Как же страшно.

Легкий, очень легкий пролог. Он прекрасен. Его глаза, так похожие на мои. - Отец. - Сын мой. - Я выжил. Он усмехается. Он не сомневался. Вокруг россыпь безжизненных тел. ОН явился лишь после битвы. Но могу ли я осуждать его? Существо, прожившее столько веков среди себе подобных, не способно ценить жизнь так, как научился ценить ее я. А во всем виновны мои смертные друзья... Такие бесценные. Такие хрупкие. Я смеюсь. Так, как научил меня смеяться ОН. Высокомерно. Расслабленно. Я такой, как ты, отец. Они, эти слабости смертных, не трогают меня. Я все тот же. - Леголас. Я молчу и не смею назвать его по имени. - Я горжусь тобой, - продолжает он. - Арагорн! - смеюсь я, но не так самоуверенно, как должен, - я имел неосторожность опровергнуть твою веру! Но сейчас смею поднять эту чашу за тебя и за твои убеждения! Полсотни захмелевших, приближенных к королю воинов поднимают свои разномастные тары со столь необходимым им сейчас крепким напитком. Некому их осуждать. Пусть поют менестрели. Люди терпят смерти родных и близких. Они умеют с этим справляться. - Величествен этот вечер. Я боюсь поведать тебе в лицо о моих размышлениях. Кажется, я повзрослел за эти крохи времени больше, чем ты рассчитывал. Отец, как сказать тебе о моей тайне? Как опровергнуть твои надежды? Можно ли?.. - Эта ночь благословляет тебя, мой сын. Разве ты не слышишь, как поют небеса? Нет, отец. Я больше не слышу наших бессловесных спутников. - Они вторят моему сердцу, Леголас, ты знаешь. Прости. Прости меня, но не услышит эта ночь моего отклика. Я таю сегодня в объятиях того, кто принял все мое естество сильнее, чем ты за почти три тысячи лет. Мне кажется справедливым отдать свое сердце смертному мужу. Лишь они могут оценить сей дар. Прости, отец. Но ты не можешь. Я давно привык к его ненасытной плоти. И всегда имел в себе силы справляться с болью. Это не так жестоко по отношению ко мне, нежели твоя переменчивая и капризная увлеченность в моем теле. Я люблю тебя, отец. Но свою вечность я завещаю другому.