Numb to the feeling

      Запах утренней свежескошенной травы витал в красно-голубом мареве рассвета. На чёрных классических ботинках и шерстяном пальто осели капли росы и недавно пролившего косыми линиями Лондонского холодного дождя.       Александр Нильсен шёл среди тишины серых мраморных могильных плит, хранивших имена, числа и воспоминания о тех, кто безвременно покинул этот мир.       Умиротворение и ощущение того, что время переставало существовать, как только он проходил в широкие кованые ворота, над которыми в молчаливой скорби склонялись скульптуры ангелов, уже не так сдавливали грудную клетку, будто в приступе кессонной болезни.       Он приходил на кладбище недалеко от Бишоп-Мэнсон дважды в год вот уже на протяжении трёх лет: в день Рождения и годовщину смерти Агаты Нильсен. Дважды в год он нёс на могилу её любимые жёлтые лилии, перевязанные шёлковой чёрной лентой.       В свои тридцать пять Александр Нильсен выглядел уставшим и изможденным. Его красивое лицо с годами не потеряло лоска, но вот некогда ясные голубые глаза словно утратили свой блеск и мальчишеский задор, которые дарил ему каждый день рядом с Агатой. Его каштановые волосы едва тронулись седыми прядями у висков, что в глазах охотниц высшего света делало этого молодого вдовца еще притягательнее.       Чем ближе он подходил к фамильному склепу семьи Харрис, тем сильнее сжимал в руке стебли продрогших и вырванных с корнем, как и он сам, лилий. Вот уже три года он жил и дышал, словно по инерции. Потому что так нужно, потому что никто не заслуживает такой боли: потерять любимого человека, оставляя внутри зияющую и звенящую пустоту, которую не в состоянии заполнить алкоголь.

***

      Первый месяц без Агаты в поместье Алекс заливал своё горе горечью бесчисленных бутылок с пойлом разного калибра, живя от отключки до отключки, просыпаясь лишь тогда, когда Марта, бубня что-то под нос, звенела стеклом, разбросанным по всему лакированному полу кабинета, некогда принадлежавшего Аннет Сильвер-Харрис. Или когда Рэйчел спускалась вниз каждый день, пытаясь вывести лучшего друга из состояния затяжного пике. Она нежно укладывала его голову к себе на колени, зарываясь небольшими ладонями в каштановые волосы, подавая тому воду вместо алкоголя, выслушивая его дикий вой, наполненный такой болью, что слов просто не было. Звук разносился сквозь открытые окна кабинета по округе, а Рэйч всегда была рядом, сдерживая своими хрупкими руками содрогающееся в рыданиях тело взрослого мужчины, потерявшего опору под ногами и молившего о том, чтобы его забрал Бог или Дьявол.       Позже, выходя из недельных запоев, Нильсен клялся подруге завязать и уехать обратно на родину, в Стокгольм, но все обещания забывались и рушились о суровую действительность. И всё начиналось по новой, стоило Алексу только увидеть их с Агатой свадебную фотографию, которую он бережно хранил в бумажнике.

***

      Порывшись в кармане влажного от непогоды пальто, Нильсен достал небольшой золотистый ключ, который открывал массивную железную дверь в склеп. Нащупав шершавой ладонью на каменной стене рубильник, с силой дернул его вверх, зажигая ряды тусклых ламп. Он спустился по ступенькам вниз, вдыхая запах сырого камня и земли, поморщившись и потирая уголки глаз, в которых снова щипало. Хотя, казалось, он уже перестал чувствовать хоть что-то, кроме не проходящего ощущения удушающего одиночества.       Александр подошёл вплотную к мраморной плите, на которой золотыми строгими буквами было навечно выбито имя его единственной настоящей любви. Имя той, которая подарила ему лучшее время, подарила наследника, подарила себя и свою короткую, но такую яркую жизнь.       Он опустил охапку цветов в каменный вазон у подножия плиты, прикасаясь ладонями и лбом к прохладе безжизненного и молчаливого камня, хранившего покой Агаты. Пальцы пробегали по неровности букв, словно по шрифту Брайля, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме обжигающей лёгкие боли и душащего кома в горле. Здесь была похоронена не только его жена — за этим серым мрамором было погребено сердце и душа Александра Нильсена.       — Прости меня, — мужчина шептал, оглаживая каждую неровность плиты, как когда-то гладил бархатную кожу кончиками грубых пальцев. Агата в ответ лишь откидывала свои рыжие пряди со лба и улыбалась так, что сводило нутро от нежности к ней. Он поцеловал холод камня, едва касаясь пересохшими губами, как когда-то целовал её губы, которые были на вкус как спелая черешня. Как целовал жену в их последний день вместе — в палате хосписа, где Агата доживала свои последние дни, уже находясь под действием сильнейших опиатов, уносящих её боль хоть ненадолго.       Александру казалось, что он никогда не избавится от преследовавшего его запаха лекарств и больниц, въевшихся в подкорку за год химиотерапии и обследований. Поэтому он чаще стал окружать себя перегарным амбре, ища успокоение на дне стакана.       С силой оттолкнувшись руками от плиты, он смахнул тыльной стороной ладони едва подступившие влажные дорожки, запустив пятерню в волосы, чуть растрепав их.       — Не знаю, пожалею ли я об этом, — он говорил сам с собой в тишине склепа. — Но я не смирился. Я не смог. Прости меня.       Развернувшись, мужчина стремительно выходил из обители смерти, вдыхая лёгкими сырость травы и асфальта.

***

      — Поехали домой, Рэйч, — Алекс плюхнулся на пассажирское, откидываясь на подголовник и отирая лицо ладонями.       — Ты быстро сегодня, — блондинка сняла автомобиль с ручника, оглядев друга с недоверием, но всё же направив машину в сторону шоссе.       Они ехали в гнетущем молчании, пока Рейчел не прервала его первой.       — Алекс, я чувствую, что сегодня что-то не так, как всегда. Выкладывай, — она чуть сбавила скорость из-за начинающегося мелкого дождя, стучащего по лобовому и скатывающегося струйками по стеклу.       — Если скажу, ты не одобришь.       — Ты снова стал пить? — беспокойство просквозило в голосе девушки.       — Чёрт, нет!       — Что тогда? Алекс, я волнуюсь за тебя.       — Я уже сам за себя волнуюсь, если честно, — он нервно прочистил горло, не решаясь продолжить. — Я кое-что купил, но ты будешь в ярости.       — Какого хрена, Нильсен? — Рейч резко дала по тормозам так, что Нильсен чуть не встретился носом с деревянной полированной поверхностью бардачка своего внедорожника.       — Не ори, Линд, прошу тебя, и так голова трещит по швам!       Алекс встретился взглядом с парой злобно смотрящих зелёных глаз, не сулящих по предыдущему опыту ничего хорошего. Было проще сдаться и выложить все без утайки — она всё равно узнает об этом.       — Ты же слышала, что происходит в Штатах.       — Ты о тех безумных экспериментах в Детройте?       — Именно.       — Господи, Алекс, скажи мне, что я ошибаюсь и ты не… — она не договорила, замерев от шока, закрывая ладонями рот, проглатывая поступившие слёзы.       — Да, Рэйч, — Александр отвёл взгляд, рассматривая осенний пейзаж за окном, стыдясь того, что сделал. — Доставка сегодня, и мне нужно в Бишоп-Мэнсон как можно скорее.       — Ты больной! — блондинка кричала неестественно высоким голосом, хлюпая носом и хлёстко ударяя по плечам и щекам, покрытым двухдневной щетиной. — Ты оскорбляешь её память! Что ты скажешь сыну? Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя? Мы все любили Агату! И это наша общая боль, но ты просто перешёл все границы добра и зла, Нильсен!       — Просто замолчи и отвези меня домой, — он, наконец, поднял голубые глаза, наполненные слезами. — Прошу тебя. Мне нужен хотя бы один день. Пусть даже с её бледно-безжизненной копией. Умоляю, Рэй.       Алекс не называл так друга с тех пор, как они уехали из родного Стокгольма, условившись оставить их прежнюю жизнь в прошлом. С тех пор, как Рэй начал гормональную терапию.       Спустя десять минут черный Land Rover Нильсена въезжал по мокрому светлому гравию, с тихим шумом останавливаясь у полукруглых ступеней. Следом заезжал минивэн с логотипом «Киберлайф» на заляпанных брызгами грязи некогда белоснежных боковых крыльях.       Тучный водитель вылез из машины, держа в руках несколько серебристых папок с такими же логотипами.       — Доставка для мистера Нильсена, — мужчины пожали руки и проследовали к задней двери минивэна.