Свободное падение

Слэш
R
В процессе
453
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Макси, написано 107 страниц, 11 частей
Описание:
Они играют в «у меня все в порядке» не первый год. Антон не говорит об усталости и нервных срывах, Душнов молчит о том, что его задирают в университете. При встрече оба нацепляют улыбки и беседуют о ерунде, а по ночам страдают в одиночку, каждый о своем.
Посвящение:
zapekanchik, без которой этой работы не было бы. Destati, которая терпит мое нытье и спам идеями (а еще у нее чудеснейшие хэды). смитятам, душкам и, конечно, постоянным (или не очень) читателям. спасибо огромное за вашу поддержку и теплые слова.

И отдельное спасибо непревзойденной создательнице фандома - Лине.
Примечания автора:
Если что, пейринг односторонний, то есть со стороны Антона ничего, кроме "это очень крепкая несомненно мужская дружба", можно не ждать. Однако... на все найдется свое "но".

(!) Если в названии главы начальная буква "А" - глава "с точки зрения" Антона, если "О" - Олежи.
____
Прекрасные иллюстрации от не менее прекрасных людей (<3): https://vk.com/album-198347100_275438437
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
453 Нравится 172 Отзывы 113 В сборник Скачать

10. Облава

Настройки текста
Умытая дождем Москва выглядит красиво. Падают тронутые ржавчиной листья, сияют разлитые по тротуару лужи, в стеклах отражаются сполохи светофоров. Город кажется умиротворенным и чистым — ни следов взрывов в нем нет, ни расколотых выстрелами кирпичей. И выжженной плеши на асфальте тоже нет. Есть Дипломатор, прячущийся в обрывках плакатов, и он портит город куда сильнее, чем бычки на обочине и реклама на билбордах. Это его вина — кричащие алым граффити. Это его вина — расклеенные на стенах призывы поговорить. И стекающие по подбородку слезы — тоже его вина. Он нанес незаживающие раны и повернулся спиной, как герой в дурацких боевиках. Вот бы и самому так сделать. Повернуться и уйти, не оглядываясь. Но идти некуда. Пары кончились, а дома никто, кроме тараканов, не ждет — вторая кровать пустует годами. Однажды там спал Антон, но с тех пор много воды утекло. Или… вернее сказать, крови. С Антоном измерять проведенное вместе время проще литрами крови. Общих фотографий все равно нет. Вместо них — шрамы, синяки и недомолвки. Сувениры из турне под названием «Нам надо поговорить». Больше сувениров не будет. Не будет бессонных ночей и горячей крови на руках. Не будет выскальзывающей из пальцев иглы и резкого запаха спирта. Ничего не будет. Дипломатор не простит предательства. Олеже не простит. Антон бы простил. Но Дипломатор… Дипломатор другой. Другая личность, с другими ценностями и другим моральным компасом. Он не считает убитых чиновников людьми — те лишь пункты в его расстрельном списке. Он не боится новых жертв. И он не сомневается в принятых решениях. Да и зачем сомневаться? Не люди умерли, а набитые валютой кошельки. Плевать, что у них есть семьи. Плевать, что осы из разворошенного гнезда начнут жалить всех подряд. На пути к цели Дипломатор снесет все. Когда-то это казалось… вдохновляющим. — Ну ты и идиот, Душнов, — от горькой улыбкой сводит скулы. Спустя неделю плакать уже не получается, но плечи по-прежнему дрожат. Хочется кричать, хочется остервенело бить кулаком по скамейке, но Олежа не двигается. Знает: если даст себе волю, истерически рассмеется. Все-таки это смешно! Так смешно! Дипломатор был единственным, что их с Антоном связывало. И Дипломатор же всегда стоял между ними нерушимой стеной. А теперь все кончено. У него остались только воспоминания, выгравированные в памяти, как даты на надгробии. Какая же, черт возьми, ирония! Он закрывает глаза и вновь содрогается, ощущая как по коже стекают теплые ручьи. Почти воочию видит как Антон мечется по кровати, умоляя оборвать мучения. Почти слышит бессвязный бред и рвущиеся из груди хрипы. Почти чувствует исходящий от тела жар. Жар, которого хватило бы, чтобы сварить вкрутую яйцо. От воспоминаний никак не сбежать. Где бы ни заснул, сколько бы таблеток снотворного ни принял, обречен просыпаться там. В квартире, где воздух горек от крови и лекарств. Вздох болезненный — он запыхался, хотя не бежал. Но так бывает. Каждый раз, как погружается в кошмар, где смерть нависает над изголовьем кровати Антона, забывает как дышать. А память, издеваясь, подбрасывает очередной фрагмент тех адских суток — собственный лихорадочный шепот. О чем он шептал умирающему Антону? Умолял не уходить? Признавался в любви, зная, что не услышат? Или взывал к Дипломатору, обезумев от бессилия и страха? Он не помнит. Не хочет помнить. Если Антон, вынырнув на мгновение из беспамятства, и услышал что-то из признаний, навряд ли сохранил их в памяти. Если и сохранил — предпочел забыть. По крайней мере, в это Олежа верит больше, чем верил когда-либо в Бога, Деда Мороза и рейтинговую университетскую систему вместе взятые. Слишком уж больно думать о том, что Антон так безжалостно расстрелял его словами там, в клинике, зная о долгой, глупой и совершенно безответной влюбленности. Это жестоко. Жестоко и для Дипломатора. Впрочем, победителей не судят. А из того разговора Дипломатор однозначно вышел победителем. — Какой же ты дурак, — Олежа не разбирается: адресует он это себе или Антону. Ему достаточно и того, что от брошенного в пустоту ругательства становится легче. Ненамного, но легче. На секунду он даже верит, что все обойдется, и вызревшая до гноя проблема рассосется сама, но… Олежа в отражении ухмыляется чуть ли не до десен, и сердце делает кульбит: глаза этого Олежи обрамлены алыми разводами. Это походит на сумасшествие, и он трет кожу, не сознавая, что маска — нарисованная светом светофора иллюзия. Осознав, не смеется. Сил смеяться просто нет. «Поздравляю, ты подцепил ментальных блох. Заразился сумасшествием воздушно-капельным путем. Через осевшие на плаще слова и призывы», — равнодушно сообщает ему знакомый голос, и смешок все же прорывается сквозь стиснутые зубы. Приехали. Еще чуть-чуть, и разговоры с самим собой станут привычкой. И кого винить? Телефон, вздрогнув, вдруг оживает в руке. Будто отвечает на его вопрос, высвечивая на экране имя Антона. И происходит что-то странное. Кто-то другой — кто-то решительный и уважающий себя — блокирует экран и бросает телефон в рюкзак. И этот же кто-то заставляет двинуться в сторону недостроенного здания, где чуть ранее пришлось оставить технику. И хоть внутри что-то неприятно скребется, умоляя взять трубку, Олежа курс не меняет. Напротив — чем дальше ноги уносят от остановки, тем быстрее шагает. «С глаз долой — из сердца вон». Мать, покидая семью, вернула отцу все подарки. Жаль, что нельзя поступить так же с воспоминаниями, — упаковать и вручить тому, кто их подарил. Но он справится. Он добавит знакомый номер в черный список. Он забудет дорогу к дому в центре. Он перестанет отвечать на сообщения вконтакте. Он выдерет Антона из своего сердца, даже если останется кровоточащая брешь. Так не может продолжаться. Так не должно продолжаться. — Не дергайся, — его подхватывают под локоть, едва он переступает порог недостроенного подъезда. И мысли, свободно вышагивающие по просторам сознания, сразу ретируются куда-то на задворки. Страх такой сильный, что Олежа неспособен кивнуть, — кто-то сдергивает с его плеч рюкзак и вытряхивает содержимое на бетонный пол. Среди ручек, учебников и блокнотов прячется тощий кошелек, но невидимого в полумраке человека он не интересует. Зато интересует студенческий билет — фонарик светит прямо в лицо, когда незнакомец сверяется с фотографией. Вырываться бессмысленно, держат крепко. Кричать еще бессмысленней, но из глотки и без того не выжать и звука — Олежа молчит, силясь сообразить, кто поджидал его у недостройки. Ответы ему не нравятся. Это не ограбление, раз незнакомец проигнорировал кошелек и не потребовал телефон. Это похищение? С какой тогда целью? Отец, конечно, не бедствует, но и сказочно богатым его не назовешь — овчинка выделки не стоит. Значит, хотят пустить на органы или продать в рабство? Но зачем тогда проверили документы? Нет, тут что-то другое. В конце концов, поджидали в месте, откуда вещал Дипломатор. Может, это полиция? Но прежде они не устраивали засады там, где успел побывать Дипломатор. Он никогда не возвращался на «место преступления». — Душнов Олегсей Михайлович, девяносто восьмого года, — громко произносит доставший студенческий билет мужчина, и по коже тут же пробегают мурашки. Голос незнакомца не сулит ничего хорошего. — Точно наш кадр, Саша? Второй мужчина, до боли сжимающий локоть, с ответом не спешит. Олежа боится двинуться лишний раз, но это не мешает собирать информацию: от первого незнакомца пахнет дорогим одеколоном — вроде бы Армани — и крепким табаком, от второго — дубленой кожей и потом. Рука у того, кто сжимает локоть, с татуировкой. Не картинка или модные цитаты, а классический тюремный «партак»[1]. В полумраке не разглядеть многого, но телосложение угадывается. Оба незнакомца широкоплечие, один — плюс-минус метр восемьдесят, другой — и того выше, под два метра. Обритые головы, кожаные куртки родом из девяностых, модные кроссы… — Какой-то он мелкий, — наконец, произносит татуированный, и Олежа, скосив взгляд, замечает кое-что еще: держащую его руку уродует большой ожог, а костяшки пальцев сбиты. Замечает он и пробивающиеся сквозь кожу рыжие волосы, и неровно обстриженные ногти, и заусеницы. От наблюдательности толку не так много, но он старательно записывает приметы, пытаясь не поддаваться панике. Это слегка успокаивает. — Тот раза так в два крупнее, не? — Так-то так, но на какой-то хрен пацан же сюда приперся, верно? — Ну поссать захотел. — За углом кусты есть, нахер сюда влезать? — Ну не знаю… В том мышц побольше будет, а этот совсем тощий. Непохож он на того. Дипломатор. Они ищут Дипломатора. Вряд ли кого-то другого они терпеливо бы ждали именно здесь, в пыльном и сухом полумраке. Но зачем он им? Полицейских эти двое напоминают мало, да и на парней, выполняющих грязную работу чинуш, несильно смахивают. Времена изменились, и имидж изменился с ними. Нынче «братки» выглядят иначе, а эти будто бы застряли в девяностых. Нет, тут что-то не то. Но нельзя выказывать свои подозрения. Неважно что будет: подкуп, угрозы или пытки — он обязан защитить Антона. Отвести угрозу. — П-п-простите, вы меня… похищаете? — нацепить маску наивного дурачка несложно. С такой маской он ходит полжизни. Образованный дурак, который решает сложнейшие уравнения, но неспособен понять, на что ему намекает симпатичная девушка. Он врет так всем. Себе в том числе. Потому что проще притвориться, что не понимаешь правил социума, чем сказать во всеуслышание: «они меня не устраивают». Нравится ему это или нет, его подписали на участие в этой длинной игре, произведя на свет. Единственный способ выйти — умереть или отправится туда, где нет людей. — П-п-послушайте, вы меня, вероятно, с кем-то перепутали… Я простой студент. В ситуации забавного мало, но он едва не срывается на смех: хотя бы заикание изображать не приходится. В стрессовых ситуациях оно возвращается само, как ни отгоняй его заученными скороговорками и монологом Онегина. В какой-то другой — очень далекой и очень нереальной — жизни Антон назвал эту особенность милой. Олежа обиделся. Милого в заикании мало — его раздражает, когда звуки утыкаются в невидимую преграду меж ртом и внешним миром. Он давится ими, этими треклятыми звуками, и начинает задыхаться. Разве это мило? А паника? В ней милого еще меньше — он боится, что не сможет вытолкнуть из себя нужные слова, и они навсегда застрянут на кончике языка. Страх нелепый, но не паниковать, застопорившись на каком-то звуке, сложно. Он и паникует. Больше из-за заикания, а не из-за того, что его поймали увязшие в девяностых громилы. После пережитого ада эмоции вообще сбоят. Порой он не чувствует ничего, а порой эмоции все разом стучатся в дверь. Вот и сейчас — реакция далека от адекватной. Он не испытывает страха перед пытками, он не боится умереть. Но вот собственное решение порвать с Дипломатором… Оно приводит в ужас. И хоть Олежа уже давно играет во «все в порядке» не только с Антоном и семьей, но и с самим собой, в этом раунде он сдается без боя. Потому что все не в порядке. Потому что он не в норме. Страх распрощаться с Антоном сильнее страха боли. И это, черт возьми, неправильно. Он погряз в этих отношениях. Он поставил на себе крест. Так нельзя. — Слушайте, если вы х-х-хотите требовать выкуп, мой отец не даст и рубля, — откуда-то издалека Олежа слышит свой голос и снова проглатывает смешок: какой же чужой этот голос! И какой же бред он несет. Разум на автопилоте летит куда-то в бездну, а страха по-прежнему нет. Что же с ним не так? Почему он чувствует себя эмоциональным ампутантом? …это то, с чем живет Антон? Ужасно. — Не пори чушь, — татуированный «Саша» встряхивает его несильно, но ощутимо, и Олежа мгновенно замолкает. Чувства, может, и отключили, но вот инстинкт самосохранения работает исправно. Напрашиваться на проблемы он не намерен. Дипломатор, ухмыляясь, уже разил бы этих двоих словом. Хотя нет… Дипломатор и не попался бы им. Он осторожен как дикий кот. Почуял бы неладное еще на подходе к недостроенному подъезду. Но Олежа не Дипломатор. И не кот, готовый выпустить когти в случае опасности. Он — пугливый щенок, виляющий хвостом перед всяким, кто не пинает его под ребра. Антон куда больше напоминает кота. Правда кота домашнего, принимающего любовь заботящихся о нем людей как нечто само собой разумеющееся. У него и глаза как у кота — в свете ламп практически желтые. Он ходит бесшумно, словно на мягких лапах. Он ревностно относится к своей территории и отказывается пускать в свой мирок кого-либо, кто может порушить установленные им правила. Чем не кот? «Подходящее ты выбрал время», — издевательски протягивает обосновавшийся в голове голос, и Олежа, встрепенувшись, жмурится. Не стоит мечтательно улыбаться, тряпочкой вися на руке головореза, — это ненормально. — Ладно, я наберу босса, а ты расспроси мальца, — незнакомец, вытряхивавший содержимое рюкзака на пол, исчезает в полумраке, и сердце сжимается от предчувствия: в книжках подобные фразы ничего хорошего не предвещают. Но они же не в книжке. Они среди огромного, черт возьми, мегаполиса, где за каждым движением следят стеклянные глаза видеокамер. Впрочем… Разве эти всевидящие глаза не слепнут разом, когда дело доходит до власть имущих? Разве у них не случается катаракта, когда дорогущий джип сбивает ребенка на переходе? Его не найдут, если решат, что он связан с Дипломатором. Водоросли прорастут сквозь сгнившую клетку ребер, и рыбы выедят внутренности — у него не будет ни могилы, ни мемориала. Будет илистое дно реки и целая вечность, чтобы подумать о том, где просчитался. Чтобы осознать наконец-то: Антон Звездочкин — не герой. Антон Звездочкин — наркоман, пересевший с одной иглы на другую. А он, Олежа, не помощник героя. Он — соучастник. — П-простите, пожалуйста… — осознание ударяет в голову, и Олежа моментально трезвеет: нет больше ни влюбленной эйфории, ни мыслей об Антоне. Есть инстинкт самосохранения, вопящий «Выбирайся!». — Я не хотел никого потревожить… Хотел поискать следы Дипломатора. Я огромный его фанат и… решил, что он мог бы оставить что-нибудь н-н-наверху… Простите, если помешал вам. Я п-п-правда не хотел… Не рассказывайте полиции, умоляю вас! У меня будут проблемы. Я отличник, и мне нельзя попадать в участок… П-п-пожалуйста! — Поискать следы, говоришь? — громила хмыкает как-то недоверчиво, но хватку слегка ослабляет. — И на хрена тебе искать его следы? Поговорить хочешь? Или для Ебея сувенирчики собираешь, а? Он хохочет, будто рассказал действительно смешную шутку, и Олежа неуверенно хихикает в ответ, хотя смешного в ситуации мало. Еще меньше — в открывающихся перспективах. Как выбираться? Где искать выход? Сколько ни посылай мысленно сигнал о помощи, никто не ответит. Да и кто мог бы? Антон ранен. Ранен тяжело. И восстанавливаться будет долго. Полиция? Смешно. Их бдительность усыпляется снотворным в долларовом эквиваленте. Прохожие? Ни до кого не докричаться. Да и вряд ли кто-либо станет рисковать жизнью, вмешиваясь в «чужие дела». Он достаточно живет на свете, чтобы знать: своя жизнь дороже жизни незнакомца, и раз уж, кроме Антона, никто не вступался раньше, почему сейчас должно быть иначе? Сейчас, когда есть реальная опасность? — Дипломатор спас меня… — правда выскальзывает наружу, и Олежа не пытается перефразировать ее. Не пытается скрыть чувства, проступающие на лице румянцем. Они исчезают сами. Тают, как кошмар поутру, едва он вспоминает, во что со временем переросла слепая любовь к Дипломатору. В такую же слепую ненависть. А ведь когда-то он радовался, считая, что любит не двух разных людей — одного. Лишь со временем понял: любить Антона и любить Дипломатора — не одно и то же. Даже близко. — Вот оно как, — отзывается громила и, отпустив локоть, роется в карманах. На ладони, как пойманную бабочку, протягивает гильзу. Судя по едва различимым царапинам, ту самую, что когда-то, много лет назад, двое Душновых нашли в лесу. — На сувенир, парень. Вали отсюда и больше на глаза нам не попадайся, а то и впрямь в полицию загремишь. Нечего тебе искать этого Дипломатора. Найдешь — проблем не оберешься, помяни мое слово. Олежа не спорит. Спорить в общем-то не о чем. Дипломатор буквально синоним слова «проблемы». Это он — прореха в кошельке. Это он — бессонные ночи. Это он — крик после пробуждения. Собирает тревоги как коллекционные фигурки. Так о чем спорить? Будь он, Олежа, чуть умнее — сам бы себе дал совет держаться от Дипломатора подальше. — С-с-спасибо большое… П-п-простите, что потревожил, — он почти кланяется татуированному Саше, ненавидя себя за подобострастие. Но передавшееся по наследству, вместе с плащом, безумие не дает о себе знать — он готов унижаться, если это позволит выйти из ситуации победителем. Куда хуже — попасться. Одной любви не хватит, чтобы вытерпеть пытки, — надо быть реалистом. Да и сколько ее осталось, той любви?..

***

Здания в этой части города жмутся друг к дружке, словно им холодно. Глупо, но они напоминают Олеже ряд зубов — в колодце дворов он ощущает себя неуютно. Как в гигантском рту. Но, по крайней мере, здесь людно, и гулящие по скверу мамочки с колясками могут вызвать полицию, если «братки» передумают и решат вернуться. В таких маленьких и уютных двориках угрозы воспринимают серьезно: любой замечтавшийся подросток — потенциальный наркоман, любой мужчина с усами — латентный педофил. Дипломатора эти сонные дворы бесят — дай ему волю, сравнял бы их с землей, но… Но, на счастье, Дипломатор не всесилен. — Лопух, — от беззлобного, детского оскорбления легче не становится, но бушующий в голове шторм начинает утихать. Едва ли не впервые с того пыльного, пропитанного кровью и затхлостью дня Олежа чувствует, что контролирует что-то. Антон в надежных руках — о его ране позаботятся. Глядишь, за месяц он поостынет. Если нет, тоже ничего — хотя бы выспится и поест нормально. Та жизнь, на которую он себя обрек, став героем митингов и забастовок, не жизнь вовсе. Ни отпусков, ни выходных. Бесконечная погоня за собственным хвостом. Антон бы и рад остановиться — в этом Олежа уверен, — но чересчур далеко все зашло. Ему нужен стоп-кран. И если цена этому стоп-крану — их недодружба, так тому и быть. Он уйдет — так будет лучше. Он отступит в сторону и попытается забыть и о Дипломаторе, и об Антоне. Продолжит учиться, устроится на подработку, забьет мозг бессмысленной информацией — идиотскими видео и дешевыми романами… Да, он справится. Не может не справиться. Все-таки в чем-чем, а в побеге от реальности он мастак. Нужно лишь предупредить Антона о тех странных «братках», охотящихся за Дипломатором, а потом… — Эй, смотри куда прешь! Он вздрагивает и машинально отскакивает к стене, хотя окрик далекий и едва слышный — обращаются не к нему. Это не забияки из университета. И не компания вечно пьяных ребят, задирающих его на пути в общагу. Это очередные ископаемые родом из девяностых — гопники. Сохранились лучше окаменелостей. Их трое, и выглядят они так же стереотипно, как и встреченные ранее бандиты. У одного лицо прыщавое настолько, что похоже на испещренную кратерами луну; у двух других не хватает зубов. И в угол они зажали, конечно, не спортсмена со стальными бицепсами, а насмерть испуганного паренька лет пятнадцати — как назло, мамы с колясками возле подворотни не ходят, а сидящие на скамейке старики старательно изображают глухих. Этот уголок, спрятанный под старой разлапистой шелковицей, огибают даже солнечные лучи. Звать на помощь бессмысленно — никто не придет. Олежа знает это по себе. Ему следует принять правила игры и пройти мимо. Следует сделать вид, что происходящее его не касается. Следует трезво оценить свои силы и уйти прежде, чем гопники учуют исходящие от него сигналы жертвы. На нем словно стоит клеймо «я беззащитен: толкай меня, пинай, унижай». Это что-то инстинктивное. Невидимая аура, которую безошибочно считывают ищущие жертву хулиганы. Но он не проходит мимо. Не может. Сознает, что совершает ошибку, но повернуться спиной неспособен физически. Не потому, что одолжил у Антона образ бесстрашного героя. Не потому, что хочет хоть раз в жизни побыть защитником, а не жертвой. Что-то другое толкает на идиотский поступок. Чувство несправедливости? Злость на таких самодовольных, самоутверждающихся за чужой счет ублюдков с гнилыми зубами? Он не знает. — Почему бы вам не оставить его в п-п-покое? — голос какой-то писклявый и испуганный. На языке вертится умоляющее «пожалуйста», коленки трясутся, по спине градом катится пот. Герой из него никудышный, и никакая маска, никакой плащ не исправят этого. Под ними можно скрыть лицо и фигуру, но не неуверенность. — А то что? — прыщавый реагирует мгновенно: отпускает воротник зажатого в угол подростка и резко оборачивается. — Позовешь мамочку? Расплачешься? Описаешься? А? — он надвигается, как грозовой фронт, и дрожь в коленках усиливается: больше всего на свете Олежа мечтает очутиться подальше от закрытой тенью подворотни. — Ну что? Что сделаешь, а? — толчок в плечо такой сильный, что ноги разъезжаются в стороны. Небо Олежа видит поразительно четко — сначала замечает рваные, будто ножницами изрезанные облака, а затем с тревогой сознает, что лежит на дорожке, и гравий впивается ему в спину. Звуки доносятся издалека, из носа течет кровь… Не только геройствует он плохо, удар держит еще хуже. Наверное, поэтому окружающие снова и снова пинают его, как куклу-неваляшку. Он провоцирует их своей беспомощностью и неловкостью. Да. Родители же говорили ему: нельзя искать проблему в окружающих. Это не мир сошел с ума, это с ним, Олежей, что-то не так, раз проблемы следуют по пятам, как прикормленные дворняги. Как еще объяснить? Не проклятием же, черт возьми. — П-п-послушайте, — заикание возвращается, выстраивая в глотке невидимые барьеры, — вам незачем… вам не надо… — он замолкает, не зная, какие подобрать слова, чтобы усмирить закипающих гопников. Это Антон способен словом сбивать людей с ног, у него же, Олежи, способностей ноль. Открывая рот, он усугубляет и без того паршивую ситуацию. Ему бы помалкивать, не давая противникам новых поводов для издевок, но… Молчать он не привык. Следовало бы, но невидимый чертенок неизменно дергает его за язык, заставляя увязать в проблемах все глубже и глубже. Ох, насколько лучше была бы жизнь, не существуй этого чертенка! — Мэ-мэ-мэ, — передразнивает прыщавый, и оставленный без внимания подросток, пользуясь моментом, пускается наутек. Его не преследуют — один из гопников дергается, чтобы побежать следом, но главарь качает головой, провожая беглеца ленивым, почти мечтательным взглядом. Опасаться все равно нечего: такие не зовут на помощь, не жалуются и в полицию не обращаются. Тихо-мирно пережевывают тревоги наедине с собой. Олежа на паренька не злится. Доброта наказуема. Жертва, спасающая своего заступника, — безвкусный и унылый анекдот. Так что пусть бежит. Хотя бы у одного из них вечер не будет безвозвратно испорчен. — Так что, пе-пе-педик, что ты нам сде-сде-сделаешь? — прыщавый наклоняется ближе, и от его кислого дыхания начинает мутить. Мутит и от текущей меж пальцев крови. Плохо. Страшно. Обидно. А еще есть злость. Злость на себя, решившего поиграть в героя. Злость на Антона, от чьих звонков разрывался телефон. Злость на гопников с их грязными руками, грязными шутками и грязными же душонками. Злость на прохожих, обходящих переулок стороной. Злость на весь чертов мир, придумывающий все новые и новые способы поиздеваться над ним. Всей этой злостью можно захлебнуться. И она находит выход. Наверное, впервые за всю его короткую и не слишком счастливую жизнь находит. — Отвалите! — он толкает прыщавого, повинуясь спонтанно возникшему импульсу. Толкает сильно, вкладывая всю скопившуюся злобу, и сразу же получает удар в глаз — небо осыпается мультяшными звездами, и земля брыкается под ногами, как непослушный скакун. А он не падает. Он продолжает сходить с ума: вместо того, чтобы рухнуть оземь и расплакаться, наносит ответный удар. Неуклюжий, комичный, но все же удар. И случается чудо. Ошеломленно моргая, преграждающий путь гопник отшатывается назад, и дорога оказывается свободна — испытывая что-то, подозрительно похожее на злорадство, Олежа тут же кидается в просвет. За ним не гонятся — он сломал паттерн. Он не стал играть по правилам, и гопники растерялись — в их внутренний методичке не сказано, как поступать, если жертва вдруг стала хищником. Так что он сделал их. Он победил. Нет, даже не так! Он второй раз за день выпутался из передряги. Получил взбучку, смертельно испугался, но выпутался. И никакой Дипломатор, никакой Антон не понадобился для спасения. Так, может, он и сам на что-то годится? Да, неловкий. Да, вечно стесняющийся. Да, в нелепых разноцветных носках и дешевых фланелевых рубашках, но… Споткнувшись, он едва не растягивается посреди тротуара. Оторопело смотрит на расчертившие асфальт трещины и лишь тогда понимает, что давно не слышит разрывающей тишину вибрации мобильного телефона. Кошелька в рюкзаке тоже нет. Студенческий билет, стыдливо прикрывшись тетрадями, лежит на дне, да и паспорт на месте — уютно устроился в тканевом кармашке. А вот кошелька нет. Нет и скрепленных резинкой банкнот из «банка приколов», которые они с Антоном собирались превратить в фон для очередного плаката с Дипломатором. То ли гопники успели поживиться, пока он минуту пялился в кровоточащее закатное небо, то ли еще раньше громилы взяли на память сувенир. Он не анализирует. Он бредет по тротуару, как пьяный, не сознавая, куда идти. Район незнакомый, и лица людей вокруг неприветливые и злые — он стесняется обратиться к ним. Заляпанная алым рубашка, порванные на коленке джинсы… Отражение в витрине выглядит так жалко, что он не сразу узнает себя — размазанная вокруг рта кровь придает ему сходство с клоуном. Добавить деталей, и не отличишь от развешанных по городу афиш с недавно вышедшим «Джокером» — пожалуй, единственным, кто сумел потеснить взывающего к народу Дипломатора. И как ему возвращаться домой? Вахтерша наверняка пристанет с вопросами и хорошо еще, если не позвонит отцу с ехидным «А ваш Лешенька с кем-то подрался!»[2]. И он продолжает идти. Идет, не разбирая дороги, потому что не знает, где искать помощи. Она находит его сама. На старом кирпичном здании, изрисованном граффити, он вдруг с удивлением замечает знакомую отметку — притаившуюся среди рисунков букву «Д» с характерным завитком. Тайник Дипломатора. Явно не тот, который они комплектовали вместе, — Олежа помнит все их «нычки». Каждый тайник записан в памяти, у каждого своя бирочка и описание. Нет, этот тайник Антон создавал сам и о его наличии сообщить почему-то не потрудился. Почему? Сколько у него секретов? О скольких еще предстоит узнать? …позволит ли Дипломатор ему о них узнать вообще? Тело пробирает дрожь, когда Олежа шагает в холодный полумрак. Здесь пахнет отсыревшей штукатуркой и гнилью; под ногами хлюпают лужи, сверху капает влага. Таким местом побрезгует даже бродяга — непохоже, чтобы дворники убирали здесь так же тщательно, как убирают там, где ходят прохожие. — Пожалуйста, пусть здесь будет что-то хорошее, — нащупывая шатающийся камень, Олежа скрещивает пальцы на удачу: после пережитого удача ему ой как нужна. Нужен и телефон, и какая-никакая наличность. Он должен предупредить Антона о «братках» и вернуться домой — выпить горячий чай, закутаться в плед и собрать мысли в кучу. Что-то происходит. Что-то плохое. И виной этому — Дипломатор, тут сомневаться не приходится. Он разворошил навозную кучу, и на запах слетелись все мухи Москвы. Кто знает, может, и не только Москвы. Может, и не только мухи. Его бросает в пот от воспоминаний о том, как волосатая рука сжимала его локоть. Сжимала сильно — останутся синяки. О гопниках вспоминает вскользь, и в памяти они не задерживаются. Воспоминания о них — пассажиры курьерского поезда. Их отвезут прямиком на свалку под названием «все то дерьмо, что случалось со мной в жизни, но о котором я предпочел забыть». Не раз и не два у него забирали кошелек. Не раз и не два сбивали с ног и обзывали педиком. Чем эти хулиганы особенные? Тем, что встретились в незнакомом районе? Что ж, в этом они тоже не первые. — Черт… — тайник практически пустой: ни налички, ни запасной одежды. Зато полно пропитавшихся влагой бумажек, бинтов и обезболивающих. Срок годности лекарств подходит к концу, и на краешках бумаг успела вырасти плесень — Антон не додумался обернуть документы полиэтиленом, да и в папку или файл не спрятал. Возможно, он торопился. А, возможно, возвращаться за бумагами и не планировал. Хотел похоронить их навсегда. Разлепляя влажные страницы, Олежа догадывается почему. Все естество молит о том, чтобы положить документы назад и никогда к ним не прикасаться, но что-то мешает пойти на поводу у инстинктов — с каким-то мазохистским удовольствием он листает собранные досье и ни капли не удивляется, найдя среди них свое. Оно тощее, как и он сам, и пестрит пометками. Пометок, пожалуй, слишком много. И они такие алые, такие компульсивные, что прочесть их он не решается — прячет документы в пакет из «Пятерочки», завалявшийся в рюкзаке. Думает, что отдаст Антону, не прочитав, но глубоко в душе знает: не сможет. Это досье с пометками — единственная возможность заглянуть в мысли Антона. Единственная возможность понять — стоит ли дать Дипломатору шанс. Он оглядывается воровато и испуганно, когда совсем рядом гудит машина, и поспешно встает. Ставит на место кирпич, кладет пакет с документами в рюкзак… Старается не вести себя, как пойманный с поличным воришка. На счастье, за ним никто не следит — из закутка он выходит незамеченным. Пересекает улицу и замирает около информационного стенда. Обычно там крутят рекламу или срочные новости, но сейчас… Сейчас со стенда на него, жмурясь, смотрит Дипломатор. И лицо того вместо алой полосы перечеркивает алая же надпись «убийца». — Президент акционерного сообщества «Славстрой», который ранее выступал с призывом расследовать самоубийство печально известного застройщика Хазарова, был убит сегодня днем в своей частной резиденции… Воздух вокруг густеет от запаха крови. Сохранить равновесие удается лишь чудом — Олежа хватается за столб и стоит, ожидая, пока поток новостей сначала обомлеет, а потом и вовсе иссякнет. Ему дурно. Запах крови, кажется, прилип к носоглотке — он липкий, душный и тяжелый; сбежать от него невозможно. «Мрут как мухи», — бьется в черепе фраза, и от нее тоже дурно. Он же не Дипломатор. Он неспособен относиться непочтительно к чужой смерти. Неважно, кто умер, — его с детства учили, что всякая жизнь ценна. Даже жизнь преступников. У Дипломатора на этот счет другое мнение. Но Дипломатор заперт в клинике. Он не мог убить бизнесмена оттуда. Дипломатор не убивает в принципе. «С чего ты взял? Он не Бэтмен, знаешь ли. И с самоконтролем, как ты убедился, у него проблемы», — тут же заявляет знакомый голосок, и Олежа слабо ударяет себя по лбу: споры с самим с собой до добра не доводят. Он и так на грани, и давнишние события здоровья ему не прибавили. Ни к чему доводить себя окончательно. — Надо позвонить Антону, — бормочет он вполголоса, силясь закрепить эту мысль где-то в подсознании. Знает: достаточно отвлечься на миг, и она потеряется в потоке других. Слишком многое на него свалилось. И эти смерти чиновников… Он вновь припадает к экрану, где ведущая беспристрастно излагает факты. От ее лишенной эмоций речи становится совсем дурно: новостные каналы кормятся на трупах, как стервятники. «Пять умерло тут, восемь умерло здесь, подпишитесь, чтобы узнать, что по этому поводу думают наши аналитики». На их трупной диете можно разжиреть. Неудивительно, что новости Дипломатор презирает, — и это то немногое, в чем Олежа с ним согласен. Новостные каналы, как и телевидение, у него вызывают схожие эмоции. — Полиция начала расследование, — безжалостно продолжает ведущая, заглядывая в лежащие перед ней бумаги.— Причастность так называемого народного революционера Дипломатора пока остается под вопросом, хотя, как заявили в пресс-центре, он проходит по делу как подозреваемый из-за неоднократных призывов к насилию и адресуемых президенту «Славстроя» угроз. К другим новостям, мэр города Босянин призвал москвичей носить… Парализованный страхом, Олежа едва находит в себе силы сдвинуться с дороги. Кто-то толкает его в плечо, кто-то ругается на «упоротую молодежь», но слова пролетают мимо ушей — он цепляется за столб, потому что иначе на ногах не удержится. Его будто закинули в центр шторма. Нет, не в шторм. В мясорубку, которая перемолола каждую косточку в его тощем и нескладном теле. Если он отпустит этот треклятый столб, упадет и распластается на земле, как чертова медуза. Больше не встанет. — …причастность так называемого народного революционера Дипломатора пока остается под вопросом. — …причастность… — …так называемого… — …под вопросом… Вытрясти бы эти слова из памяти и притвориться, что ничего не произошло, но судьба, похоже, не думает давать ему передышку: лицо ведущей сменяют кадры с Дипломатором. Фигура Дипломатора в тени, но это не недавнее выступление. Более того, это не что-то из архива — все появления Дипломатора на публике Олежа помнит в деталях. Некоторые режиссировал сам, другие изучал на видео, силясь понять: все ли хвосты обрублены… не придет ли полиция за Антоном Звездочкиным, узнав его черты в Дипломаторе. Эти кадры он не помнит. Судя по мигающей в углу дате, помнить и не может — они новые. Свежеиспеченные, с пылу с жару — не прошло еще и часа с записи. На ней Дипломатор стоит на каком-то возвышении, держась за опору, и его голос… слегка искаженный компьютерной программой голос Антона — спокойно зачитывает манифест. Манифест, от содержания которого волосы на затылке становятся дыбом, как от электрического заряда. — В свете последних событий… преследуемый полицией по заведомо сфабрикованным делам я принял решение перевести борьбу в другую плоскость. Наши враги настолько не хотят признавать неотъемлемое право человека на свободу, что готовы расправляться со своими же соратниками, лишь бы бросить тень на тех, кто им противостоит. Глупо полагать, что один человек способен бороться с этой системой… системой, подобной Гидре. Но я не один. Дипломатор никогда не был и не будет один. Дипломатор — это каждый из нас. Дипломатор — это любой, кто не желает жить в клетке. Мы отказались слушать бесконечный вой сирен. Мы отказались сдаваться на милость тех, кто и за людей нас не считает. Пора нам показать это. Довольно слов. Довольно собраний, которые неизменно оканчиваются нападениями ОМОНа. Я призываю каждого из вас… каждого, кто ценит свободу… каждого, кто отказывается жить в стране рабства и молчания… каждого, кто мечтает построить лучший мир для своих близких, к бойкоту. Без нас, простых граждан, нет жизни в городах. Не едут по маршрутам автобусы. Не открываются магазины. Не звенят звонки в школах. Мы — то, что приводит в движение огромный механизм под названием «страна». И пора нам взять свое! Сердце падает куда-то в пятки, и Олежа, застонав, приваливается к столбу. Речь Дипломатора льется с экрана… льется потоком — и остановить ее невозможно, она звучит отовсюду. Он тонет в ней. Он захлебывается. Конец. Антону конец. Эта речь — уже не просто призыв выйти на улицы. Это не разящие наповал речи о несправедливости и коррупции. Это объявление войны.
Примечания:
[1] Партак -- неудачная наколка или примитивная татуировка в виде букв на костяшках, например;
[2] Здесь намеренное искажение имени, так как не все способны "переварить" полное имя Олежи.
____
С днем рождения меня! Пожелайте мне, пожалуйста, свободного времени, чтобы я не задерживала так бессовестно впроцессники)
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты