Расслабься, Нико Робин

Даже в жаркой и иссушенной Арабасте Робин мерзнет. Холод поселился в ней, и теперь пожирает изнутри, заставляет леденеть пальцы, пробегает дрожью вдоль позвоночника, сковывает, окутывает… Робин хочется согреться, но даже под палящим солнцем она чувствует лед внутри, не может расслабиться, избавиться от этого пробирающего до костей чувства. А на базе Барок Воркс всегда прохладно. Крокодайл не любит жару, зато имеет специфические представления о стиле. Робин периодически бросает ему в спину полные ненависти взгляды: исключительно из-за того, что вынуждена дышать на озябшие негнущиеся пальцы, чтобы хотя бы не ронять из рук мелкие предметы. Ему, разумеется, не холодно. Робин входит в его кабинет и не обнаруживает главу Барокк Воркс на месте. Тяжелая шуба небрежно брошена на диван. Робин опускает бумаги на стол и останавливается в задумчивости, перебирая пальцами жесткий мех. Подождать или зайти попозже? Если шуба здесь, это может означать только одно: ее владелец сейчас принимает ванну. Это ненадолго. С легкой завистью думая о полной ванне горячей воды, Робин опускается на диван. Прохладная обивка заставляет кожу покрыться мурашками. Пальцы все еще в задумчивости перебирают мех. Кажется, будто шуба все еще хранит чужое тепло. Так трудно удержаться… В конце концов, неужели она не услышит приближающихся шагов? Шуба действительно тяжелая, она давит, прижимает к дивану – и обволакивает теплом. Робин чувствует, как напряжение уходит из тела, как постепенно расслабляются мышцы. Она поджимает ноги, и укрывается шубой, как одеялом, закутывается в нее, словно в кокон, прячется от окружающего мира, зарывается лицом в жесткий мех. Он хранит целый букет: горький аромат табака, сухой дух пустыни, сладкие нотки виски, терпкий мужской запах… По телу разливается блаженное тепло, и опираясь плечом на высокую спинку дивана, Робин почти впадает в сонное оцепенение, из которого ее вырывает слегка насмешливый голос: – Не лучше ли греться не шубой, а тем, кто под ней, мисс Оллсандей? Робин вздрагивает от неожиданности. Она слишком расслабилась, отвлеклась, не услышала, пропустила – это недопустимо, ужасно, а главное, неизвестно, как отнесется Крокодайл к посягательству на его обожаемый предмет гардероба. – Мистер Зеро… – начинает Робин, но он прерывает ее. – Сидите, мисс Оллсандей. Робин слышит, как за ее спиной Крокодайл подходит к своему столу. – Это те письма, что я просил достать? – Да, – она чувствует, что в горле сухо. – Отличная работа, мисс Оллсандей. Звук шагов не столько раздается, сколько угадывается, завуалированный мягким ковром, а затем Робин чувствует, как продавливается диван, когда Крокодайл садится рядом. Она все еще не видит его, он у нее за спиной, и неизвестно, что произойдет в следующую секунду. Робин напряжена, словно натянутая струна; кажется, прикоснись к ней сейчас – и по кабинету раздастся мелодичный звон. – Расслабься, Нико Робин, – Крокодайл шуршит бумагами, – иначе не сможешь согреться. Как будто не случилось ничего необычного. Как будто Робин каждый день греется под его шубой. Напряжение уходит из тела медленно, неуверенно, волна за волной. Дыхание Робин выравнивается. Все в порядке. Поводов волноваться нет. Даже если Крокодайл недоволен, сейчас он не будет направлять на нее свой гнев. Еще не время. Еще слишком рано. Они слишком нужны друг другу в самом меркантильном смысле этого слова. С расслаблением возвращается тепло. Робин все еще не поворачивает головы и не видит сидящего за ее спиной Крокодайла, только слышит, как он перебирает бумаги. – Ты читала эти письма? – нарушает тишину Крокодайл. – Нет, – отвечает Робин. – Зря, – в его голосе слышна легкая улыбка, – весьма увлекательное чтение. Посмотри. Лист бумаги появляется в поле зрения Робин, но строчки плывут перед глазами. Выбор: взять письмо самой и вытащить руку из-под шубы – или оставить его в руке Крокодайла, позволяя практически обнимать себя? Поколебавшись секунду, Робин создает еще одну руку, но своя, та, что под шубой, тут же отзывается на прохладу и покрывается мурашками – ощущения не обманешь. С легким чувством досады Робин аккуратно забирает из пальцев Крокодайла документ, на долю секунды ощутив случайное соприкосновение с заманчиво горячей кожей. Взгляд бежит по строчкам. Да, это определенно любопытно. Крокодайл сумеет правильно использовать эту информацию. – А теперь это. Он забирает первое письмо, и лишняя рука разлетается лепестками. Робин снова погружается в блаженное тепло. Заставить себя вновь ощутить конечностью изнуряющий холод почти невозможно и Робин малодушно позволяет Крокодайлу заключить себя в полуобъятия. Пусть это будет компенсацией за самовольное обретение шубы. Робин чувствует тепло, исходящее от чужого тела. Жар. Почти как пустынный зной, когда песок нагревается, и воздух над ним дрожит, создавая причудливые миражи. Тепло манит. Крокодайл опирается локтем на спинку дивана, подается вперед, чтобы удобнее было держать лист бумаги перед лицом Робин, и в тот же момент она отклоняется назад. Движение выходит удачным: текучим, легким, ненавязчивым, словно случайным. Крокодайлу и в голову не придет, что она так глупо и опасно прижимается к нему – пусть думает, что дело в письме, которое она читает. Но в одном он, кажется, был прав: лучше греться не шубой, а тем, кто под ней. Робин кажется, что она чувствует, как кровь начинает бежать по телу быстрее. Она согревается от чужого тепла, и если бы можно было расслабиться полностью, то она вся погрузилась бы сейчас в это волшебное обволакивающее чувство, закрыла глаза и забыла обо всем. Но расслабляться нельзя: не здесь и не сейчас. Робин скользит взглядом по неровным строчкам, тщетно пытаясь вырвать сознание из тягучей неги комфорта, разобрать написанное и понять содержание... Очевидно посчитав, что она увидела достаточно, Крокодайл убирает письмо, отстраняется, и Робин приходится вернуть дистанцию, которая была между ними. Сразу становится холоднее. Ощущение необъяснимой пустоты обрушивается песчаной бурей. Робин хочется продлить контакт, прижаться тесно и… …и словно от холода возвращается здравый смысл. Робин осознает ситуацию до мельчайших деталей: всю ее неправильность и опасность. Неужели всего секунду назад она сама прижималась к Крокодайлу? Пусть даже в поисках тепла – это абсолютнейшее безрассудство. А Нико Робин не имеет права на безрассудство. Лучше всего сейчас уйти. Скинуть с себя тяжелую шубу, встать с дивана, извиниться, улыбнуться – быстрой и неискренней улыбкой, переводящей произошедшее в шутку – и уйти прочь из кабинета, от манящего тепла чужого тела, лишающего возможности связно мыслить. Да, придется снова замерзнуть, но у Робин есть сила воли, а значит, она без труда сможет это сделать. За долю секунды до того, как приступить к решительному претворению плана в жизнь, Робин чувствует прикосновение. Крокодайл проводит ладонью по ее волосам. Все внутри снова обрывается, смешивается, путается. Подняться с дивана сейчас – не просто прекратить странную ситуацию, а отстраниться от чужих прикосновений. Ненавязчивых, легких, почти нежных – но неслучайных. Что они означают? Чего хочет Крокодайл? Иссушить? Уничтожить? Или все же… Те несколько секунд, пока Робин занята внутренними метаниями, он продолжает гладить ее по волосам. Жесткие пальцы проводят по шее, и кожа Робин покрывается мурашками. – Расслабься, Нико Робин, – раздается шепот над ее ухом, – иначе не сможешь согреться. Чужое горячее дыхание чувствуется каждой клеточкой кожи. Робин ненавидит себя за то, что тянется к чужому теплу. К его теплу. Только не Крокодайл, только не холодная безжизненная рептилия, оправдывающее свое имя полным отсутствием чувств, только не ужасный опасный человек, убивающий слишком легко, просто шутки ради… Из груди Робин вырывается вздох, когда его рука спускается с шеи по позвоночнику вниз, проскальзывает по талии и останавливается на бедре. Ладонью Крокодайл греет выпирающую косточку, большим пальцем поглаживая полоску обнаженной кожи между корсетом и юбкой. Уже не надо уходить – бежать надо, бежать прочь, из этого кабинета, из этого казино, из этого города, из этой страны! Бежать, чтобы оказаться на другом краю мира, как можно дальше от Крокодайла с его проклятой шубой, снисходительными прикосновениями и таким манящим жаром!.. И Робин откидывается назад, прижимается к нему спиной, подставляя голый живот под горячую ладонь. Крокодайл издает смешок – почти беззвучный, но Робин слышит, что его дыхание тяжелее, чем обычно. Его рука шарит по ее телу, распаляя и раскаляя, и Робин кажется, что за ней остается след – огненный, пылающий. Зачем только ткань корсета встает между ними, сорвать бы его, немедленно сорвать!.. Робин почти проваливается в забытье. Горячая рука настойчиво тянет перевернуться, и Робин открывает глаза, удивляясь, когда успела их закрыть. – Посмотри на меня, – говорит Крокодайл. Взгляд затуманен, и лицо Крокодайла выглядит размытым. Впрочем, Робин не надо видеть его, чтобы угадать выражение: этот взгляд, эту улыбку… Он доволен собой, чертовски доволен, но сейчас – редкий случай – это не вызывает у Робин ни раздражения, ни иронии. Все мысли ушли на второй план, уступили место ощущениям и инстинктам, тяжелому дыханию и желанию вновь прижаться к чужому жару. Крокодайл качает головой, словно запрещая, и подхватывает кончиком крюка шнуровку тугого корсета. Робин вздыхает, едва не вскрикивает – металл кажется ледяным. Она пытается сжаться, оградиться от этого ощущения, но Крокодайл, видя такую реакцию, вжимает крюк в ее живот, с улыбкой наблюдая за тем, как уходит пелена из голубых глаз, взгляд приобретает болезненную осмысленность. И за мгновение до того, как холод становится нестерпимым, Крокодайл дергает крюк на себя, разрывая тонкий шнур; корсет распахивается. Горячая рука тут же накрывает солнечное сплетение, Крокодайл греет ладонью то место, куда секунду назад прижимал крюк. – Расслабься, Нико Робин, – говорит он, и в его голосе есть что-то непривычное. Если бы речь шла не о Крокодайле, то это было бы сожаление о сделанном; то это была бы забота; то это была бы нежность. Но Крокодайл просто отнимает руку от живота Робин, подхватывает ее за подбородок двумя пальцами и тянет на себя. И Робин – сама, с радостью! – поддается. Его губы горячие, и язык горячий, и когда руки – много больше, чем должно быть – наконец справляются с пиджаком, платком, рубашкой, оказывается, что сам Крокодайл еще более раскаленный, чем можно себе представить. Мысли подернуты жгучим маревом, и Робин словно со стороны наблюдает за происходящим, лениво и отрешенно отмечая детали. Тело двигается само, контроль над ним полностью утрачен, но от этого даже и не обидно, потому что в кои-то веки невыносимый холод сменился жарким зноем, в котором хочется раствориться и потерять последние капли себя. Тяжелая шуба соскользнула на пол, но в ней больше нет нужды, и без нее слишком пламенно и пылко, кажется, воздух в кабинете раскален, и вот-вот оставит ожоги на коже. Могучее чужое тело накрывает, вдавливает в диван, и последние крохи сознания плавятся во всепоглощающем жаре пустыни. Робин не помнит себя, не чувствует себя, остаются только рваные всхлипы, и торопливые движения, и тяжелое дыхание Крокодайла, и его обжигающие поцелуи на тонкой шее. Ощущения поднимаются волной, и захлестывают с головой, и Робин выгибается, бьется в экстазе, чувствуя, как тело наполняется теплотой – не чужой, а своей собственной, ни с чем не сравнимой… И не выдержав напряжение, проваливается в беспамятство. Пробуждение выходит тяжелым, похмельным. Картинки произошедшего проносятся перед внутренним взором, и Робин даже глаза не хочется открывать от фундаментальной неправильности всего, что случилось. Ужасно, хуже не придумаешь. Но можно пока и не открывать глаза, притвориться спящей, тем более что тело кажется восхитительно легким, а под шубой, которой Робин накрыта, так уютно и тепло… Выкинуть из головы все смятение, отвлечься на секунду, постараться… – Расслабься, Нико Робин, – раздается до крайности самодовольный голос, – и перестань делать вид, что сожалеешь. И нет никакой возможности удержать ироничную улыбку.