Папоротников Цвет

Аквамариновый маятник на цепочке крутился по часовой стрелке над всеми частями тела Антона. По заданным Арсением условиям должно было значить, что тело в норме. Что происходило с сознанием парня было трудно судить – четвертые сутки он лежал без сознания, и лишь морщился и приоткрывал глаза в ответ на щипки или уколы. По шкале Шахновича состояние Антона оценивалось как сопор, но это уже больше походило на апаллический синдром, что всерьез пугало обоих целителей. Дима переживал, что Шастун провалиться в кому, и каждые несколько часов заново оценивал его состояние, надеясь на улучшение. Первые сутки после снятия порчи прошли особенно тяжело. Придя домой, Арсений отрубился на двенадцать часов и весь следующий день почти ничего не ел и по бледности мог посоревноваться с Антоном, так что все заботы по уходу за больными и домашние обязанности легли на плечи Позова. С течением времени лекарь немного пришел в себя и даже изъявил желание участвовать в приеме пациентов, но не сказать, что это облегчало ситуацию. Дни слились в нескончаемый блеклый цикл, с попеременно включаемым и выключаемым светом. Спали мало. Курили по пачке в день. Почти не ели. Говорили только по необходимости и большую часть времени о Шастуне или других недужных – на все остальное не хватало сил. Все свободное время Арсений медитировал около Антона, стараясь вернуть его в сознание или хотя бы поделиться энергией, в то время как Дима непрестанно читал все, что есть в библиотеках о похожих состояниях. Вставили мочевой катетер. Кормили овсянкой и малоежкой, поили с ложки. Иногда Попов разводил какие-то травы или окуривал парня, но все это, казалось, не приносило никакого результата. Парни надеялись. Все свои внутренние силы, которые только оставались от нервных переживаний, они бросали на поддержание слабого огонька надежды, но это выматывало еще сильнее, потому что каждую секунду они ждали услышать чужой голос, но каждую следующую секунду этого не происходило. Арсений говорил, что это нормально, что скоро пройдет и он проснется. Дима говорил, что Арсений сделал все, что от него зависело и ему не в чем себя винить. Слова зависали в воздухе и разбивались о подкатывающее отчаяние. Друг другу они не верили. Не в эти слова. И каждый замыкался в своей боли еще сильнее.

