Песня нашего времени

Гет
NC-17
В процессе
362
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Макси, написано 85 страниц, 7 частей
Описание:
Рокер Ньюэл Хантер рассорился с музыкой, потерял связь с прежним вдохновением и увяз в творческом кризисе. Сбежал из Лос-Анджелеса и поселился на заброшенной ферме в маленьком городке, пытался отыскать новое звучание и нового себя. Но потом редко прикасался к гитаре, сжигал дни в пустых удовольствиях. Ньюэл не заметил, как постепенно влился в жизнь старшеклассницы Деми Хоган. Или это она стала частью его запутанной жизни? Дыханием его возрожденной музыки? Вопреки всему. Даже вопреки времени.
Посвящение:
**Lisa Lisya**, **Victoria M Vinya**, **Taja Simonovic**, **Ирэне** ❤️
И, конечно, Игги. Без него я бы не придумала эту историю.
Примечания автора:
**Трейлер** https://vk.com/video-54858318_456239039
**Ещё одно видео** https://vk.com/video-54858318_456239046
Альбом с артами и прочим https://vk.com/album-54858318_273620180
Ньюэл создан, так сказать, по мотивам Игги Попа. Его внешность я позаимствовала для визуализации и отчасти его жизнью вдохновляюсь. Но Ньюэл и Игги - это всё же два разных человека (: Для визуализации Деми выбрана Дженнифер Коннелли.

Музыка:
Unworldly - Geborgenheit
Iggy Pop - Break into your heart
Blue October - I Hope You're Happy
John Denver - I guess he'd rather be in Colorado
Bradley Cooper - Maybe It's Time

Группа https://vk.com/clublonelymoonofpoetry
Работа написана по заявке:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
362 Нравится 363 Отзывы 190 В сборник Скачать

Глава 7. О том, что не отнимет завтрашний день

Настройки текста
– А с кем Бертран поедет на Farm Aid? – спрашивает Деми, нежно гладит солнечное соцветие лютика. – Не представляю. – Ньюэл взбалтывает остатки терпкого остывшего чая, бьющегося внутри серой кружки мелкими золотистыми брызгами. – Попросил раздобыть два билета, а подробности я не выпытывал. – И тебе совсем не любопытно? – А с какой стати должно быть любопытно? – Ньюэл поглядывает на неё, прищурившись в лёгком недоумении. – Или рассчитывала, что я раскрою секрет его личной жизни? – Вы же друзья. Обо всём разговариваете. Мало ли, промелькнуло несколько слов о грандиозных планах на осень. Порой мне кажется, Бертран так и остался один. Или же привык довольствоваться мимолетными связями, как ты. – Он, скорее, просто болтливое приложение к пиву. С некоторых пор ещё и поучающее приложение. – Ньюэл помнит возмутительную и смехотворную строгость в гремящей интонации Бертрана, решившего проповедовать здравый смысл и вправлять мозги. – Я не в курсе, с кем он разделяет своё французское одиночество. – И ты всем приложениям рассказываешь про Нину и Мартина? – в скользнувшем иглой остром вопросе – колкость и попытка подчеркнуть очевидную важность его вечерних посиделок с Бертраном. Но Ньюэл умело увиливает: – Так уж вышло, детка, что я никого не перевариваю, кроме малыша Берти. Да и он порой раздражать начинает, когда настойчиво лезет не в своё дело. – А знаешь, – она, поняв, что честности от него так легко не добиться, вдруг разворачивает течение их разговора, – я удивилась, узнав, что ты возвращаешься на сцену. – Я её и не покидал. Не сейчас точно. Иногда полезно выходить из комы. И денег много не бывает. – Достаёт сигарету из пачки, задумчиво вертит между пальцами и, нервно скомкав, убирает обратно. – Не упади в обморок от того, что я в августе отправлюсь на фестиваль в Японию. – Вряд ли ты особенно бедствуешь, если тебе по карману запои с поразительной роскошью. – Я не сказочно богат, детка. Есть счета в банке, которые я пока стараюсь не трогать, кредит, дом с четырьмя спальнями в Санта-Монике, а его охотно снимают мои знакомые. Дом куплен за три миллиона, а продать удастся максимум за два, и то исключительно в случае сделки с дьяволом. Расходов тоже хватает, от налогов же проще в песок закопаться и не шевелиться, не подавать признаков жизни. И ещё есть эта херова земля с дохлыми яблонями и персиками. Досталась, кстати, практически даром. – Ну и почему не свалишь с этой херовой земли? – В напряженном голосе улавливается звенящий оттенок затаённой обиды. – Или ты всерьёз рассчитываешь умереть здесь? – А чем тут вообще заниматься? – Вяло отшучивается Ньюэл. – Лишь умирать. Беспокойный ветер играется призрачным эхом снов угрюмых гор. Деми, скрывая сумрак тихого разочарования, отворачивается от Ньюэла. – Знаешь, что я больше всего не люблю? – Она, аккуратно срывая белоснежный клевер, высматривает тонкие, острые прожилки зелёного цвета, облепившие лепестки. Ньюэл допивает грушевый чай, кидает кружку на сиреневый плед и откликается незаметным для неё ленивым кивком головы – вспышка лёгкой заинтересованности, которую не получается погасить. Деми, посчитав крохотные чёрные пятнышки, бережно сдувает божью коровку с изогнутого тёмно-зелёного листа, смотрит, как та исчезает на ветру неуловимой красной искрой: – Завтрашний день. – И что в нём такого пугающего нашла? – Отнимает слишком много, отучает верить. – Деми зажимает в ладони клевер с розоватыми лепестками, намотанный на палец стебель кажется режущей тугой струной. – Люди вежливо отбиваются от тебя оправданиями, нелепыми выдумками, ищут предлоги, чтобы всё перенести на бесконечное потом, вытеснить тебя из списка важных дел чем-нибудь более занимательным, отодвинуть прямиком к мусору несбывшихся планов. Потом перезвонят. Потом заглянут в гости. Потом прочитают книгу, которую собирались обсудить. Потом занесут кассету. Но потом ничего не происходит. А завтра так и остаётся бездонной свалкой пустых обещаний. И я уже перестаю ждать. Или только себя уверенно убеждаю, что не жду, а на самом деле продолжаю наивно и глупо надеяться. Навязываться не привыкла, поэтому лишний раз не напоминаю, если прозвучит не к месту, что было бы неплохо всё-таки найти немного времени и для такого пустяка как просто совместный просмотр шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Знаю, что сама виновата, если мрачно помалкиваю в ожидании чуда, но так без труда определяю, для кого я по-настоящему важна, а кто вполне счастлив и без подобных мелочей. – За один день бывает сложно успеть всё, приходится откладывать на будущее. Не каждый человек переносит просмотр дурацкого шоу на следующую субботу только потому, что не ценит тебя. Странно обижаться на обстоятельства, диктующие порой свои жёсткие условия. – Ньюэл, лишь замолчав, понимает – его слова одновременно звенят как бесспорная очевидность и превосходная заготовка универсальной отговорки, которой можно раскроить любое обещание. Превратить обещание в фальшивку. В болезненный образ несвершившегося действия. Не стоило небрежно плеваться словом «дурацкий», но Деми делает вид, что всё в порядке, будто в рассеянном тоне не затаились зазубренные шипы безразличия, которые застревают под уязвимыми покровами души и прорастают щемящей болью. И Ньюэлу это не нравится. Не нравится, что Деми снова сжигает горестным молчанием едва прорезавшийся, незапятнанный голос никем не услышанного потерянного сердца. Ньюэл сейчас осознаёт, как несправедливо, невыносимо одинока девочка-нирвана, заражённая уничтожающей тишиной. В ней задыхается река нерассказанных историй. И никто не чувствует немую грусть плачущей, высыхающей реки. Он рассчитывал на прямо противоположную реакцию. На искрящий проблеск взаимной издёвки. А мог бы давиться безжалостной, испепеляющей радостью: случайно нащупал искомую ниточку, которой можно придушить откровение сердца Деми, перерезать этот опасный, неуправляемый интерес. И он бы действительно обрадовался. Особенно тогда, в день их встречи у обветшалого забора за несколько минут до свирепства грозы, поджигавшей края туч. Но теперь ему удивительно горько. И эта ноющая горечь мечется холодным дымным мраком внутри разбуженной души. И нет повода быть довольным собой. Никакого торжества или облегчения. Лишь поначалу казалось легко и безболезненно – просто громить её глупости. Ньюэл представляет, как с каждой попыткой избавиться от живучего упрямства Деми он впивался остриём разрушения в вены её души. Убеждал в бесполезности доверия. В ошибочности желания довериться кому-то. В напрасности стремлений объяснить себя и по кусочкам собрать понимание того, что происходит. И теперь Деми начинает неестественно осторожничать с ним, опасаться осуждения и отторжения. Ньюэл порывался расколотить её недосказанность яростным криком – не смей, не смей притворяться, когда говоришь со мной! Но он ничего не произносит. Ветер подхватывает его встревоженность, вьёт между ними невидимые узоры непрозвучавших слов. Я тоже в каком-то смысле обещал тебе эти долбаные горы. И пропал. Трахался и блевал, пока ты смотрела на мост из окна кофейни. Трещина твоего завтрашнего дня. – Я не обижаюсь. – Деми не смотрит на него, и потому Ньюэл чувствует себя отброшенным прочь. Изгнанным за пределы её необузданного безграничного мира. – И речь не об этом. Вернее, немного о другом. Отец, например, обещал свозить меня в Боулдер на фантастическую выставку Джеймса Таррелла. Уже несколько раз подряд поездка откладывалась. Дядя обещал, но так мы никуда и не поехали. А когда Мелани нужны новые стамески или листы дерева, отец находит способ раздобыть необходимое очень быстро. Или это такое издевательское совпадение, что Мелани всегда удаётся вклинить свои капризы точно в непостоянное расписание отца. – Выставка, значит… Жаждешь насладиться какой-то эффектной мазнёй? – предполагает Ньюэл с игривой усмешкой. – Эффектная мазня – это то, чем ты украшаешь пол, отравившись алкоголем. – Деми смущённо очерчивает улыбку сладостью мягкого клевера, согретого духом щедрого лета. – Ты бы назвал такие работы бредятиной. Подумаешь, просто залитые краской прямоугольники. Сначала я заинтересовалась живописью цветового поля Марка Ротко, хоть и репродукциям не передать весь спектр замысла, всю полноту образа огромных полотен, для которых необходимо специально выстроенное пространство. Чёрное на сером, зелёное и голубое, размытые грани между полутонами, и картина будто отменяет собой всё, что находится вокруг неё. И ты остаёшься один на один с безмолвным энергетическим потоком, который выплескивается на тебя. Наедине с миром, в котором человек невозможен. Это уже послечеловеческое существование эмоций. А Ротко является одним из любимых художников Таррелла. Мне нравится то, как он словно отражает и невесомую материю души, кристаллизует суть вещей, избавляясь от ограничивающих рамок объекта. Инструмент и стихия Таррелла – бесконечность оттенков света, его многогранная природа, интригующее взаимодействие с пространством. Собранные под определённым углом лучи кажутся объёмной фигурой или настоящими стенами. И в его абстрактные полотна-инсталляции можно войти, там царит чувство безопасности, ты не потеряешься и не исчезнешь в этом свете. – Деми замолкает, решив, что давит скукой, рассказывая о восхитивших её трудах и поисках вдохновлённых художников. – Послезавтра выставка двинется дальше, а за неделю никак не получилось выбраться. Отец всерьез нацелился открыть кафе во Флоренсе, весь поглощён переговорами, а мама помогает ему не свихнуться со всеми этими деловыми заморочками. – Ну так какого хера ты позвала меня сюда, если сама хотела в Боулдер? – жёсткий голос взрывается раскатами дробящего, лютого грома. – А? – оборачивается в испуге. Вопрос пронзает парализующей неожиданностью. – Долго ехать до твоего сраного Боулдера? – На машине часа три, если без пробок. – Отвечает растерянно, вспоминая вытянутые завитки дорог на карте. – Можно, конечно, потратить пять часов – сесть на автобус до Каньон-Сити, там дождаться пересадки на следующий маршрут или на попутках добраться до Колорадо-Спрингс и уже там пересесть на автобус, но отец не разрешает одной колесить. И на почте было много работы, я бы всё равно опоздала. – Сомневаюсь, что отец разрешает гулять со старыми мужиками за городом, но тебя это не останавливает. – Ты не старый… – Усмехается, спрятав руки за спиной. – Может, совсем чуть-чуть. – Неужели? – Улыбается с огоньком откровенного ехидства: – И где же это стареющее чуть-чуть? – Наверно, в голове. Начинаешь стареть мыслями. – Пока я старею головой, та галерея ещё работает? – спрашивает Ньюэл, цепляясь за мысль о спонтанной поездке к северо-западу. – Да, до шести вечера. Он скользит взглядом по блеснувшим наручным часам с кожаным ремешком: половина третьего. Уже не успеть. Если только стартануть волшебным частным вертолётом с ближайшей горной вершины. Конечно, чисто теоретически, коллекционируя штрафы за превышение скорости, можно попробовать приехать до закрытия галереи. Но в запасе останется недостаточно времени, чтобы Деми вдоволь налюбовалась завораживающими играми света. – Разве так сложно взять и сказать, чего ты хочешь? – вздыхает Ньюэл и выглядит более огорченным, чем Деми, замурованная в невозможности свободно махнуть на выставку. Чего я хочу? Деми не находит слов в ответ и рассматривает Ньюэла со жгучим, волнующим любопытством, устроившись на траве чуть поодаль и собирая браслет из светло-розового и белого клевера. Ньюэл сидит на обрубке выгоревшего ствола ели. Внимательный взгляд устремлён в низину, темнеющую за чертой каменистого обрыва. Там тускнеют мерцающие краски опалённого неба, растворяются в сердито шипящей речушке, искусавшей подтопленные берега. Прежде Деми не рассуждала о внешности Ньюэла. Ей было не так уж важно, привлекателен Призрак или нет. А он в самом деле не настолько стар, как угрюмо наговаривает. Скорее, застрявший между молодостью и старостью. Между разрушающей пустотой и бесконечностью вихрей непредсказуемости. В нерасколотой чистоте лица ощущается летняя свежесть и крепкая сила. Кожа слегка обожжена солнцем. Морщины почти незаметны. Деми приходит к выводу, что у него интересное лицо. Необычное. Нет приторной смазливости или излишней острой грубости. Какая-то особая гармония небрежности, соблазна, томления и несдержанности. Завязывая длинные