(Не)поправимое

Его пугает ночь. Темнота наносит мощный, сокрушительный удар по самоконтролю Цзян Ваньиня, освежая воспоминания, от которых он стремится избавиться, и раскрепощая страхи, с которыми он отчаянно пытается совладать. Глава Цзян закрывает глаза и, впадая в дремоту, чувствует на своих руках тяжесть тела умирающей сестры. Он мгновенно просыпается, часто и поверхностно дыша, и вскакивает на ноги. Но усталость рано или поздно берёт своё, и он, несколько раз обойдя по кругу комнату, снова ложится в постель. Цзян Чэн закрывает глаза и, забываясь беспокойным, чутким сном, отчётливо видит следы от слёз на лице Вэй Усяня, покорно принимающего смерть от руки своего шиди. Цзян Ваньинь вздрагивает всем телом и пробуждается, часто дыша и всё равно задыхаясь, желая закричать и не чувствуя себя способным это сделать. Если бы его глаза так не слипались, он бы ни за что не предпринял ещё одну попытку нормально поспать. В этот раз ему снятся родители: отец, чья одежда пропиталась кровью из глубоких ран, и мать, потратившая последние силы на то, чтобы взять мужа за руку. Цзян Чэн рывком садится и думает о том, чтобы выйти к воде и вдохнуть прохладный, бодрящий воздух, однако замечает краем глаза небольшой шёлковый свёрток, выглядывающий из-под подушки. Вид этого свёртка смягчает его сердце, отчего оно начинает биться медленно, вяло, как будто через силу. Цзян Ваньинь чувствует чудовищную слабость во всём теле, и всё, на что он способен сейчас, — протянуть руку, взять шёлковый свёрток и бережно, аккуратно развернуть дрожащими пальцами мягкую ткань. Цзян Чэн держит в руке гребень как некую драгоценность и, слегка наклоняя его то вправо, то влево, любуется лунными отсветами, скользящими по искусно вырезанным на нём узорам. Когда-то давно глава Цзян купил этот гребень для девушки, покорившей его сердце в первую же встречу, невольно влюбившей его в себя одним взглядом — уверенным, прямым, отважным. Он долго не решался вручить ей этот подарок — потом было так больно принимать его обратно. Цзян Чэн подвёл её. На него обрушивается поток болезненных воспоминаний — горьких, смешанных и довольно приятных. Он встретил её во время обучения в Облачных Глубинах — неприступную и такую красивую. С её лица не сходило хмурое, задумчивое выражение. Вероятно, думала она о чём-то серьёзном, тяжёлом, и Цзян Чэну страх как хотелось узнать, что занимает её мысли, но не любопытство мучило его, а искреннее, пылкое желание разделить с ней эту ношу, помочь решить насущную проблему. Рядом с ней он становился застенчивым и неловким, от его гордости не оставалось и следа, он стремительно, хоть и не так сильно, как ему казалось, краснел и с трудом подбирал слова. Не заметить огонь в его глазах было невозможно, однако Вэнь Цин предпочитала игнорировать его знаки внимания. Она старалась держаться от него на расстоянии, её сдержанный тон казался ему ледяным. И не только ему. Вэй Усянь открыто заявлял, что Цзян Чэн абсолютно не умеет общаться с девушками (он вообще был плох в налаживании контактов), но в то же время недоумевал, как можно не купиться на столь трогательный взгляд, исполненный обожания. Всякий раз, когда он заводил об этом речь (легко догадаться, что случалось это довольно часто), Цзян Ваньиню хотелось его ударить. Именно в Гусу Цзян Чэн купил ей этот гребень, правда, так и не решился отдать его. Теперь страх быть отвергнутым кажется ему едва ли не смешным: неужели это и правда пугало его больше, чем возможность потерять её? Ему противна эта мысль, однако то, к чему они пришли впоследствии, показывает, что так оно и было. Цзян Ваньинь противен сам себе. Сейчас он сильнее всего хочет отмахнуться от этих воспоминаний, запереть их в самом дальнем, тёмном и неприметном уголке сознания, только вот они уже вырвались на волю, подобно могучим северным ветрам, и Цзян Чэн покоряется им: это его заслуженное наказание за проявленную слабость. Всё внутри него дрожит от осознания того, как жалко выглядел он во время истерики: отравленный переполнявшими его ненавистью и злобой, обессиленный и отчаявшийся, он смотрел в одну точку, плакал и кричал. Несколькими днями ранее он сказал много чего плохого Вэй Усяню, обвинил его, своего шисюна, также раздавленного горем, невесть в чём, а пару мгновений назад велел Вэнь Цин, девушке, о которой грезил, убираться прочь. Псы из клана Цишань Вэнь напали на Пристань Лотоса, захватили его дом, убили стольких заклинателей, в числе которых были его родители. Цзян Чэн видел их трупы, видел залитую кровью резиденцию Юньмэн Цзян и при взгляде на узоры, украшавшие одежду Вэнь Цин и указывавшие на её принадлежность к проклятому враждебному клану, пришёл в бешенство. Он вырвал руку из её ладоней, совершенно позабыв, кто ухаживал за ним всё это время, и ни расстроенное выражение на её лице, ни сочувствие и боль в её взоре не отрезвили его. В тот момент у него не было ни дома, ни золотого ядра — центра духовной силы, ни надежды, поэтому, наверное, Вэнь Цин, переглянувшись с Вэй Усянем, послушно удалилась. Когда Цзян Чэн воспрянул духом благодаря стараниям своего шисюна, он, разумеется, пожалел обо всём, что наговорил и что сделал. И хотя при прощании с Вэнь Цин ему показалось, что её взгляд, устремлённый на него, потеплел, он подумал, что обманулся, ведь это было бы совершенно нелогично. Его одолевало желание обернуться и проверить, действительно ли это всего лишь примерещилось ему, однако он собрал всю свою волю в кулак и сдержался. Сейчас он понимает, что это усилие было напрасным. В следующий раз они встретились во время ожесточённой борьбы четырёх великих кланов с общим врагом — кланом Цишань Вэнь, неоправданно поставившим себя выше других. Вэнь Цин заключили в темницу за помощь сыну бывшего главы Цзян и его названому брату. На тот момент Цзян Чэн уже вовсю руководил кланом, учился на собственном опыте так быстро, как только мог в условиях войны. Юньмэнские заклинатели вытащили Вэнь Цин из подземелья и бросили к его ногам. Исхудавшая, замёрзшая, она упала на каменный пол, и звон цепей на её руках прокатился по помещению гулким эхом. Какими уродливыми показались Цзян Ваньиню эти массивные цепи, слишком большие и тяжёлые для её тонких, изящных рук! Этими умелыми руками она боролась за его жизнь, за что и поплатилась. Но ещё один отряд клана Цишань Вэнь был побеждён, и Вэнь Цин больше не могла считаться заключённой. Цзян Чэн разрубил цепи на её руках своим мечом и наконец-то отдал ей тот гребень. Он просил её покинуть клан Цишань Вэнь, однако она сочла это предательством по отношению к тем людям, которые приняли её с братом, когда был уничтожен их маленький клан. Измученная заточением, она не теряла достоинства, отчего чувства Цзян Чэна, с которыми он порешил разобраться в лучшее время, всколыхнулись, многократно усилились, забурлили. Он пообещал Вэнь Цин любую помощь. Он так подвёл её, так подвёл. «Когда всё случилось, почему ты не пошла с этим в Ланьлин, чтобы найти меня?» — «Тогда, если бы я в Ланьлине первым встретила тебя, ты бы смог без колебаний отправиться со мной спасать А-Нина?» Так она ответила ему вопросом на вопрос, когда он явился на гору Луаньцзан много времени спустя, чтобы в последний раз попытаться уговорить своего шисюна отказаться от защиты презираемых и гонимых всеми остатков клана Цишань Вэнь. Уговаривал он его плохо, только не из равнодушия, обиды или злости, а из-за того, что сам не верил в собственные слова. Разве можно было считать правильным преследование, издевательство и в конечном счёте истребление людей, которые хоть и принадлежали к враждебному клану, но никогда не принимали участия в военных действиях? Кроме того, к этому клану всё ещё принадлежала она… Во взгляде Вэнь Цин, обращённом к Цзян Чэну, не было ни первоначального холода, ни промелькнувшего как-то тепла. В нём была лёгкая уверенная усмешка и толика сожаления. Цзян Ваньиню и по сей день хочется верить, что она сожалела о параллельности выбранных ими жизненных путей. Вэнь Цин вернула ему гребень, и он принял его, совершив непоправимую ошибку, за которую расплачивается до сих пор. Лучшая его часть умерла вместе с ней — он почувствовал это. Сердце словно замедлилось, очерствело, мир окрасился в серые тона. Не мог порадовать Цзян Чэна и подросший Цзинь Лин — его любимый племянник, единственный сын его безвременно погибшей дражайшей сестры. Цзян Ваньиню так не хватает её: она, как всегда, нашла бы способ помирить его с Вэй Усянем или, более того, вовсе не допустила бы их вражды. Сейчас Цзян Чэн знает наверняка, что должен был верить ему, своему названому брату, и оставаться с ним до самого конца. Да, он исходил из соображений долга: как новый глава одного из четырёх великих кланов, он должен был восстановить его независимость и могущество. Однако есть вещи, которые стоят выше долга, и Цзян Ваньиню потребовалось потерять их, чтобы понять эту истину. Но своенравная судьба милостиво даёт ему шанс исправить свою ошибку в одной из последующих жизней. Цзян Чэн по чистой случайности находит её взглядом среди встречных прохожих. Она даже не смотрит в его сторону. Изящная, тонкая, неотразимая, она семенит мимо него на высоченных каблуках. Это странно, немыслимо, дико, и тем не менее Цзян Чэн останавливается, резко разворачивается и, не успевая хорошенько осознать происходящее, выпаливает: — Вэнь Цин! Он понятия не имеет, почему выкрикивает это имя, да ещё и с такой уверенностью, взявшейся неведомо откуда. Она оборачивается, упирается в него взглядом и ошеломлённо моргает пару раз. — Мы знакомы? Её глаза подозрительно сужаются, и Цзян Чэн, чувствуя, что заливается краской под её пристальным взглядом, смущается ещё больше. Мысли путаются от охватившего его жара, слова разбегаются, между тем как Вэнь Цин (надо же, выкрикнув это имя, он ткнул пальцем в небо и попал) медленно приближается к нему и становится на расстоянии шага. — Вы уверены? — Я… — её уточняющий вопрос крайне озадачивает Цзян Чэна: разве она не должна была посчитать его по меньшей мере чудаком и торопливо уйти? Он смотрит на неё во все глаза, делая один глубокий вдох за другим и всё равно вдыхая недостаточно. Она терпеливо ждёт его ответа, и лишь понимание этого заставляет его опустить глаза и пробормотать себе под нос: — Мне кажется, мы были знакомы раньше… Я хочу сказать… Как глупо, — он тяжело вздыхает, осознавая абсурдность своих слов и от всей души желая провалиться сквозь землю. Цзян Чэн порывается развернуться и уйти, однако Вэнь Цин дотрагивается до его руки и неожиданно выдаёт: — Вовсе нет… Цзян Чэн.