***

Дима уронил голову на руки, сидя за столом. Кажется, что он совсем и не уезжал из города, а просто какой-то шизофреник-дизайнер решил поменять его кабинет и добавить туда немного «уюта» и каких-то ведьмовских ноток. Все лица одинаково скорбны, стыдливы или просто испуганы. Сперва народ не стремился доверять непонятно откуда взявшемуся парню, руководствуясь тем, что раз нет на человеке белого халата – то и медицинского образования тоже нет. Но и его вид, и расспросы, и непонятные заумные слова возымели больший эффект, чем парень планировал. После первого дня его приема, весть о том, что в деревне появился «настоящий» врач расползлась быстрее, чем бензин по водной глади, и к нему выстроилась очередь едва ли меньшая, чем к самому Арсу. А к шестому дню у него и вовсе появились «любимая» пациентка – Нина Павловна, которая в свои восемьдесят восемь с утра пораньше чуть ли не галопом мчалась, чтобы попасть на прием к доктору, и пожаловаться на прихватывающее сердце и скрипящие колени. Сперва Дима был всерьез обеспокоен ее состоянием, но, когда увидел, как она таскает по два полных ведра воды от колодца, который в километре от ее дома, он понял, что беспокойства излишни, и просто советовал мази для колена и валидол для сердца. Рецепт был прост, но Нина Павловна была в восторге от Димы и теперь приходила каждое утро, чтобы выпить с ним чай и еще раз рассказать, что выписанная им мазь обладает просто-таки магическими свойствами. Позов, хоть и был занят, все-таки смирился с ее утренними визитами и жалел ее. Все дети и внуки давно в городе и приезжать стали все реже и реже, а тут хоть какое-то развлечение. Но сегодня, кроме Нины Павловны, у него уже успели побывать 11 человек, а на часах еще даже не было шести вечера. Такие интенсивные нагрузки вкупе с нервным напряжением отдавались головной болью и чувством жуткой тяжести во всем теле, так что врач решил выйти подышать воздухом перед домом. Подышать воздухом в его случае значило отравить себя еще одной или парой дозой никотина, и позволить ветру трепать его одежду. Было светло. Внутренние часы мужчин уже достаточно давно перестроились под цикл кормления и ухода за Антоном, а не за встающим солнцем, и встал около 14 часов назад, Дима недоумевал, почему солнце не желает закатиться за пригорок и закончить еще один тяжелый день. Докурив, Дима кинул окурок в банку из-под огурцов около крыльца и зашел обратно. Сперва он хотел найти Арса и спросить, что тот будет на ужин, но подойдя к двери в избу услышал ровное и тихое пение. Некоторые слова в этом заговоре должны были быть знакомы Позову, но из-за странной мелодии и слишком растянутых гласных, он, как ни силился, не мог ничего разобрать. Решив, что травник сейчас занят, парень уселся и принялся приводить в порядок медицинские записи. Конечно, никто не мог потребовать у Димы дежурного журнала, и никто не стал бы в него заглядывать, но это была прихоть будущего врача. Он привык держать все свои дела в порядке, и, если сейчас он вынужден вести прием пациентов, то записывать имена, фамилии, недуги и назначения ему казалось нелишним. Он убеждал Арсения, что это удобно и логично, и Арсений кивал головой, понимая, что парень просто пытается найти подобие успокоения в рутине, и потому не лез. Дверь распахнулась с шумом, впустив в рабочий кабинет вихрь жизни. - Арсееееееен, - протянул радостный молодой женский голос, от которого Диму передернуло. Такой тон казался абсолютно неуместным в этой обстановке. - Ради Бога, будьте тише, - Дима поднял глаза на посетительницу и перед ним предстала юная девушка с распущенными рыжими волосами и задорной улыбкой. Ее длинная юбка еще не успокоилась после ходьбы и колыхалась, будто бы в такт исходившей от нее бурной энергии. Глаза девушки на секунду сверкнули какой-то невыразимой эмоцией, однако игриво-возбужденное выражение лица ни на секунду не изменилось, даже при виде незнакомца. Но она хотя бы перестала кричать, Дима решил, что это уже хороший знак. - Арсений сейчас занят, и, если вы больны, я могу вас принять. Не переживайте, я врач и у меня хватит компетенций помочь вам. – парень слегка приподнял уголки губ, но голос его звучал безапелляционно, отчего фраза теряла свою изначальную вежливость и услужливость. Девушка же смотрела прямо ему в глаза и ничуть не смутилась. - Бред. Если он дома, то никто не умирает, а значит, он не занят для меня, -девушка говорила это без надменности, будто бы всерьез была убеждена, что если никто не умер, то нет ни одной причины отказывать ей во встречи. У Позова даже промелькнула мысль, что это может быть девушка Арсения, но он тут же отогнал эту мысль. Несмотря на внешнюю взрослость, черты ее лица еще сохранили оттенок юношества, и потому на вид ей нельзя было дать больше шестнадцати. - Простите, вы больны? – посетительница вопросительно вскинула брови, и Дима поспешил объясниться, - если вы больны, то я могу вам помочь. Если же вы здоровы и просто пришли повидаться, то, простите за грубость, но я вынужден попросить вас зайти позже. - Я… Я здорова, но мне нужна помощь Арсения. – Девушка запнулась на середине фразы, и она прозвучала не так уверенно, как ей бы хотелось. Позов показал девушке на кушетку, и та наконец присела. - Вы уверены, что я никак не могу вам помочь? Если вам нужно в город или нужна помощь по дому, поверьте, я могу вам помочь так же хорошо, как и Арсений. – увидев смущение на чужом лице, Дима смягчился, но он правда не мог позволить ей прервать чужую медитацию. В конце концов, от этого могла зависеть жизнь Антона. - Не можете, - отрезала она, - А что с Арсением? Чем таким важным он занят? - У него очень тяжелый пациент. - Да? И где же он? – она огляделась и, будто в подтверждении своих слов, указала на пустую кушетку. - Он – там. – Парень кивнул на дверь в избу, и девушка снова свела брови. Она, видимо, тоже была в курсе того, что Арсений никогда не кладет пациентов в одну комнату с собой, так что это показалось ей более чем странным. - Ладно, если я не могу туда войти, то не могли бы вы зайти к нему и передать, что Ане срочно нужна его помощь? Едва она закончила говорить, как дверь отворилась и из нее сперва выскочил волк, бросившись к Ане, а потом и Арсений, бледный как простыня, однако с залихватской улыбкой во все лицо. Аня сразу засияла и бросилась в его объятия. Лавр прижал ее к себе и слегка поднял над полом. - Я-то думаю, кто тут шумит, а это ты пришла. Удивительно, как я от калитки тебя не услышал. – он опустил девушку и продолжил искренне ей улыбаться, повергая Позова в легкий шок. Обычно, когда Попов заканчивал медитацию, его сил едва хватало на то, чтобы прожевать кусок хлеба и завалиться спать, а тут он, несмотря на явную усталость, пытался поддержать веселое настроение девушки. - Я тебя отвлекла? Этот молодой человек, - она показала на Диму. – никак не хотел пускать меня к тебе, и говорил, что у тебя пациент. Но я-то знаю, что не может быть никого важнее меня, - счастливая улыбка не сходила с ее лица, и Арсений рассмеялся. - Конечно, не может. Но мне правда надо было закончить работу. Кстати, знакомьтесь, это – Дима. Мой друг. – Позов кивнул, когда его наконец представили. - Ну, а я – радость его жизни, - прощебетала девушка, чем заставила Арсения еще раз смущенно засмеяться. - А что, не так что ли? – от такого наивного тона, даже Дима не мог не улыбнуться. - Так, так, конечно. – Арс немного наклонился и поцеловал ее в лоб, - Солнце, подожди меня немного на улице, ладно? Прости, я тебя внутрь не пущу – там правда пациент и нечего тебе всякие болезни видеть. - Окей, - Аня вежливо кивнула Диме и выбежала играть с волком во двор. Повисла пауза. Лавр потер виски. - Мне тебя теперь Гумберт Гумберт звать? – Дима, слегка издеваясь, смотрел на Попова. Тот отмахнулся. - Вообще-то, ей 16. Да и я не настолько извращенец. Она… моя хорошая подруга. Не суть. Антон в порядке, покорми его, пожалуйста, ладно? – Позов кивнул и прошел в избу. Сделав пару глубоких вдохов, Лавр снова улыбнулся и вышел на улицу. Аня чесала серому пузо и тот радостно махал хвостом и дергал ногой. Подумав, что так и должна выглядеть деревенская идиллия, он закурил и подошел к девушке. Она перестала играться с волком и в момент посерьезнела. - Дай сигарету. Мужчина протянул ей пачку и только тут заметил, что ее загорелые руки чуть дрожали. Как джентльмен, Арс прикурил ей сигарету и сел рядом. Он молчал и чувствовал нарастающее в ее груди напряжение. Произошло что-то серьезное, и он решил подождать, пока она сама не начнет рассказывать. - Я беременна. Что-то взорвалось и оглушило на секунду. Удивление, страх, беспокойство и еще несколько сотен невыразимых эмоций захлестнули его так, что он на мгновение перестал дышать и перевел глаза на нее. Аня сидела, сутулясь, сжавшись, словно хотела превратиться в точку в этом самом месте и больше не существовать. Черты ее лица сделались острее. Казалось, что какой-то неумеха-скульптор решил изобразить ее в безжизненном сером камне, и его работа вышла грубой и ничуть не похожей на нее живую. В неловком, скованном порыве, мужчина потянулся к ее руке, но она одернула ее. Резко и ломано. - Кто это сделал? - Разве это важно? – Аня перевела на него пустой взгляд и снова замерла. - Тебя насиловали? Нужно написать заявление в полицию. - Нет. Не нужно. Я не за этим пришла. – чужая рука резко впилась в его ладонь, и Арсений снова поднял на нее глаза, - Ты должен мне помочь. Каждое слово звучало как брошенный в колодец камень. Она не просила помощи, она требовала ее, почти приказывала от отчаянья. - Ань, я… - он накрыл ее руку своей и нежно погладил, прежде чем закончить, - Ань, ты знаешь, что я не могу. - Можешь, - ногти впились в его кожу, как тиски. - Не могу. - Можешь. - Нет. – Лавр смотрел на нее, и его сердце разрывалось на части каждую секунду, чтобы собраться снова и снова разорваться на куски. Было невыносимо видеть ее такой, но вместе с тем, осознавать бессилие. Он правда не мог. Он мог отрезать ради нее себе руку или уйти в монастырь. Мог продать все до нитки, мог прямо сейчас без оглядки отдать за нее жизнь, мог прыгнуть в кипящий котел смолы, но он не мог убить. Физически, не мог. Его сила прощала ему алкоголь, прощала курение и странный секс, прощала драки, но она не могла простить намеренного убийства невинной души. И пусть весь его разум кричал о том, что души еще нет, что это просто парочка клеток, но его энергия, только услышав эту просьбу, отвращала его всем своим существом. Аня тоже знала это. Она еще пару секунд искала что-то в его глазах, но потом, как по щелчку, отпустила его руку и слова обмякла. Она наклонила голову и начала рыдать. Тихо, поскуливая, будто маленький ребенок, она начала повторять «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», покачиваясь в такт своим словам.

***

Он впервые увидел Аню, когда ей было десять. Тогда какая-то сердобольная бабушка привела ее, тощую и тихую, к нему на прием. Тогда сам Арсений жил здесь месяц или около того, и потому она была одной из первых его пациенток. Когда бабуля ушла, оставив их вдвоем, Аня забилась в самый угол кушетки, поджав ноги, и отказывалась говорить. Одежда на ней была порвана и явно была куплена не на ее фигуру. Ее тонкие руки утопали в широких рукавах, и она просунула их под футболку, зажав на груди. Искренне недоумевая, зачем ее привели сюда, Лавр тем не менее видел очень испуганного и страдающего ребенка и все его нутро стремилось ей помочь. Поняв, что разговаривать она не собирается, он налил ей чай, придвинул вазу конфет и начал рассказывать ей какие-то смешные истории из своей жизни, желая увидеть ее улыбку. Девочка вела себя очень настороженно, и ела так, будто голодала несколько суток подряд, заталкивая каждую конфету в рот и глотая, не жуя. Спустя часа три тщательных уговоров, девочка, все еще молча, протянула ему руки и позволила осмотреть себя. Все ее тело выглядело одной сплошной гематомой. Особенно спина. Хрупкая, с выступающими позвонками и лопатками, она была покрыта набухающими, почти черными полосами от ремня. Лавр растолок травы, сделал ей компрессы и она, вся забинтованная, ушла от него, так ничего и не сказав. Следующие трое суток Лавр не мог уснуть, и все мучился от переполняющего его гнева и боли. Через неделю он увидел у порога небольшой букетик с обрывком бумаги, на котором неаккуратно, но с явным старанием было выведено «спасибо». Спустя неделю она уже сама, по доброй воле, снова пришла к нему. И на ее теле снова были ужасные синяки. Так продолжалось полгода. Полгода абсолютного молчания. Даже когда он обрабатывал йодом ее ссадины – она не издавала ни звука. Она приходила, он кормил ее конфетами и обрабатывал раны, а после она исчезала, и он не мог ее остановить. Когда она не видела, он подкладывал ей немного денег в прохудившиеся карманы, но это не могло и на толику заглушить тех переживаний, которые он испытывал, когда она уходила от него. Так как она не говорила с ним – ему пришлось узнать все самому. Ее отец ушел до Аниного рождения. Мама всегда любила ее и баловала, как только могла, но она работала продавщицей в местном ларьке и ни денег, ни времени у нее не доставало, чтобы обеспечить ребенка, и потому, когда Ане было три, она вышла замуж. Так у Ани появился отчим. Он, конечно, был суров к чужому ребенку, но все-таки старался заботиться о ней. Так как умел. В шесть лет Аня потеряла маму под колесами какого-то пьяного водителя. Водитель сел, Аня замолчала, а отчим запил горькую. И уже никогда не выходил из полупьяного состояния. Когда он был пьян сильнее, он ее бил, когда меньше – просто материл на чем свет стоял, за невымытую посуду или недосоленный суп. Арсений, узнав об этом, пошел к ней домой и просто так, без приветствия, избил того до потери сознания. А потом снова насыпал Ане кулек конфет. Спустя месяц Аня начала говорить. Сперва только с Арсением, а потом и со всеми, кого знала. Отчим бить ее не перестал, но делал это не так жестоко, видимо, боясь, что незнакомец может прикончить его если что. Но и это уже было хорошо. Арсений занимался с девочкой, помогал делать уроки, покупал теплые куртки и другую одежду. И каждое первое сентября держал ее за руку на торжественной линейке. Отчима Ани он больше никогда не видел. Когда Аня подросла, Лавр много раз уговаривал ее остаться жить с ним. Обещал ей, что сможет ее защитить если что, что сможет увести жить в город. Но она постоянно отказывалась, ссылаясь на то, что отчим не проживет без нее, хотя все равно время от времени приходила к Арсению лечить побои или просто поболтать. Она выросла очень яркой и живой. И почти никогда не встречала Арсения без улыбки, чтобы ни происходило, она уже научилась справляться со всем самостоятельно и не думать об этом. Несмотря на молодость, она старалась отплатить Арсу тем же и часто поддерживала его, советовала что-то и просто помогала по работе по дому. Когда было особенно плохо, теперь уже она заставляла его смеяться, рассказывая смешные небылицы или забавные случаи из школы. Арсений был счастлив видеть, как она растет у него на глазах и как радуется миру, несмотря ни на что. Она правда была радостью в его жизни.

***

И теперь она рыдала у него на глазах. Как будто ей снова было десять. Ее снова обидели, и он снова не в силах ничего сделать, кроме как крепче обнять ее и не отпускать. Он бы с большим удовольствием отпилил себе руку, чем еще раз увидеть ее такой. Мысли бешеным роем жужжали, и голова раздувалась и тяжелела. Он рискнет. Внезапно, все стало проще, чем ему казалось. Он просто украдет ее и увезет в город. Просто отведет в больницу. Он не может отказать ей, но, может быть, может обмануть судьбу. А если не сможет, то… Так тому и бывать. В конце концов, он здесь взрослый. И он должен чем-то жертвовать, а не она. Мысль о том, что он не сможет помочь Антону вспыхнула еще одним ярким снарядом. Но он сможет. И разберется с этим, когда вернется. - Ань, Анечка, посмотри на меня, - Арсений взял ее лицо в свои руки. Она трепетала, как пойманная бабочка, - Мы поедем сейчас в больницу. И там тебе помогут. Хорошо? - А как же… - Ей не нужно было заканчивать фразы, чтобы Лавр понял, что она говорит об отчиме. Если она будет дома позже девяти, то ее снова побьют. - Не беспокойся об этом, хорошо? Останешься у меня – он не придет. Все будет хорошо. Все будет в порядке - он ничего не узнает. Обещаю, - слезы снова градом посыпались из ее глаз, но на этот раз она часто закивала и постаралась вытереть их рукавом рубашки. Попов, удовлетворенный этим, встал и пошел предупредить Диму о скором отъезде. Ложка зависла над белой простыней, а вязкая желтоватая жижа готова была сорваться вниз при резком движении. Позов промокнул уголки губ Антона, и положил ему в рот еще одну порцию каши. Для кормления, чтобы тот не поперхнулся, Шастуна поднимали в полусидячее положение и весь процесс напоминал какую-то извращенную игру в дочки-матери с куклой во весь рост. Антон глотал и снова обессилено расслаблял челюсть, чтобы открыть рот. Красный язык и стенки щек были единственными яркими штрихами этой картины, а размеренные звуки глотания навевали еще большую тоску. Когда Арсений вошел, парень вздрогнул. Он тоже плакал. Незаметно и тихо. - Мне надо отъехать в город. Позов приподнял бровь, явно недоумевая, зачем. Вернее будет сказать, ему было абсолютно все равно, зачем мужчине надо было в город, его больше интересовало – как? Как он собирается ехать три часа, выжатый, как губка? Как он собирается оставить Антона? Все это читалось на его лице, но, видимо, Арсению этого было недостаточно, и парень решил все-таки озвучить. - Куда ты собрался? Ты вообще себя видел, нет? Ты сейчас прям здесь замертво упадешь. И что с Антоном? Ты же знаешь, что я не могу передавать ему энергию или как там это называется. – негодование усиливалось с каждым его словом, и свои расспросы Дима закончил уже стоящим прямо перед Поповым. Тот все еще смотрел на него ничего не выражающим взглядом. – Давай я ее довезу? - Нет, Дим. Она только со мной поедет и это правда важно. - Если она не умрет в течение дня, то ты уверен, что это также важно? – Арсений глубоко вдохнул. Он достиг и миновал предел уже после шокирующей новости, а дальнейшая истерика и принятие решение окончательно добило и так покореженную психику, и слушая вполне логичные доводы он просто разразился хохотом. Он понимал, что если Антону станет без него плохо – то Дима ничего не сможет сделать. И Арсений будет ненавидеть себя, скорее всего, до конца своих дней. Также, как если из-за него Аню снова изобьют, или она навредит себе в попытке сделать аборт в домашних условиях. Он прекрасно это понимал, но не мог же он разорваться на части, оставив часть возле постели Антона, а часть возле Ани. Это невозможно. И бесполезно. Он около недели провел с Шастуном и тому не лучше. Он не может ничего сделать. И тогда спасать надо тех, кого еще можно спасти. Смех душил его, он не мог вдохнуть без того, чтобы не начать смеяться еще громче и чаще. Так звучала его пустота. И выплеснув ее наружу, он уже не мог остановиться. Он не мог оставить Антона. Не мог оставить Аню. Все его силы были брошены на то, чтобы сейчас принять одно решение. Одно гребаное решение. Арсений вышел, не переставая смеяться, и через три минуты машина выехала со двора. Дима закатил глаза и безвольно упал на стул. Сейчас он молился всем богам, чтобы Арсений поскорее вернулся живым и здоровым. И чтобы Антону не стало хуже за время его отсутствия.

***

Арсений замолчал и сфокусировал взгляд на дороге. Аня лежала на заднем сиденье, глядя ему в затылок и поджав ноги. Она не первый раз видела его истерики, но сейчас она не могла понять, что происходит. Конечно, он беспокоился за нее. И за того пациента, но сейчас все было еще более странно, чем обычно. - Ааарс, - тихо протянула она, разглядывая его лицо в зеркале заднего вида. Его улыбка дернулась, и девушка снова позвала его. - Да? - Что происходит? - Мы едем в машине ко врачу. – его тон был тихим и размеренным, но спокойствие отдавало чем-то мертвенно холодным. Он никогда так не говорил с ней. - Ты сердишься на меня? - Нет. - Почему тогда ты так разговариваешь? Что случилось? – вопросы были робкими и осторожными, будто она ждала, что в нее вот-вот кинут чем-то тяжелым. - Потому что, - Арсений хотел что-то сказать, начав говорить очень быстро и резко, но потом одернул себя. – потому что я устал, Ань. Все хорошо, мне просто нужно будет отдохнуть немного. - Что у тебя за пациент? Он умирает? - Кажется, нет. – Попов еще пристальнее стал смотреть на дорогу, боясь взглянуть на девушку. - Кто это? - Антон. - Который… - Девушка осеклась и не знала, как дальше продолжить. - Ага. Который. Тишина снова повисла пологом, разделяющим машину пополам. Говорить было не о чем, и никто не решался начать говорить ни о чем. Спустя час, они доехали до местной больницы, и Арсений пошел договариваться с персоналом. Аня смотрела себе под ноги, не замечая ничего вокруг, и вздрагивала каждый раз, когда кто-то проходил мимо нее. Было страшно. Лавр взял ее за локоть и куда-то потащил. Асфальт заменился на лестницу, потом на ламинат, потом на плитку. Здесь, видимо, в отделении ее посадили на стул, и она начала вглядываться в коричневый шов между двумя блеклыми квадратиками. Она не знала, сколько точно прошло времени, прежде чем Арс вышел и сел рядом с ней. Он что-то говорил про уверенность, ценность жизни, про то, что примет любое ее решение, каким бы оно ни было, но все это скользило мимо нее, будто слова огибали ее голову и уходили дальше, в коридор, пока она пыталась разглядеть песчинки в трещинах. Казалось, их было тысячи, и они переливались в холодном свету ламп, но стоил моргнуть – как они исчезали из виду и приходилось снова всматриваться. - Ты уверена? Аня подумала, что это странный вопрос. Как можно быть уверенным? Она не может посмотреть на свою жизнь в разрезе и понять, как ей лучше поступить, не может примерно посчитать. Она даже думать об этом не хочет – ей просто хочется проснуться завтра и убедить себя в том, что ничего этого не было. Представить, что ее никто не трогал, что она не трогала серую землю в попытке ухватиться за что-то тяжелое, что она не содрала себе горло криками. Она просто хочет, чтобы это закончилось. Она кивнула и резко поднялась. - Куда мне идти? – Арсений посмотрел на нее снизу-вверх и коснулся ее ладони. - Ты же знаешь, что я люблю тебя? И что поддержу в любом случае? И что мы можем прямо сейчас уйти отсюда, купить мороженое и поехать домой? - он улыбнулся одной из любимых ее улыбок и в горле снова защипало. Она хотела что-то сказать. Не так, она хотела много всего хотела рассказать ему, и про любимое мороженое, и про то, как сильно она любит его, и про то, что у него от волнения почему-то всегда волосы выглядят взъерошенными, и про то, что у него тоже холодные руки, и про то, что чтобы ни случилось с Антоном, он обязательно справится, но сил хватило только на то, чтобы переспросить. - Так куда? В этот момент из кабинета вышел врач, застегивая по дороге халат, и сквозь очки посмотрел на нее и кивнул Арсению. Затем, мягко улыбнулся и жестом пригласил следовать за ним, попутно представляясь и начиная ее расспрашивать. Лавр все не хотел отпускать ее руку, и на секунду потянулся за ней, прежде чем разжать ладонь. Он смотрел им в спину, пока они шли по коридору, и, кажется, хотел их догнать, но не решился. Она так решила. Значит, так правильно. Значит, хорошо. Успокаивая себя этим, мужчина спустился вниз, купил себе ужасный кофе из автомата и вернулся ждать их в холл. В его голове будто кто-то играл в теннис и мысли мячиком скакали от одной ракетки – Ани, к другой – Антону. И пусть обоих он доверил врачам, чувство тревоги и беспокойство все нарастало, подкатывая к горлу.

***

Дима снова курил. Прошло часа два, как Арсений уехал в истерике, чтобы довезти эту девушку до города, и Позов понятия не имел, надолго ли он уехал и когда вернется. Он даже не представлял, далеко ли они поехали и что планировали делать. До Питера по примерным расчетам было около трех – четырех часов дороги, и если они поехали туда, то ждать его нужно не раньше утра. Но примерно в часе езды здесь был небольшой уездный городок, и если Арс решил поехать туда, то, наверное, его можно было и дождаться. В какой-то момент он достал телефон, чтобы набрать ему, но, разблокировав и попялившись в собственную заставку, убрал обратно, решив не беспокоить мужчину. Вместо этого он открыл волчаре консервы, чтобы хотя бы одно живое существо выглядело удовлетворенным в этом доме, и пошел к Антону. Сил почти не оставалось, из-за перебранки с Арсением и напряженной обстановки он чувствовал, как все его нутро заполнил холодный кластер, заставляя поеживаться даже в теплый июньский вечер. В избе было прохладно – дерево не пропускало жару днем и к вечеру там бывало зябко. Шастун все еще полусидел – Дима так и не переложил его после кормления, решив, что нужно иногда менять позу. Конечно, они меняли, перестилали простыни каждые два дня и переворачивали Антона, разминали ему руки и ноги, чтобы не образовалось пролежней, но Диму изводило лежачее положение его друга. Парень никогда бы не признался себе в этом, но сидя его друг больше напоминал живого человека, и так было хоть немного спокойнее. Позов сел напротив больного и взял его кисть, принявшись разминать. Конечно, он не мог, как Арсений, так передавать свою энергию, но все-таки это лучше, чем ничего. От нечего делать и желая развлечь и себя, и Антона, он принялся пересказывать события дня и обсуждать пациентов. - Вот, Тох, привез меня за тридевять земель в это захолустье, а тут все то же. Ни за грибами не сходи, ни в речке не купайся – вот даже шашлыки так и не доели. Все работы-заботы, ни минуты покоя. Ко мне опять Нина Павловна приходила, говорили с ней часа три – на бабушку мою очень похоже. Она бы тебе понравилась. Хотя, она и глядя на меня причитала, какой я тощий, мол, кожа да кости, а увидев тебя, у нее бы точно инфаркт случился. У нее корова скоро телиться будет. Она попросила помочь роды принять – я так хохотал, ты слышал. Оказывается, очень сложно объяснить, что я не ветеринар и что я в душе не трахаю, как должны проходить роды у коровы. Она мне все твердит, что все мы твари Божия, но, если честно, мне кажется, что я после этого в монастырь уйду и откажусь и от секса, и от мяса. Ну ты помнишь, что я и на человеческих родах чуть сознание не потерял, а тут… Ох, ладно. Еще сегодня какая-то девочка беременная пришла. Просто катастрофа была. Она приходит, говорит, мол, тошнит, голова кружится, задержка – все дела. Попросил сдать тест на беременность – положительный. Я ей – поздравляю. Она мне – да не может быть такого, я предохраняюсь. Я ей, мол, ладно, давай еще раз. Снова положительный. Она снова, мол, не бывает такого. Ну и начали препираться. Но я конечно тоже хорош, надо было сразу спросить, но что-то затупил. Ну в общем спустя полчаса я наконец догадался спросить, как она предохраняется. Ты ни за что не поверишь – я, блять, тоже не сразу поверил, как услышал. Иконкой! Она предохраняется иконой! Я по приколу спросил, мол, что за икона. Она говорит, что Божьей матери. Я ей посоветовал в следующий раз Пантелеимона положить, может, лучше поможет. Она, кажется, и правда планирует так сделать. Даже стыдно немного. Но я уже правда с ума схожу. Тут просто не место, а оплот шизофрении вкупе с суевериями. Предохраняются иконами, сердце лечат колодезной водой, а ячмень, по их мнению, появляется от завистливых взглядов. В общем, ощущение, что мы с тобой не на 250 км от города, а на пару веков от него отъехали. Я удивлен, как они еще не избили меня за пользование беспроводными наушниками – смотрят на меня, как на дурачка местного. Но неважно. На самом деле все хорошо. Они очень милые. Мне вот даже меда принесли. Проснешься – обязательно попробуешь, тебе понравится. Он прям с сотами. Кайф, в общем. Правда, пчел надо выковырять, но это мелочи. И вообще, Тоха, пора просыпаться тебе. Арс сказал, что скоро вода потеплеет и можно будет идти купаться. И шашлыки ебнем, как ты и обещал. Ты же обещал, помнишь? Что шашлыки созрели, что купаться будем и за грибами пойдем? Что читать под деревом анекдоты будем, помнишь? Обещал же. Просыпайся, пожалуйста. Тебе мама звонила. Уже второй раз. Я ей сказал, что ты голос сорвал и говорить не можешь, но она нервничает. Просила вылечить тебя побыстрее, горячим молоком поить. Я пообещал, что вылечу. Слышишь? Обязательно вылечу… Пообещал… Дальше Дима уже не мог говорить. Каждый раз он старался больше развлечь его, но постепенно все равно скатывался к просьбам поскорее проснуться, и каждое сказанное им слово все туже и туже затягивало петлю на собственной шее, почти до хруста. Слова мамы Антона стояли у него в ушах, и он не мог от них избавиться, как бы ни тряс головой и не затыкал уши, как бы ни старался убеждать себя, что все будет хорошо, что он сделал, что мог, каждая ее просьба выжигала на нем клеймо и с каждым разом врать становилось все сложнее.

***

- Иди, слушай мой голос, я знаю кто тебе нужен, иди ко мне, - девушка смотрела в чашу с водой. Трава колола колени, ветки хрустели за спиной – но она не поворачивалась. Волосы трепал ветер, который усиливался с каждым ее словом, будто желая перебить и отогнать идущего. Она тихонько тянула слова, распевая их на странный мотив, пока по воде не пошла рябь. Где-то в глубине леса сломалась ветка. Потом еще одна. Треск усиливался и становился все четче, пугая все живое в округе, кроме нее. Тонкие бледные руки подняли чашу. В воде отразилось небо и ее лицо. То ли из-за света, то ли из-за неправильного угла, отражение казалось куда острее и уродливее, чем было на самом деле. Девушка встала и, не оглядываясь, вышла из леса. Она уже чувствовала его за своей спиной, но продолжала петь, чтобы не спугнуть его. Босые ноги стирались о не успевший остыть асфальт, но деревня уже показалась на горизонте и старый, покосившийся дом, как маяк, прокладывал ей дорогу.

***

Волчий вой разорвал тоску, наполнив сердце страхом и раздражением. Позов вышел в сени, чтобы отругать серого за столь неуместное изъявление своих желаний, но краем глаза увидел пробежавшую по огороду тень. До того, как он успел хоть что-то осознать, послышался запах гари и его лицо залило светом. Парень тут же выбежал на участок. Клумба с чужими пионами пылала огнем, и некогда розоватые листки окрашивались оранжевым, быстро становясь черными и свернутыми. От костра исходило легкое зеленоватое свечение, а на дороге лежал туман. Дима бросился к ведрам, чтобы затушить пожар, но, стоило воде выплеснуться на цветы, резко стемнело. Фонарь, светивший рядом с домом, перегорел, и парень заметил это только после того, как огонь перестал светить. Кто-то пробежал за спиной, и, оглянувшись, Дима услышал тонкий женский смех, струящийся из-за калитки. Мурашки пробежали по спине, и парень хотел было пуститься за незнакомкой, но тут дверь крыльца распахнулась и раздался знакомый охрипший голос. - Позов! Живо в дом! Антон стоял в проеме, белый, завернутый в простыню, сложив руки в защитный замок, и произносил какой-то заговор. Брови его были сведены, а по губам стекала кровь. Прежде чем Дима смог хоть как-то среагировать, раздался громкий визг и звук бьющегося стекла. Яркая вспышка осветила улицу всего лишь на секунду, но и этого хватило, чтобы увидеть толпу людей перед домом. Но ни у одного из них не было глаз.