твёрдые стебли в прочные узелки, она думает, что тающая тень его плутовской улыбки напоминает мимолетный изгиб струны, издающей неясный пленительный звук, очерчивающей отражение какого-то слова. Но это загадочное эхо полуслова-получувства, скрытого в улыбке, можно поймать только губами. Деми краснеет от одной лишь идеи, соединяющей поцелуй и Призрака. Что-то невероятное и пронзительное – он и ласкающее тепло близости. «Вкус одиночества на твоих губах – это пряная соль морского прибоя, полного печали и усталости отгремевшего шторма?» – сознание, ослеплённое буйством солнечных бликов, лучится яркими образами бьющей о берег тяжёлой, кипучей воды. Деми никогда не была на море. Не чувствовала, как оно протяжно вдыхает стылый рассвет, смывает тысячи шагов, тысячи встреч и разлук, и переливисто выдыхает их звёздами в темноту ночи. Дальше вьётся другая мысль, напитавшись жаром притихшего сердца: в облике Ньюэла сплетается музыка грубоватой, естественной красоты с налётом неуловимой тайны. Его переменчивая, выточенная временем красота высвечена бурей прожитых лет. Нет обманчивой миловидности Чака, нет неуклюжей простоты Бобби. И солнце, пылающее в бирюзовой вышине, выхватывает его истинную природу, заключённую в загадке диковинной красоты. Деми замечает с мягкостью доброй усмешки, что Ньюэла, как и картины Ротко, раскрывает специально выверенное освещение и конкретное пространство, подчёркивающее оттенки глубины души и отчаяния, сменившего безуспешные поиски. И в окружении тлеющих сказок гор, она видит Ньюэла иначе. Может, конечно, ей напекло голову. Но браслет рассыпается в дрожащих пальцах. Рассыпается сорванными лепестками нежное сердце… Подозрительный шум нарастает со стороны дороги, выбеленной солнцем, вьющейся между засохшими соснами. Бежать некуда. За камнями не спрячешься, не особо надёжно. И быть пойманными – так себе перспектива, даже если ничего плохого и не происходит. Контекст ситуации люди склонны интерпретировать совершенно непредсказуемо. Хорошо, что пикап оставили ещё на грунтовке, далеко от удобрённой милостью лета светлой полянки. Давным-давно здесь задохнулся пожар, истощённый и обречённый. Ньюэл быстро сталкивает с пледа пустые пластиковые кружки, остатки завёрнутых в бумагу сэндвичей. Откатывает термос к опутанному травой колючему кусту шиповника. Деми мигом улавливает его спасительную задумку и, когда расправленный плед взмывает вверх раздутым парусом, они вместе кидаются в сомнительное, но всё же укрытие. Есть шанс, что заплутавшие путники не окажутся чрезмерно любопытными. Плед цепляется за рюкзак, возле которого они в испуге бросились на твёрдую нагретую землю, и потому вся эта импровизированная конструкция похожа на сломанную, раздавленную палатку. Ньюэл и Деми лежат на спине, плотно соприкасаясь плечами. Смотрят друг на друга, как два заговорщика на грани разгромного разоблачения, и дикий хохот рвётся наружу. Внутри этого хрупкого мира, ограниченного нависшим пледом, рассеян трепетный сиреневый свет: льётся по душистой траве, струится по коже, мерцает в безмятежности пронизывающих глаз. Будто они оба объяты упавшим небом, иным, сотворённым их порывистым дыханием. Словно они проваливаются в полупрозрачную сокровенную глубину мистической инсталляции Таррелла, где нет ничего, кроме бездонной свободы... По широкой тропе за шершавыми тёмными валунами неспешно ползёт автомобиль, колёса вязнут в мешанине песка и волн сухой хвои, но не застревают. Вдруг машина притормаживает, кто-то хлопает дверью, ступает на тропу. Шорох шагов. Несколько щелчков фотоаппарата. Деми не удаётся сдержать глухой смешок, и она, зажмурившись, утыкается лбом в грудь Ньюэла. И где-то здесь снова неостановимо вращается неотвратимость. Всё, что он слышит – в лёгкости её спокойного дыхания медленно расцветает истома, ниточкой желания тянется жар. Смех исчезает, и в странной, почти незаметной улыбке проскальзывает тревожная перемена. Она вспоминает Эдриана. Нескладные стихи о нём недавно въелись в страницы дневника кривыми строчками. Думает о том, как мечтала прогуляться с ним по вечерним улицам. Как случайно в гудящей толпе клуба задела пуговицу на его рубашке и долго перебирала песчинки иллюзии счастья от секундного соприкосновения. Ей нравится этот немногословный полунезнакомец Эдриан. Или казалось, что нравится? Но сейчас всё происходит по-иному. Непонятно. Неумолимо. С отголосками тягучей боли. Всё прочее окутано туманом бессмысленности. Деми не знает, как совладать с бурным приливом неизведанного наваждения. Не побороть. Не заглушить. Не утолить с другим. Только здесь. Мгновение за мгновением. Деми не привыкла тлеть от искушения, затопляющего душу безумием. Необъяснимо. Реальность расходится по швам. Неужели с тобой? Неужели ты? Она с исчезающей застенчивостью целует его грудь, чувствуя одновременно восторг и колкий страх – эхо ударов сердца Ньюэла ощутимо и робким касанием губ. Целует шелест утреннего моря, в котором оттаивает, просыпается заря... Он замер. Должен что-то предпринять. Должен остановить. Высвободить оцепеневший рассудок. Но не может отыскать силу и решимость противостоять тому, что постепенно складывалось из накатывающего притяжения и гложущей полуправды. Деми обводит шумной волной вздоха его подбородок. Её изъедает отчаянное желание сделать что-нибудь ещё. Попробовать. Узнать. Сойти с ума. И плевать на всё под этим искривлённым сиреневым куполом, будто под застывшей над ними взвихрённой водой. В расплавленном хрустале морского дна среди беззвучия, перемоловшего время признаний и жестокие бури недомолвок. Аромат грушевого чая с мятой обжигает уголок его рта. Они недосягаемы, с распутанными узлами несокрушимой воли. Их не видит ни небо, ни горы, ни солнце, прошивающее огненными лучами плед. – Деми... – Дрожь тихого шепота. – Нет... – И неуверенное, зыбкое нет, едва отличимое от колыхнувшейся тишины, тонет в приглушенном стоне, отзвук которого наполняет Ньюэла одновременно ужасом и наслаждением, когда Деми прижимается губами к его шее. Она пытается разгадать этот дразнящий стон, найти связь между своими действиями и его реакцией. Понять, точны и правильны ли движения. Сдержанно, плавно, будто с опаской дотрагиваясь до вибрирующего течения воды неторопливого ручья. Несмело ведёт губами вниз по пульсирующей жилке на упругой шее. Замирает у края белой футболки. Прочерчивает кончиком носа тонкую ткань, чувствует едкий запах сигарет, смолистого кедра и вновь бархатными поцелуями движется вверх к мочке уха. Ладонью сдавливает плечо. – Деми… Что ты… – Голос тает с каждым всполохом поцелуя, чистого и пробуждающего. – Что же ты делаешь? – Ньюэл касается затылка, трётся лбом о горячую щёку Деми. Нужно прекратить немедленно. Нужно? Что делаю я, детка? Она боится говорить. Боится затуманенной сути слов, развеянных в пересечении их дыхания. – Ты убиваешь меня... Убиваешь... – Ньюэл хватает волосы Деми, сжимает в кулаке. Дурманящий поцелуй сгорает на её виске. Бессовестно и дико. Шёпот превращается в бессвязный лепет, затем и вовсе разлетается судорожным хрипом. Её кожа – южный ветер и сладость тоскующего лета. Почти испарившийся привкус чая. Запах податливости, крепко спаенной с неукротимостью. Не возьмёшь силой. Только погубишь. Растопчешь. И Ньюэл не думает брать её силой, не собирается душить жёсткими тисками обезличивающей похоти. И это почти смертельно. Смертельно желать её так. С примесью заботы. С примесью настоящей жизни, рвущей на части. Не овладеть, не подчинить, а, позабыв скорбь и обречённость, кинуться следом за ней. В пекло её поцелуев, в дивный свет сшивающих воедино объятий, в безграничную нежность гибкого, непослушного тела. Да хоть с высоты прямиком на торчащие пиками иззубренные камни! Под град пулемётных выстрелов. В эпицентр урагана, превращающего в прах. Эти ловкие руки, выразительные изумрудные глаза, сверкающие предчувствием, и затаённые мечты – всё предназначено не для него. Деми Хоган не для него. Ни здесь, ни потом. Одновременно слишком поздно и слишком рано. Слишком никогда. Но Ньюэл с непростительной наглостью крадёт завлекающие, томительные мгновения расцвета её растерянной ласки. Упивается этой свежестью. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Очередной последний раз. Чёрт. Ньюэл нависает сверху тяжёлым сумрачным небом, которое через считанные минуты разломит на куски неутолимая ярость грозы. Которое изрежут, казнят горячие молнии беззастенчивого порыва. Деми стягивает резинку с его волос, надевает на своё запястье, обвитое пёстрыми петлями бисера, как неувядающим букетом фиалок. Серебристо-желтые и русые пряди смешиваются с чёрной тенью её длинных, тугих и пушистых кос. Она считает круглые бледные родинки на его загадочном, манящем лице, отмечает каждую точку подушечкой указательного пальца. В этом забавном жесте не сквозят гнетущие сомнения, а ощущается озорная искорка стеснения. Словно Деми больше никак не сможет прикоснуться к нему. Тебе же не очень-то и симпатичны мужчины с длинными волосами. Когда доносится вой отъезжающего автомобиля, Ньюэл отбрасывает плед, не заботясь о том, остался ли кто-нибудь неподалёку. Сначала он залепляет косой её рот. Целует мягкое переплетение волос. Даёт им обоим последнюю возможность всё резко оборвать. Очнуться. Одуматься. Но Деми убирает косу, и тень поцелуя накрывает сияние солнца на её ждущих губах. Джинсы, кажется, вот-вот лопнут. Низ живота стянут распаляющей болью, словно всё невыносимо стиснуто железными щипцами. Он хочет её. Неистово, безнадёжно. Не удивится, если кончит прямо сейчас, не снимая одежды. Всего себя зальёт. – Ньюэл… – негромко зовёт, сомкнув веки, ищет его прерывистыми вздохами. «Какой же ты Призрак, если я чувствую тебя? Какой же ты мертвец, если твоя жизнь бьётся о моё сердце?» – вертятся мысли пеплом сознания. Стыд неизбежно истончается, крошится и пропадает. Язык Ньюэла врывается пламенем в её приоткрытый рот. Мягко. Бережно. Обжигающе. Влажно. На кончике его проворного языка гаснет её гулкий полустон. Разгорающееся удовольствие пульсирует под кожей. Так хорошо. Необычно, беспредельно хорошо. И хочется ещё. Ещё. Теснее. Ближе. Крепче. С жадностью и щедростью. С надрывом и покоем в замирающих движениях. И снова обрушиваться с жалящей безысходностью. Забраться под кожу изнывающей души, примерить укоренившуюся там застарелую тупую боль. Впусти меня – плетётся жар её трепещущих пальцев. В ответ его неутомимые губы выжигают на изнанке сердца – глупая девочка-нирвана, разве не видишь, что у меня отказывают тормоза? Деми, будто в изматывающей жажде прильнув к живительному роднику, начинает неуверенно, чуть пугливо сосать его язык, изучая пронзительный вкус нового ощущения. Ньюэл топит её робость приливом глубоких стонов, даже сбивает с толку. Она неожиданно прерывается на миг, встревоженно открыв глаза, смотрит с немым вопросом. Ньюэл улыбается, тягостно шепчет, целуя горящие щёки: – Всё в порядке. Понравилось? Деми слабо кивает, как если бы признаться в чём-то подобном – это позорное, отвратительное преступление. В испытующих глазах Ньюэла мерещатся дымные отсветы пленительного синего моря. Стихия, в которой не страшно утонуть. С которой не нужно биться. Там нет смерти, нет времени. Там можно дышать. По очереди. Вместе. – Тогда продолжай. Помедлив несколько секунд, вновь ласково хватает его язык, и тот будто тает во рту, плавится на губах. Ньюэл зарывается пальцами в прохладу земли, хочет быть скован острыми, режущими путами трав, чтобы не прикасаться к её телу, не причинить вред. Не противился бы тому, если б его целиком вобрали в себя горы, превратили в разваленный тысячелетиями камень. В какой-то момент Деми раздвигает ноги, призывая Ньюэла опуститься на неё. Всё меньше шансов не наделать глупостей. Ньюэл, упираясь локтями в примятые цветы, осторожно устраивается сверху. Деми вспоминает, как, грубо задирая её платье, наваливался Чак, приспускал шорты. От него пахло потом и резиновой ручкой теннисной ракетки, и, казалось, её раздавило целым кортом разом. Чак вернулся с тренировки и решил заглушить досаду от проигрыша. Деми рассматривала плакаты, покрытые пылью, приколотые к стене её комнаты. Прозрачное золотое лезвие солнечного луча линией сияющего надреза застыло на шее Курта Кобейна. Деми, путаясь в эмоциях, представляла, как ружьё выплевывает пулю, и та разрушает кости черепа, мозг выбрасывается наружу, и жизнь рассыпается эхом выстрела, прилипает тёмной кровью к полу. Пока Чак пытался стянуть с неё трусы, в голове Деми расплывались жуткие картины смерти, окутанной порохом и необратимостью. «Я не хочу...». Поцелуй удушал, стирал её бормотание. «Ну чего ты, Деми, хватит ломаться. Две недели передо мной задом крутишь. Один раз подрочила мне и всё? Так не пойдёт. Надоело врать друзьям, а они уже сомневаются, что я хотя бы раз тебе присунул». Деми уперлась коленом в его живот, сбросила Чака с кровати, вскочила и приготовилась защищаться. Чак прокашлялся и, нахально усмехаясь, принял отказ за некую возбуждающую игру, но когда он приблизился и взялся за талию, Деми высвободилась и ударила в пах. «Ах ты тварь!» – завыл Чак, закипая от злости и унижения. «Мой отец дома, я закричу, если ты сейчас же не свалишь отсюда к хренам!«. Николаса не было рядом, Чака не обдурить. Внизу на кухне только кошка Лисси тихонько дремала на стуле. Никто не услышит и не придёт. Воображаемый выстрел вышиб из памяти умиротворяющие моменты их прогулок по парку, разговоры о музыке, заливистый смех. Как и не бывало. Так озверевшая по весне река кривыми клыками отламывает кусок берега, рвёт вены отсыревших корней, валит и переворачивает обречённые деревья. И, ощетиненная плывущими ветками, как застрявшими в её плоти гарпунами, уносит прочь тающие земляные айсберги. И от памяти так же откололось былое восхищение, оторвались весёлые вечера. Радовало одно в тот момент – Чак уже в выпускном классе и в начале июня уедет в Денвер. Подальше от этого недоразумения, замораживающего чувства. А сейчас она не ощущает никакой опасности. Теперь я защищена в самом сердце торнадо – в голове по тугой спирали закручивается строчка песни Megadeth. Ньюэл захлебывается противоречиями. До умопомрачения просто покориться неутихающему зову. Но всё распалённое, взвинченное естество воет от необходимости покончить с этим безрассудством. Скажи – и я остановлюсь. Скажи – и я умру. Скажи… Вслух же он произносит, вгрызаясь в её волосы, почти рычит: – Прошу, оттолкни меня… – Влажным теплом поцелуев вырисовывает контур разгорячённого лица Деми. – Не позволяй мне… – Шёпот огнём стекает в её рот: – Не позволяй прикасаться к тебе так.        Деми говорит, запустив ладонь в ворох его рассыпанных прядей: – У нас не будет завтрашнего дня. Не нужно прятаться и стыдиться друг друга. Ты продолжишь умирать, а я буду просто развозить почту. И всё закончится правильно, да? – В мерцающих глазах – бездна печали. Бездна раскаяния. – Я больше не посмотрю на тебя. Не заговорю с тобой. Не позвоню. Никогда. Понял? Никогда! Ньюэл прикусывает это ядовитое, ненавистное никогда, прошивающее насквозь. Кусая её упрямые губы, пробует горечь обещания, пропитанного беспомощностью. Глотает исступлённое никогда, словно наполняется её сожалениями, давится раскрошенными мечтами. – Повтори. – Разрывает сети корней, как трещащие узлы терпения. – Никогда… Ньюэл вдыхает жгучее эхо этого беспощадного слова. Сметает языком последнее никогда и выдирает клочья травы. Острые стебли рассекают пальцы. Во рту пылает буря. Душу обвивает неизвестная прежде растущая ненасытность. Воспоминания разламываются и затухают. Деми прижимается к нему в изнеможении. Робкие, изучающие движения сменяются мучительной тоской раскалённого тела. Ладони скользят к пояснице, пальцы впиваются в плотный ремень и снова перечёркивают ровную спину, как кистью художника, оставляющего резкие штрихи пылкой стихии эмоций.        – Нью… – Пытается протолкнуть звук имени, но голос разбивается о неумолимую силу его губ. Ньюэл замирает, чуть отстраняется, большим пальцем чертит линию её ключицы – на коже отпечатывается бледной тенью сырая земля. Деми легонько тянет его русую прядь, заставляя склонить голову, и он поддаётся мотиву её желания, едва принявшего отчётливую форму нераспробованного, щемящего возбуждения. – Ньюэл… – имя льётся вязким стоном, становится её дыханием, биением кричащего сердца, течением крови в венах. – Ньюэл. – Ловит его губы рваным, тающим поцелуем. Языком упоённо выводит мятежный огонь имени, звучащего штормом моря в висках. Жар сладкой муки опаляет изнутри. Внизу так непривычно, немыслимо горячо и мокро. Кажется, что сжимающая, пульсирующая боль разорвёт её. – Умоляю тебя… – До конца не понимает, о чём именно просит, задыхаясь и сгорая дотла. Взбудораженная жизнь в ней содрогается и ноет. Спазм непреодолимого желания яростно выжимает лихорадочную мольбу. Он опускается на неё полностью, всем весом, всей неудержимостью и бесстыдством. Невольный толчок бёдрами – и между Ньюэлом и Деми с захлёстывающей мощью вспыхивает палящий зной. Удушливый. Зовущий. Деми шире раздвигает ноги, томно выгибается, стремясь плотнее прижаться к его затвердевшему члену, который призывно выпирает сквозь джинсы. То, чего хочется как-то по-другому. Неодолимо. Ещё горячее. Ещё безумней. Ещё... – Деми, детка… – жёстко толкается снова и снова, трётся об неё в изводящем мучении. Земля раскачивается, горы, перемотанные облаками, высыпаются в небо, ветер вплетается в поцелуи. И когда приток вышибающих разум ощущений обретает черты незнакомого наслаждения, Деми пробирается ладонями под его футболку. Гладит, сжимает. Лёгкий укус на её шее жжёт, расцветает вспышкой удовольствия. Ньюэл приподнимается, и она тянет пуговицу на его джинсах, не успевая удивиться пробудившейся смелости. Пуговица вмиг выскакивает из петли. Звенья изогнутой молнии врезаются в кожу её ищущих пальцев. Угадывая дрожью жадного прикосновения выпуклые очертания его члена под тёплой тканью, Деми дышит чаще. Жарче. Надрывность стонов сливается с его хриплым, плавящим выдохом. И тогда Ньюэл обрубает эту отравляющую глупость, ведущую к непоправимости стихийного бедствия.        Нет. Словно выстрелами пробивает кость за костью. Не со мной. Не со мной, девочка. Внутри всё будто разрублено. Изувечено взрывом, уничтожившим вырванное с корнем желание. Истёрто в порошок. С порывом задушенной страсти целует её лоб и с трудом встаёт. Отойдя на несколько шагов, обессилев, тяжело опускается на кочку в окружении поникших от духоты ромашек. – Почему? – обрывок сдавленного голоса – почти бесшумный, глухой отзвук отгоревшего костра. Замирание потухших искр в белёсой россыпи пепла. Сердце нестерпимо гулко колотится, но Деми чувствует лишь тяжёлые наплывы разъедающей пустоты. Ньюэл молчит. – Скажи, почему? – кажется, ржавое лезвие ветра сцарапывает высыхающие следы поцелуев. Ударить бы себя. Броситься в пропасть. Забившаяся под ногти чёрная земля – липкая грязь влечения. Как посмел? Как посмел тронуть её? Ублюдок. Извращенец. Мразь. – Неужели действительно не понимаешь? – В блёклом взгляде – безжизненность и оцепенение. Ему тошно. Невероятно тошно. Издыхающая совесть скребётся в нём, как проглоченная колючая проволока. – То, что могло сейчас произойти, Деми, неправильно не только потому, что папочка Хоган запер бы меня в сарае и поджёг, не дожидаясь суда за совращение несовершеннолетней. – По законам Колорадо я достигла возраста согласия. – Деми садится, уткнув подбородок в дрожащие колени. Сухая усмешка, лишённая цвета эмоций. Пустая, как стылый зимний воздух: – Внучке шерифа, разумеется, виднее, что там по законам Колорадо, но я бы на твоём месте не соглашался так быстро. У этого неправильно есть и другой исток, не прописанный в законе. Ты не из тех, кто испытает удовольствие от секса с первым встречным. Это разрушит тебя. – Почему? – Повторяющийся вопрос застревает смертельной пулей в рёбрах. В истязающем, бесконечном, хищном почему заключен весь её ослепляющий гнев, обрушенный на мир, напичканный несправедливостью, бессмыслицей. Несвоевременностью. – Чем я отличаюсь от тех, кого ты уже перетрахал? – Безысходная злость смешивается с беззвучием холодных слёз: – От тех двоих, кто был с тобой, когда я позвонила ночью? Ньюэл раскраивает саднящую честность расплывчатым ответом: – Дело не в отличиях. – Я слишком маленькая? – Выплёвывает одно из очевидных и простых объяснений. – Думаешь, в прошлом я укладывал в постель фанаток, спрашивая документы? Хера с два, я едва ли в курсе, сколько было лет большинству из них. Но если тебе полегчает – да, чёрт возьми, ты ещё слишком маленькая, Деми. И тебе повезло, что временами я дружу с головой. В будущем будь аккуратней и не разбрасывайся такой щедростью, парни могут слететь с катушек и не остановиться. – Застёгивает джинсы, стараясь забыть скользящие движения её пальцев. – Растрачивая себя, ты скоро погаснешь. Не торопись. Ради бога, Деми, не торопись. В твоём желании намешано слишком много… сердца. – Ньюэл смотрит на неё мягче, с мерцанием сочувствия. – И тебе необходимо, чтобы это произошло с тем человеком, который будет особенным для тебя. А таким человеком не может быть пятидесятилетний мужик. – Но тебе сорок девять. – Пепел грустной улыбки. – Считаешь, не доживу до пятидесяти?        Горечь слёз растворяется в невесомом смехе, освобождающем от тяжести напряжения: – Я тебя убью, если не доживёшь.        – Убивай. Не буду сопротивляться. Дома вечером приходится бороться с назойливым любопытством мамы. Рут вяжет чёрный свитер с жёлтыми лилиями, хитро посматривает и осыпает вопросами типа «с-кем-куда-как-когда». Деми, из последних сил поддерживая угасающую невозмутимость, приплетает Бобби к хрупкому кружеву обмана и говорит, что устраивала с ним пикник в горах. – Вы же решили остаться друзьями после того свидания в кинотеатре. – Рут подцепляет петельку противоречия сияющими спицами. В коротких вьющихся волосах серебрится заколка в виде совы с сапфировыми глазами. – Или это был дружеский пикник? На кухне буйствует фонтан злорадства Мелани: – Демс в отчаянии, ма, наверняка не смогла охмурить какого-нибудь красавчика и кинулась в объятия компьютерного гения. – Засохни, – вяло бросает ей Деми, садится на диван и нервно комкает зелёную круглую подушку. – Никуда я не кидалась. Мы всё ещё просто друзья. А ты от настолько частого и плотного общения с деревяшками сама скоро задеревенеешь, и тобой заинтересуются исключительно отбитые одинокие дровосеки. – У меня-то есть парень, папа пока и не догадывается. Кевина нужно подготовить к этому знакомству. И папу тоже. – С демонстративной гордостью заявляет Мелани, нарезая помидоры так, чтобы не разбрызгивать сок. – У тебя же хроническая невезуха. И с придурковатым Чаком ты закрутила пародию на роман только потому, что устала быть одна, а он почему-то на тебя клюнул. А сколько до него было обломов. Чего стоит то, как ты год назад ты вздыхала по Питеру. Даже в ту вскоре загнувшуюся школьную рок-группу за ним попёрлась. И там тоже провалилась на прослушивании. – Его зовут Петар, – устало поправляет Деми, не желая подхватывать запал провокаций. – И я до сих пор, пересекаясь с ним на литературе и французском, не понимаю, что вообще в нём интересного рассмотрела. Грубый, раздражительный, отчаянный, умом не блещет. – В мыслях проносится размытый образ высокого кареглазого хулигана, больше не задевающего сердце. – И я не за ним пошла на прослушивание, которое надеюсь когда-нибудь стереть из памяти. – Конечно, ты ж с какого-то перепуга решила, что умеешь играть на гитаре. И действительно, Мел, с какого? Но облажалась Деми не потому, что резко разучилась бить по струнам, хоть и за испорченный рифф ей невыразимо обидно. И, отвлекаясь от колких рассуждений о провале, она отмечает: – Барабанил Петар фигово – сухо и однообразно, да и выгнали его за драку раньше, чем группа рассыпалась. Могли из школы отчислить, но мисс Темпл любит раздавать вторые и третьи шансы. – А что произошло? – Рут не уверена, что слышала об этом эпизоде. – Начал гитаристу рёбра пересчитывать прямо у шкафчиков в коридоре. – Поясняет Деми, припоминая взрыв слухов и десятки пересказов с разной примесью фантазии. – Говорят, лихо за кого-то заступился. Или от скуки. Или напился. Он и за установкой будто пытался выбарабанить увязшую в нём немую злобу, поэтому и в такт часто не попадал. – У русских не принято разбираться иначе… – Мелани в задумчивости стучит ножом по ровным долькам помидора. – Или кто там твой Питер-Петар? Болгарин, поляк, чех? – Его родители эмигрировали из Сербии. – Отрывисто уточняет Деми, пока сестра окончательно не заблудилась в сетях славянских народов. – Если ты, конечно, знаешь, где это. – Я знаю, где подцепить хорошего мальчика. – Ой, и где же? – Деми впивается ногтями в подушку. – В мешке с мукой? Или ты Кевина из полена выдолбила? – Мы с вашим папой тоже начинали с дружбы. – Рут успевает пробиться стрелой воспоминания между очередной словорубкой. – А ухаживать за дочкой шерифа осмеливался не каждый. Ваш папа храбрился, без конца доказывал искреннее и удивительное бесстрашие. Мне было шестнадцать, а ему двадцать три, и уже этого факта было достаточно, чтобы ваш милый дедушка указал такому нахалу на дверь дулом заряженного охотничьего ружья. Что и говорить, нас забавляло это преследующее чувство риска и до чёртиков хотелось идти наперекор строгим запретам. Но вам не советую так шалить. – Зачем тогда рассказываешь и хвастаешься приключениями? – раздосадованно восклицает Мелани. – Предупреждаю. – Сверкнув наигранно устрашающим взглядом, говорит Рут. – Когда после моего выпускного мы задержались допоздна неподалёку от пика Галена, за нами едва ли не вертолёты в небо взмыли всей грозной мощью военно-воздушных сил США. Хоганы тогда избегали любых скандалов, упрашивали моего отца проявить снисходительность, ведь объективно вашего папу обвинять было не в чем, кроме опоздания. Пик Галена… Это же совсем рядом с тем местом, где мы сегодня были с Ньюэлом. Где мы… Сошли с ума. – Ну раз я и даже Демс появились на свет, значит, дед никого не пристрелил. – Бросив нож в раковину, заключает Мелани. – А вы отделались лёгким испугом? – Почти. – В мимолётной, лучистой улыбке Рут отражается негаснущее солнце их с Николасом незабываемых тайных встреч вопреки обещаниям, которыми она успокаивала отца. Телефонный звонок нарушил зыбкую мелодию воспоминаний. Мелани, отмахнувшись, сверяется с пунктами нового рецепта и открывает бутылку оливкового масла с базиликом. Рут, отложив вязание, оживлённо разговаривает с бесконечно позитивной и болтливой тётей Фрэнсис. А Деми чувствует себя оторванным обломком берега, унесённым взбешённой, безжалостной рекой. Деми проводит краем зубной щётки по слегка распухшей нижней губе. Отпечаток злости Ньюэла. Тоски и бессилия. След несбыточного и упущенного. Никто прежде не целовал её так. И Ньюэл знал это. Догадался сразу. Ни Чак, ни Бобби, ни тем более Эдриан – ни один из них ничего подобного не вытворял. Деми не позволяла. Не чувствовала. Господи, она никогда не таяла от неудержимого желания прильнуть к чьему-то члену. Кошмар. А что там устроила?! Деми садится на пол, съеживается, обхватывает колени, словно пытаясь разломать, раздавить себя вместе с тем странным чувством, которым её обожгли губы Ньюэла. Сомнения потрошат, вьются метелью колючих мыслей. Горько. Больно. Невыносимо. Но Деми ясно понимает одно – поцелуи не внушали стремление упиваться той беспощадностью манящей близости. Это долго накапливалось, раздирало удушающими вихрями грусти, ненужности, беспокойства, протеста, любопытства, проросло сквозь неё пламенным, неистовым солнцем и взорвалось в пронзительных звуках его имени. Деми хотела Ньюэла. Хотела то, что невозможно. Безрассудно. Впервые ощутила эту затмевающую разум тягу. Сорок девять. Семнадцать. Так не должно быть. Это не обсудишь с мамой и Мелани. Не расскажешь отцу. Иначе ружьё дедушки непременно выстрелит.        Резинка Ньюэла поблёскивает на запястье тонкой чёрной линией.

***

Через день Деми приходит в музыкальный магазин по просьбе Бертрана. Разгребла дела на почте, съездила за потерянной посылкой и сразу же рванула туда. А там поджидает ловушка. Взрывоопасный сюрприз. Переливы звенящих колокольчиков, ударивших по стеклу. В металлическом шуме пропадает бешеный стук её изумлённого сердца. Ньюэл в зелёной рубашке и серых джинсах что-то перебирает в коробке за кассовым аппаратом, Бертран едва не сбивает Деми с ног, увлекая за собой: – Поехали, пока я не передумал оставлять магазин на эту непредсказуемую рок-звезду. Заскочим в пекарню к твоему отцу, получим официальное разрешение на вывоз его дочери за пределы Саммермуна и помчимся в Боулдер. – Что? – Деми вырывается из хватки Бертрана, несколько раз прокручивает в голове звонкие выстрелы фейерверка его быстрой речи, и следом за тревожным замешательством лавиной накатывает оглушающее осознание: – Боулдер? Конечно, без непредсказуемой рок-звезды тут не обошлось. Подговорил Бертрана, развеял сомнения, подозрения и вызвался присмотреть за этим уютным логовом музыки и выброшенного барахла, обретающего второй шанс. Какое трогательное геройство. Бертран выбегает на улицу, машет, ясно намекая, что стоит поторапливаться. Возится с блестящими ключами от машины. Брелок откалывается и катится по ветвистым сколам асфальта. Ньюэл обматывает коробку скотчем, проходит в кабинет, открывает небольшой холодильник, прижатый к шкафу, исследует полки, надеясь найти пиво. Расталкивает брякающие бутылки с газированной минералкой. Деми оглядывается: Бертран уже уселся за руль и готов начать обратный отсчёт. А она, пальцем рассекая обтянутые плёнкой пластинки с затаившимся джазом, тихонько движется к распахнутой двери кабинета и замирает на пороге. Так странно. Вместо выворачивающей кости едкой неловкости она ощущает поразительное спокойствие. Будто они не сжигали друг друга в диком пламени, превращающем их один всполох оборвавшегося дыхания. – Не теряй время. Иди. – Первым начинает говорить Ньюэл, вчитываясь в название шоколадки, прилипшей к стеклу. И в голосе нет пугающего дребезжания ледяных перемен. «Может, для него это вообще не имело никакого значения, ничего не сдвинуло в мыслях, не отозвалось в сердце? Страшно представить, какой я могла быть по счёту случайной девицей, которую он отымел. И забыл». – Не поедешь с нами? – спрашивает тихо, без дрожи, без разрывов сердца. – А кто останется здесь? Сегодня должны доставить гитары. Заодно оценю, что за дерьмо приобрёл Бертран в надежде продать это в Саммермуне. – Ньюэл… – эхо имени, окутанного светом солнца, тонущего в утреннем море. – Иди, детка. – В интонации звенит смирение человека, потерявшегося в раскалённом безмолвии мёртвой, бескрайней пустыни. – Мы с тобой, вроде бы, уже попрощались, верно? – Верно. – Кивает нерешительно, в страхе не пересилить то, что выбирается из глубокой тени замершей души. – Вот и будь умницей. Когда Ньюэл с досадой захлопывает холодильник, Деми делает один шаг навстречу. Затем ещё один. Ближе и ближе. Встаёт на носочки, хватается за его локти, приподнимается так, что кеды почти не касаются пола, и тепло нежного, робкого поцелуя, очищенного от слепой страсти, застывает на его щеке. Говорит, поддев губами ворот рубашки: – Спасибо, Ньюэл. – Иди же… – измученно выдыхает в её волосы, и всё, что произошло в горах, неостановимо настигает клокочущей, свирепой волной. Словно он проглотил бурю, разрушающую его изнутри. Деми пахнет душистым ветром и уютом мягкого летнего полудня. Не для меня. – Малыш Берти до смерти изведет вопросами о том, что задержало тебя в магазине, поэтому поспеши. – Дёргает бисер её тугого браслета. – Ну и чего ты опять улыбаешься, глупая девочка-нирвана? Деми, испытав необъяснимое облегчение, почти смеётся: – Я знаю, мы не прощаемся. Не сегодня. Ньюэл с неразличимой усмешкой мизинцем щёлкает её по переносице: – В любое удобное для тебя время. А сейчас пора. Беги. В мерцающих сумерках Ньюэл выходит из дома, ступает по слипшимся конвертам, как по опавшим листья. Останавливается рядом с заколоченной калиткой. Смотрит вверх. С одной стороны пылает солнце, а с другой стороны неба прорастает белым пятном сквозь фиолетово-голубую пустоту мутный лик луны. Звёзд нет, будто их нарочно замазали густой синей краской, смешанной с алым, и припылили крошкой жёлтого и розового блеска. По спящему полю бесшумным зверем крадётся туман. Мир вокруг потихоньку выцветает, превращаясь в ночь. В зыбкий сладкий сон. И Ньюэл будто находится между потоками двух времен. Между прошлым и будущим. Между жизнью и пропастью забвения. Он с грызущей, томительной мукой понимает, что думает о Деми. О её воздушной лёгкости, о запредельном упрямстве. Об одиночестве, приглушающем голос, схожий с едва распустившимися хрупкими лепестками. И Ньюэлу вдруг захотелось увидеть магию света, преобразующего пространство, рождающего новую вселенную, новый смысл из невесомого, бесплотного ничего. Но он уверен, что даже Таррелл не смог бы сыграть на эфемерных струнах света так же, как всемогущая, непостижимо прекрасная природа. В половину второго ночи полоса горизонта ещё светится нежно-персиковым цветом, пока в облаках плещется тусклое золото луны. Ты видишь то же самое? То же медленно затухающее разноцветное свечение? В нём вновь просыпается безумство, выплескивается лунным сиянием, брезжит угольком сгоревшего дня. Неужели и раньше над этой утомлённой землёй тлело такое же завораживающее, своевольное и неразгаданное небо? Он возвращается в дом, берёт телефон и садится на крыльцо. – Нина? – надежда вытесняет стыд. – Мартин? – Всплеск растерянности. – На часы смотрел? – Какого цвета небо в твоём окне? – вопрос разлетается неуловимой пылью её прерванных сновидений. – Что? – Деми потягивается, сползает с кровати, едва разлепив глаза, заглядывает в занавешенное блёклой пеленой окно: – Светло-синее… Наверно. Плохо соображаю. А зачем спрашиваешь? – Оглушённый разум продирается сквозь путаницу снов: – Ты в курсе, что весь дом мог на уши поднять? Мне бы попало от родителей. Надеюсь, никто успел резко проснуться. – А у меня оранжевое, синее и тёмно-серое. Давно не видел такого разного переливчатого неба. С тех пор, как уехал из Монтаны. А уехал я лет тридцать назад. Так ужасно много времени прошло, что, кажется, то высокое и чистое небо над изломанными горами уже и не помнит обо мне. – Ньюэл не скрывает живого восхищения, ласкающего раны на сердце. – А ты познакомила меня с удивительным небом Саммермуна, детка. – Ага, интересно, как такое произошло? Знакомьтесь, пожалуйста, небо – Ньюэл, Ньюэл – небо? – В трубке потрескивает её сдержанный смех. – Может, когда-нибудь я смогу объяснить, что именно это означает. – Облака понемногу белеют, туман рваным духом выгоревших воспоминаний плывёт по холмам. – Прости, что разбудил. Впервые говорит ей вслух прости. Деми всё ещё не может разобрать, что показывают стрелки под тёмным стеклом на настенных часах: – Ерунда. А ты, по-моему, как-то по-особенному понимаешь смысл слова «прощаться». Обычно люди расстаются и больше не пересекаются. – Ты же сказала: мы не прощаемся. – А я теперь главная и всё решаю? – Самую малость. – Она не видит блеска игривости в его промелькнувшей улыбке. Притворное негодование: – Не очень-то честно. – Знаю. – Недолго молчит, прикусив сигарету. В трепете шумного вдоха запечатлено какое-то странное смущение. – Деми… Звучание имени – разлом тишины, ставшей выжженной, мрачной пустошью. – Чего? – Ничего, забудь. – Тут же давит вспыхнувшее намерение. – Разбежался. – Цепляется за острие едва прорезавшихся слов. – Говори, всё равно не усну слишком быстро. Ньюэл, вздохнув, сдаётся: – Не помню, когда в последний раз с кем-то болтал про небо. Это же такая чушь – сидеть и обсуждать бескрайнюю громадину… – Дым сигареты затягивает в неподвижный полумрак. – Вовсе не чушь. – Живо возражает Деми. – Я вообще однажды спорила с другом об отличиях сырости осенью и весной. – О чём? – Хмурая озадаченность. – А ты не замечал, что осенью сырость – это горькое увядание и бессилие, а весной оттаявшая земля источает совсем иную сырость, в которой ощущается возрождение? – Деми не боится никакой чуши. Ньюэл уверен, что больше не способен дышать свободой этих земель, незримым пламенем ветра, дождём и искрами гроз так же глубоко, как непокорная девочка-нирвана. – Может, замечал раньше. А что у тебя за друг такой интересный? – Кэнсин из Каньон-Сити. – Отвечает Деми, вспоминая холод вечной грусти в его чёрных глазах. – Сын каратиста? Она даже не удивлена: – Опять Бертран растрезвонил? Скоро и рассказать будет нечего, он все карты раскроет. – Малышу Берти о тебе многое неизвестно, детка. Как неизвестно и то, что я сделал тогда… – В памяти расцветает вздохами ветра песня, рождённая огнём запретных прикосновений. – Это не повторится. – Ты ничего не сделал. – Утверждает чуть взволнованно. – Если забыл, я тоже участвовала. – Я старше и должен быть осторожнее. – Хотел сказать умнее? – И это я хотел добавить, да. Я не собираюсь быть частью мира, который безжалостно уничтожит в тебе что-то невосполнимое и бесценное. – Не надо обо мне заботиться. – Понравилась выставка? – раскалывает резким вопросом её маленький, очнувшийся ото сна протест. – Да. Жаль, что тебя не было. – Почему? – С тобой бы понравилось больше. – Сомневаюсь. – Всматривается в размазанную темноту над холмами. – Может, попробуешь почаще дружить с кем-нибудь примерно твоего возраста? – Обязательно. Сразу же, как только ты перестанешь звонить. – Без проблем. – Отлично. Разделённое на двоих молчание, как запечатанные слова. Дрожь сердца. В прерывистом дыхании тянется бесконечная глубина шёпота океана. Ньюэл думает, что, по сути, ему некому звонить. Хлое? Джеку? Отцу или сестре в Стивенсвилль? Там его едва ли желают слышать. Бывшей жене? Тоже не лучшая идея. Просто отвратительная идея. – Но ты снова принесёшь мне письма. – Ломает сигарету о ржавую стенку дырявого ведра, смотрит на затуманенную тропинку, уводящую к калитке, заросшей белой плесенью из конвертов. В голосе Деми сияет хитрая улыбка: – А ты их опять не прочитаешь. – Ну а раз пока мы ещё разговариваем, не хочешь кое-что заценить? – Что? – оживлённо и заинтригованно. – Херню всякую. Набросал немного. – Ньюэл прислоняет трубку к пыльной ступеньке, берёт акустическую гитару, жаждущую перерождения аккордов. Деми слышит голод и предвкушение струн, мечтающих об объятиях и поцелуях музыки. Тяжёлый выдох, будто задевший искру почти истлевшей свечи. Рассеянные вспышки помех напоминают движение огня по растопленному горячему воску, так оно глухим шипением ползёт по сухому фитилю. Мелодия выплывает из густого облака тишины нарастающим шумом ливня. Мягкость голоса переплетается с плавными звуками-отражениями, которыми с трепетом и лаской янтарно-синих небес вышивается картина борьбы с разлукой. Разлукой с людьми. С уставшим сердцем.

Зёрна забыл в прошлогодней траве, И они расцвели весенней луной. В трещинах солнца не видно тебе, Как я вчера разругался с душой. Луна в сентябре горит урожаем – Сияние звезд плавит сад в серебре. В ладони шептал твои: «Не уезжай, У меня есть луна в прошлогодней траве».

Он глушит плач подрагивающих струн, прижимает телефон к уху, и Деми говорит, тихо, словно боясь ненароком погасить порыв музыки, омытой тоской ночи: – Это прекрасно, Ньюэл. Очень. – Ага, только подобное не продать с успехом. – Я бы купила. Ньюэл смеётся: – Ты и за старую пластинку мою деньги выкинула. Я бы не доверял твоему вкусу. – Мне показались интересными песни, знаешь ли. – Знаю. И это тоже катастрофа, детка. – Улыбка теплится в полутьме. – Ладно, ложись спать, уже действительно поздно. – А я не хочу. – Забирается на подоконник, виском жмётся к холодному стеклу. – И что мне с этим делать? – Можешь бросить трубку. Здравое предложение. И единственно верное. Но я не хочу.

***

В его утро вонзаются лязг лопнувшей велосипедной цепи и вспышка грохота. Ньюэл выглядывает из-за исхудавшей яблони: Деми кувырком летит во вздыбленное море травы, её синие шорты исчезают в неподвижной зелени. Сумка с письмами придавливает сверху, а неуправляемая велонирвана врезается в забор, застревает передним колесом между поросшими мхом досками. Ньюэл кладёт на землю глиняную тарелку с горстью клубники. Выходит из сизой тени и хохочет, не в силах остановиться. Деми потирает колено, на котором отпечаталась розоватой сетью смятая осока. Рисунок порезов алеет каплями крови. – Вообще-то я ушиблась, а ты ржёшь. – Замечает с подчёркнутой хмуростью. – Ну и, мне теперь лечить и тебя, и велосипед? Или будешь своего зверя гордо толкать по дороге в город? – Тебя я буду толкать велосипедом. – Сбрасывает сумку, пытается встать и выпрямить левую ногу, но падает обратно. – Не спеши. – Ньюэл перебирается через хлипкий забор, который вряд ли переживёт второй таран. – Ничего страшного не случилось. – Он, опустившись на песок, изучает паутинку тонких царапин, похожих на прожилки листьев, подсвеченных красным закатом. – Посиди немного, боль стихнет, тогда будет проще шевелить ногой. Деми реагирует раздражённо: – Хорошо, доктор Хантер. Всё ещё сердится. Ньюэл слегка наклоняется вперёд и обводит струёй прохладного воздуха её горячую боль. Деми вздрагивает: – Щекотно! – Да что ты? Не верю. – Ньюэл ухмыляется и продолжает настойчиво дуть, схватив её за худую лодыжку, упрямо и с силой удерживает, чтобы не дёргалась. – Перестань, придурок! – Деми смеётся, его будоражащий выдох дрожью течёт вверх по обнаженному бедру и опять опутывает ноющее колено жестокой пыткой. – Эй, я же серьёзно! – Неровный безудержный смех разрывает голос. – Нью, мне надо скорее возвращаться! Нью? – Уже бодрее ёрзаешь. Значит, без помощи дошагаешь. Придётся поколдовать с несчастной цепью. Посмотрим, что полезного припас Джонатан Вуд. Если найдутся подходящие звенья или замок, то проблема решена. Если же нет, будем укорачивать цепь и чем-нибудь скреплять звенья, чтобы ты хотя бы до почты спокойно добралась. – Ньюэл берёт пострадавший велосипед, переносит через забор и оборачивается: – Ты же не надеялась, что я тебя подвезу? Деми, вновь пытаясь встать, улыбается с неуловимой теплотой: – На что с тобой в принципе можно надеяться?
Примечания:
Музыки в этот раз много всякой-разной для каждого момента:
Grouper - Driving
Lisa Germano - Except For The Ghosts
Giovanni Marradi - Summer
Альянс - На Заре
Iggy Pop - I Want To Go To The Beach
Megadeth - Tornado Of Souls
Maneskin - Coraline
Браво - Тёплый ветер
Iggy Pop - Bang Bang
Chikayo Fukuda - Under the Clear Sky

С выставкой Таррелла произошла умышленная перестановка. В Боулдере его работы выставлялись в 1990, я же в 1998 перебросила Between Blue из Нью-Йорка, где выставка проходила с 23 января по 14 февраля. Или же в принципе можно перекинуть из любого другого города и любую его выставку, ибо конкретики пока никакой в этой главе не дано. Но к Ротко и Тарреллу мы ещё вернёмся.

Спасибо всем, кто ждёт и читает!

Добро пожаловать в группу:
https://vk.com/clublonelymoonofpoetry
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты