается йогой на пляже. — Это он должен передо мной извиняться, — опешив, дует губы Тэхен, прижимая руку к груди. — Ты так считаешь? — ведет бровью старший и, прихрамывая, идет к столу, чтобы вновь взять книгу. — Да! Он обидел меня! Между прочим, если Вы не забыли, я беременный, а он себя как ведет со мной? — Ох, дорогой, я прекрасно помню, что ты беременный, — смеется Марин, намекая на бурные гормоны младшего, которые особенно ярко проявляются прямо сейчас. Тэхен фыркает и помогает старшему расположиться на диване в гостиной. — Не хочешь извиняться, тогда просто поговори с ним — с тебя не убудет, — не просит, а как родитель приказывает, вновь утыкаясь в книгу. Тэхен закатывает глаза и выходит через задние двери дома на пляж, следя за Богомом. Тот, расположившись на коврике в позе лотоса, делает дыхательные упражнения, наслаждаясь видом бескрайнего моря, которое так и манит. Температура на улице не высокая, но позволяет альфе оголить торс и подкатить одну штанину широких спортивок. А вот Тэхен ежится, запахивая свою шифоновую накидку, а по оголенным бедрам в коротких шортах бегут мурашки. Кажется от ветра, но на самом деле от беспокойства, из-за того, что альфа вновь что-то ляпнет, а Киму потом ходить и обижаться, заниматься самокопанием, до конца дня сидеть не в духе, в конце концов. — Богом! — громко окликает Тэхен, проваливаясь ногами в песок, из-за чего только сильнее раздражается. А еще из-за того, что альфа молчит, и бровью не шевельнув, все так же сидит на коврике, вытянул спину и шею, а ладони положил на колени, закрыл глаза. — Я с тобой разговариваю, — несильно пинает голенью в плечо, не понимая, что нарывается в эту секунду. Одного только надменного голоса Богому хватает, чтобы начать полыхать в ярости. Но сейчас он медитирует, а значит, нужно успокоиться, несмотря на то, что покой и Тэхен — слова не стоящие в одном ряду. — Короче, Марин сказал поговорить с тобой, ты не хочешь, значит, я могу идти? Вообще-то Ким сейчас напоминает диковатого подростка, которого из-под палки заставили что-то делать. И только омега разворачивается, как вдруг ему в голову ударяют слова Марина о том, что Богом мудрее. Мудрее? Вот этот высокомерный альфа, который даже не реагирует? Нет, Тэхен не согласен, и он докажет как минимум самому себе, что слова старшего омеги — чушь. Младший разворачивается к альфе, секунду оглядев его, сильно толкает, что тот не удерживает равновесие и падает на бок. — Мудак, — бубнит омега и идет обратно в сторону дома. Богом тем временем медленно поднимается с коврика и прожигает Тэхена диким взглядом, мечтая убить уже эту бестию. Ему нужно успокоиться и желательно очень срочно, но то, как самодовольно Ким оглядывается, виляя бедрами, срывает все рычаги. Ким вздрагивает, когда Пак соскакивает с места и несется к нему, успевая поймать до того, как младший предпринимает попытки убежать. — Ты достал меня! Не понимаешь, что я могу тебя пристрелить, блядь ты такая?! — кажется, на соседнем пляже можно услышать этот рык дикого хищника. И любой нормальный зверек прижал бы ушки и делал бы все, чтобы его отпустили или поскорее съели, но не Тэхен — пантеры не знают страха. Лишь страх за своего ребенка. — Не трогай меня своими мерзкими лапами! — дергается в кольце сильных рук, шипя на старшего. — Отойди, ты сделаешь больно малышу, — пытается оттолкнуть от себя альфу, падая вместе с ним на песок. — Там еще никого нет! — хмурится раздосадованный глупостью Кима Богом. — Есть! Там мой сын, а ты его можешь убить! — вообще-то просто давит на жалость, чтобы избежать наказания за маленькую шалость. — И прекрасно, на одного Чона меньше будет, — фыркает Пак, пугая этими словами младшего. — Че вылупился? Раньше думать надо было, тупица, — и вот тут Тэхен не выдерживает, замирает в руках альфы, жалобно смотрит на Богома и срывается на громкие рыдания, кулачками ударяя по смуглой груди. — Ты сволочь, — тянет, захлебываясь в своих слезах, закрывая ладонями лицо. — Эй, не плачь, — пугается Пак, боясь, что действительно сделал больно. И вообще-то плевать Тэхену на эти оскорбления от незнакомого человека, просто, видимо, Марин прав — гормоны бушуют. — Сейчас же прекрати! — командует альфа, надеясь, что это произведет эффект, но Ким еще громче начинает рыдать, будто специально. Конечно, специально, пусть попереживает, что довел беременного омегу. — Монстр, — воет младший, добивая Богома. — Достал, — психует альфа, поднимается на ноги и тянет на себя омегу, закидывая его на плечо. — Что ты делаешь? — пугается и вмиг успокаивается великий актер, вцепляясь пальцами в широкую спину. — Топить тебя иду. — Что? Нет, перестань, я не хочу в воду, — дергается на плече, пытаясь сползти. Марин, услышав какие-то крики, плачь и ругань на улице, понимает, что дети вновь зацепились — видимо, отправить их поговорить было неудачной затеей. Судя по всему, они еще оба два обидчивых ребенка — один беременный, другой просто холерик. Он попытался поскорее встать с дивана, схватил трость и как можно быстрее пошел к задней части. И то, что он увидел, заставило его открыть рот в шоке и испуге, а трость сама по себе выпала из рук, что стали прикрывать лицо. — Богом, сейчас же отпусти его! — кричит старший, прихрамывая, идет по песку, чтобы остановить альфу. — Как скажешь, пап, — смотря через плечо, скалится и выпускает младшего, который падает в воду и начинает болтыхаться. Пак довольно ухмыляется, а потом, слыша скулеж, тяжело вздыхает и вновь берет Тэхена на руки, вытаскивая из воды. — Вы оба надоели мне! — шипит Марин, подлетая к упавшему на песок, кашляющему омеге. — Я в тебе разочарован, Богом, — тихо отрезает старший, помогая омеге подняться, и кутает в свою кофту. — Он первый начал, — возмущается альфа, идя вслед за папой. — Мне плевать, кто начал, вы оба наказаны, — Марин сам от абсурдности пытается не лопнуть. — Два здоровых лба, а не можете спокойно по углам разойтись, даже если ужиться не получается, — бубнит под нос, не замечая, как Тэхен потихоньку оглядывается через плечо омеги, усмехается и показывает язык Богому. Альфа столбенеет, пытаясь не разозлиться. Он зачесывает волосы назад, сжимая их, и почему-то смеется. Ни один омега еще его так не обводил вокруг пальца, а этот уже стал особенным, потому что пусть даже Пак холерик, но его все же тяжело вывести из равновесия, по причине огромной работы над своим гневом. А этот маленький омега добился своего — опозорил и разочаровал Пака в глазах папы. Миссия выполнена.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты