Скромные лекари

Гет
PG-13
В процессе
4
Размер:
75 страниц, 7 частей
Описание:
Сестру холерной больницы отправляют в поместье отставного офицера, который несмотря на все её внимание, слег с болезнью буквально через день, а вслед за ним - его невеста.
В больнице постоянно ходят какие-то слухи. Говорят, главный врач скоро изменит жене и уйдёт из семьи, говорят, что его дочка борется за жизнь офицера и помещицы. Говорят, что первый обручится с той, которую отослал загород, и говорят, что все лекари здесь действительно скромные.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
4 Нравится 0 Отзывы 1 В сборник Скачать

Глава 3: Гортензия в вазе.

Настройки текста
      Это был спокойный вечер. Мария Васильевна сидела у себя в комнате и перелистывая книгу, ту самую, отложенную и думала о том, что о холере нигде не написано и что «другие страны» как выражалась Дарья Викторовна прежде от нее никак не спасались. С Дарьей Викторовной она рассталась день назад, ближе к шести и с тех пор она не видела ту ни саду, ни на кухне, где последнее время просиживала несколько часов, докучая кухарок просьбами заварить ей чай.       — Что-то не так? — спросила она тогда Марию Васильевну, когда они сидели на кухне и она — Дарья Викторовна — пила очередную кружку чая.       — Нет, что вы, — отрешенно отвечает женщина, оглядывая осунувшееся лицо Дарьи Викторовны. — Вы просто никогда столько не пили. Все мучает жажда? На улице вроде не такая душная погода, — погода напротив, стояла уже какой день ясная и душная.       Мария Васильевна посмотрела в маленькое окошко за спиной девушки.       — Иногда бывает, — Дарья Викторовна не глядит туда, куда всматривается Мария Васильевна и отпивает из чашки.       Сейчас же, отогнав прочие мысли Мария Васильевна поднялась из-за стола, взяла коробочку, лежащую рядом и заперев дверь на ключ, отправилась к ней. Пролетев несколько лестниц, она замерла, постучалась и не прошло минуты, как Дарья Викторовна с впалыми большими глазами выглянула в коридор. Не произнеся ни слова впустила её внутрь, заперлась и заняла прежнее место — за столом, возвращаясь к бумагам.       Она проходит в комнату, садится за стол по взмаху руки Дарьи Викторовны, которая говорит, что чай должны скоро принести. На коробочку та не обращает никакого внимания, показав все свои манеры и Мария Васильевна, кладёт её себе на колени понимая, что класть на стол — было бы слишком некрасиво и резко. Вскоре падают чай, а на непонятливые взгляды Марии Васильевны отвечает, что ещё до её прихода посылала служанку за чаем.       — Вы бледны, — вдруг роняет она и Дарья Викторовна коротко глядит на нее, отрываясь от кружки, и прежде, чем та успеет задать ещё вопрос, опережает ее:       — Ничего, — заверяет она Марию Васильевну и та, чуть спокойно выдохнув, успокоилась.       Она сама не до конца понимала, зачем принесла коробочку, а Дарья Викторовна, словно догадавшись об этом с самого ее прихода, не докучала вопросами, чем очень радовала гостью. Неожиданно Мария Васильевна подняла коробочку и не смотря на Дарью Викторовну, подняла крышку, а после — пару сережек. А после, как будто одумавшись, положила их обратно и развернула коробочку лицом к ней, показывая серёжки — небольшие с виду напоминающие каплю с голубоватым камушком. Мария Васильевна не знала ни что за камушек, ни огранку, а помнила лишь то, что первый точно не настоящий.       Солнце блеснуло через открытые окна в ее руке, заиграло лучами на серёжках, на лице — чрезвычайно бледном, как считала Мария Васильевна — Дарьи Викторовны и она, внимательно вглядывалась в ее глаза, ожидая хоть каких то слов. Та же, как на зло молчала и Мария Васильевна, аккуратно протянув руки, пытаясь ни в коем случае не разлить чай и не запачкать ни свое платье, ни платье Дарьи Викторовны достала серёжки и передала той в раскрытые ладони.       — Это не настоящий, — предупредила её Мария Васильевна, желая любыми способами прекратить это молчание.       — Зачем же?       Вопрос девушки заставил её сначала опешить на мгновение, а после — задуматься, оценивая со стороны свой необдуманный и глупый поступок. Послышался выдох Дарьи Викторовны, секунда тишины и она, спрятав серёжки в коробочку, отложила её в ящик стола.       — Спасибо, — говорит она и Мария Васильевна думает, что другого сказать точно бы не нашлось.       Она дополняет что-то про то, что благодарна и Мария Васильевна, допив свою чашку чая, уходит, про себя отмечая, что серёжки были подарком Льва Олеговича. На следующее утро, когда горничные уже бегают по лестницам Мария Васильевна видит Дарью Викторовну в серёжках, однако держится та все также гордо, но когда речь заходит о холере, чуть подергивает уголком губ.       О серёжках никто не говорит, будто сговорившись молчать, и Мария Васильевна, перелистывая ещё одну прочитанную страницу и обходя вместе с Дарьей Викторовной прислугу имения, осматривая тех, уверяет себя, что глупым её поступок не был.       Дарья Викторовна тоже так считает и потому, сидя в библиотеке и совершенно уставшая после осмотра всех в поместье, тихонько шелестит:       — Не переживайте. Подарок красив, аккуратен и во всем своём существование чудесен. Вы, конечно, в какой-то степени правы: я действительно не понимаю ваших целей и доводов, но это не портит его, поверьте.       Стоял жаркий летний день. Мария Васильевна поднялась со стула и задернула шторы, стараясь дышать как можно тише, беспрестанно поправляя воротник и длинные рукава, по своей скверной привычке считая, что этими движениями отвлекает Дарью Викторовну, хотя та уже не видела почти ничего — она устала настолько, насколько не уставала за все прежние дни.       Мария Васильевна ничего не говорит, только кидает странный взгляд на нее и взяв оставленную книгу, присела на место, и Дарья Викторовна, мысленно подчеркнула, к этой теме лучше не возвращаться и на секунду даже она ощутила себя самым виноватым человеком, будто именно она пришла к ней и не объясняясь вручила подарок.       Серёжки, к слову, на счастье Дарьи Викторовны оказались очень удобными, не зажимали уши, не давили, не спадывали, а перед сном, когда она прятала их в коробочку, ставя ту на прикроватную тумбочку, снимались легко.       — Можем, в принципе, на этом закончить, — Мария Васильевна расставляла книги по полкам, пока Дарья Викторовна записывала на бумаге тех, кто жаловался на самочувствие, приписывая рядом их недовольства, замечая, что головокружение и тошнота чередуются.       Дни тянулись медленно, солнце припекало с каждым днем все сильнее, а Мария Васильевна все чаще выводила её в сад. И сейчас, положив последнюю книгу на полку она обернулась и предложила прогуляться поблескивающими голубыми глазами вглядываясь в нее. Дарья Викторовна тихонько улыбалась, откладывала угольную палочку и думала, что стоит начать тоже завивать передние пряди, понимая, что так покручивать серёжки в ее присутствие будет гораздо проще.

***

      — И зачем Станиславу Сергеевичу понадобилось отправлять нас сюда? — Лиля сидела на стуле, сильно запрокинув голову.       Прачечная была большим светлым помещением, в котором кроме них не было ни одной другой служанки. Евгения предположила, что те закончили всю работу до них и в самом деле была права — все было развешано и даже почти сухим. Девушка сейчас, перевязывая русые волосы шнурком сидела чуть поодаль — на низком табурете, отчего Лили постоянно мерещилось, что она сидит на полу. Вот и сейчас она, снова взглянув на нее, будто дожидаясь ответа, подорвалась встать и предложить ей место, но опомнившись, не двинулась с места, мысленно проклиная длинную черную юбку Евгении, полностью закрывавшую её ноги и злосчастный табурет. Белый фартук она почему-то сняла, шепча что-то про то что ей в нем неудобно.       — Ты же сама жаловалась, что устала.       — Да, жаловалась.       — За тобой невозможно угнаться, — выдохнула Евгения.       Лиля, передернув плечом, вновь облокотилась о спинку стула. В голове вертелся разговор Анны Тимофеевны с кем-то неизвестным, случайно подслушанный, когда они проходили мимо двери.       — Думаешь, о том разговоре?       — Получается, Владислав Алексеевич тоже болен, — девушка хмыкнула и подняв руки, заболтала ими в разные стороны.       Спустя секунду, когда она договорила в прачечной послышался вздох Евгении, который та уже не спешила подделать под зевок или подавить вовсе. Лиля же не дышала совсем — тёмные, неумело собранные, волосы Евгении ложились той на плечи волнами. Евгения, заправив прядку, выбившуюся из всей остальной несложной причёски, прошелестела:       — Получается.       Лиля вскакивает с места и пролетев все расстояние двумя шагами, падает на пол рядом с Евгенией, и не обращая внимания на лицо подруги, развернула её к себе спиной. Она, найдя среди всего этого безобразия шнурок, распутала волосы, принимаясь расчесывать их пальцами.       — Ты не запомнила, про какую больницу они говорили?       Положив подбородок Евгении на плечо, Лиля, продолжая держать в руке её волосы, про себя радовалась, как удобно она устроилась позади. В конце концов, если она все же взглянет на нее — то все можно спихнуть на жару.       — Ты хочешь…       — Да. Хочу.       — И как же ты собираешься помочь? Нам нельзя покидать поместье, — Евгения немного повернула голову, но смотрела не на нее, а в сторону, и Лиля, отодвинувшись от нее вернулась к прежнему занятию. — И никому нельзя.       Коса, до смешного короткая, доплетается сама собой, под размеренное дыхание Евгении и шелест листьев за большим окном — кажется, садовник, сейчас все ещё там.       — Не знаю.       Разговор, подобно косе, заканчивается, однако Лиля не возвращается на свое место, а наоборот — лбом утыкается той куда-то в лопатку, и подумав, говорит:       — Какая из меня горничная, если не могу помочь своей госпоже? — она негромко прибавляет что-то про гордость, но Евгения перебивает:       — В той больнице лежит и Лизавета Тимофеевна, — Лиля сначала не понимает, о чем она, но припомнив свой же вопрос, обвивает руками талию Евгении, словно та уже рвётся пойти и расспросить все поместье.       — Я и не собиралась уходить, — уточняет она, на что Лиля ничего не говорит и Евгения, смиренно повернув голову обратно, затихла.       — Весь день бы тут сидела.       Не успевает Евгения сформулировать ответ, как Лиля, показательно разведя руки в стороны, поднялась и поставив на ноги и девушку, стянув с гвоздя её фартук, словно не она секунду назад признавалась в том, что могла бы оставаться тут до отъезда Анны Тимофеевной, повела её к дверям:       — Можем спросить у управляющего.       — Он разве не занят? По-моему, нам говорили к нему пока не лезть, — Евгения, не вырывая руки, затормозила и нахмурилась. — Он ничего нам не расскажет, — снова «нам», будто не она одна бегала за Станиславом Сергеевичем, спрашивая по поводу болезни Лизаветы Тимофеевны, прожужжав ему тогда все уши.       Лиля, сделав серьёзное выражение лица, на которое только была способна, взяла Евгению за плечи и сжав их, опустилась вместе с ней на пол, не разрывая зрительного контакта.       — Хорошо. Ладно. Тогда будем ждать, когда он освободится.

***

      Лев Олегович в белом халате отложил бумагу, исписанную мелким почерком, и сняв очки, потер глаза.       Кабинет главного доктора холерной больницы был небольшим и светлым. Окно напротив стола так и осталось не зашторенным, хотя одна из его подчиненных, кажется, уже что-то говорила про то, что вечером ветер станет совсем холодным и похоже, даже пыталась намекнуть чтобы он накинул что-нибудь сверху, раз собирается оставаться здесь на ночь.       — Не переживайте, — сказал он ей тогда. — Займитесь больными.       Подчиненная — женщина со светлыми волосами и почти негордым нравом — послушно кивнула и скрылась за дверью.       У него были голубые глаза, прикрытые толстыми стеклами очков и обеспокоенная складка между бровей. И сейчас, снова взглянув на бумагу он, нахмурившись, нацепил на нос очки и искривив губы, встал, выходя из-за стола, тихо задвигая стул. На столе лежали стопки писем, газеты, листы, тоже не пустые, и поправив один из них, Лев Олегович, скрипнув дверью, вышел в коридор. Надо было забрать у одной из сестер документы по пациенту.       Нечто очень белое, птицей вылетело из угла и чуть не врезавшись в мужчину, поклонилось. Юля смотрела на него зелеными яркими глазами, странно и непривычно для нее округленными. Она, вздохнув, спрятала руки за спину и выдала:       — Владислава Алексеевича, — Юля запнулась, как можно скорее стараясь подобрать подходящее слово. — Потребовал к себе Господь.

***

      — Лиля! Лиля!       Евгения, покраснев не то от испуга, не то от жары, встряхнула девушку за плечи, и посмотрев той в глаза, отшатнулась. В глазах Лили металось что-то темное и она, закатив их, видно, правда не видя перед собой Евгению, засмеялась, откидывая голову. Дыхание ее сбилось совсем и Евгении, когда та перешла на хрип, казалось, будто она не дышит. Новый крик резанул по ушам, лицо Лили пошло пятнами и она, завертев головой по сторонам, разжав пальцы, кинулась к кувшину.       «Слава богам! Полный!» — подумала отстраненно та и не слыша себя, вернулась к подруге и мысленно извинившись, вылила на нее воду. Лиля затихла и Евгения, по-прежнему продолжая сжимать кувшин, дунула на волосы, поверив, что помогло и что сейчас обязательно кто-нибудь прибежит и поможет.       — Невестка, — пробормотала она себе под нос и зайдясь в сухом кашле, засмеялась с новой силой.       Евгения упала рядом с ней и не выпуская кувшин, видимо, не в силах отставить тот, вся сжалась и вытянув голову, застыла. Та задыхалась в собственном смехе и крике и бессвязно прошептав что-то про руку, упала, приложившись спиной и затылком о пол прачечной, чуть понизила голос.       — Лиля!       Она оборвалась, отрешенным взглядом прошлась по потолку и судорожно выдохнув, замолкла. Лишь несколько раз срывались легкие, короткие смешки. Лиля, все также лежа на полу, и кажется, совершенно не понимая, что происходит, посмотрела вбок — на стул в другом конце помещения. Евгения не шевелилась еще пару секунд, а потом, резко осознав, что вот он — лучший момент чтобы отлучится и позвать кого-нибудь. Горничная поднявшись, выскочила за дверь.       — Болезнь… кучер, — Лиля, смотря на стул, продолжала шептать уже в пустой комнате. — Гордость, Анна Тимофеевна.       Девушка медленно перевела взгляд влево, а после — на дверь, немного приоткрытую. Дверь в ее глазах захлопнулась и Лиля, крутясь между двух огней, закричала:       — Евгения!       Евгения же в это время возвращалась и стояла в двух шагах от прачечной. Услышав хриплый крик внутри нее все похолодело и сорвавшись с места она уже через секунду придерживала Лилю за руки. Голубые глаза сверкали на желтом солнечном свете, который сейчас Евгению совсем не успокаивал. Не успокаивалась, к слову, и сама Лиля. Она в исступлении говорила про какого-то человека, про коридор и про свернутую шею. Евгения не предполагала, что может настолько напугаться.       Лиля, выбившись из рук подруги, замахала ими, выкидывая той за спину. Зазвенел удар, и Евгения с поалевшей щекой сгребла ее в охапку. Спустя пару минут, когда девушка перестала вырываться, она, аккуратно освободив руку положила ее той на голову. Не переставая с полным гневом в глазах смотреть на дверь, она последний раз сказала про человека и сознание покинуло ее.       Через дверь, приоткрытую, которую вовсе и не закрывали, в прачечную вбежали две женщины, а за ними — управляющий.       — Что тут происходит? — строго спросил Станислав Сергеевич, опускаясь на колено напротив Евгении.       Две женщины окружили ее и взяв под локти, помогли подняться, забирая обмякшую Лилю. Управляющий все еще ожидал ответа и Евгения, кинувшись к черноволосой женщине, которая придерживала служанку, закрыв лицо руками, замотала головой.       — Человек, Лиля. Лиля видела… Плохо, — Евгению усадили на стул и она, не отнимая ладоней от лица, продолжала. — Кричала, — а потом вдруг распахнутыми глазами взглянула на управляющего. — Помогите. Лиля… Совсем, — Евгения еще несколько раз прошептала «совсем». — Плохо.       Их уводят. По поместью в тот день разлетается слух, что горничные больны.

***

      Дарья Викторовна сидела на скамейке в саду и перелистнув маленькую книжку, бегло взглянула на Марию Васильевну, стоящую в двух шагах от нее. Она перебирала в руках ветви деревьев, до этого рассматривала зацветшую гортензию и несколько раз даже отходила от нее, подбегала к Дарье Викторовне, сверкая синей юбкой, брала ту за руку и предлагала подойти ближе. Солнце блеснуло, Дарья Викторовна снова опустила глаза и поджав губы, то ли от яркого света, то ли оттого, что строчки уже битый час не приобретали смысл, вздохнула. В саду было тихо, лишь изредка проносился ветер, колыша деревья. Сережка, подобно солнцу, засияла.       — Все молчите и молчите, — уронила вдруг Мария Васильевна каким-то непонятным голосом, не оборачиваясь.       Дарья Викторовна с явной радостью оторвала взгляд от абзацев, посмотрела вправо — туда, откуда они пришли. Ее спина, до этих слов державшаяся ровно, облокотилась о скамью, грудь резко приподнялась и она, чуть наклонив голову, произнесла, мысленно радуясь, что здесь больше никого нет и что солнце светит так ярко.       — Что же тут говорить? Тихо, мы пришли сюда в тишине, так и пусть останется тишина. Я не хочу ее прерывать, вы — я уверена — тоже.       На этот раз Мария Васильевна, разворачивается, глядит на нее, всматриваясь. Прядки русых волос скользят вниз, по плечам, листик остается у нее в ладони и она, усмехается, дернув уголками губ.       — Вы, впрочем, как всегда, голос мудрости, Дарья Викторовна.       Дарья Викторовна первая разрывает зрительный контакт, наклоняет голову и возвращается к чтению какой-то повести, кажется, на французском. Слышится выдох, шаги и Мария Васильевна вновь отходит к гортензиям. Ком снова подступил к горлу, лодыжку свело судорогой, и Дарья Викторовна про себя благодарит Марию Васильевну, что та отвернулась и ее лицо не видит. Не успевает та пройти, не успевает и Мария Васильевна вернуться к дереву — словно, она нашла в нем нечто такое, что раньше не находила — как раздается топот копыт и коляска подъезжает к поместью.       Мария Васильевна дёргается в сторону, вырывает еще один лист, Дарья Викторовна подскакивает с места, захлопывает книгу, спешно переглядывается с женщиной и замирает в ожидании. Спустя несколько минут в сад прибегает Олег Филиппович, несколько горничных и две лекарки. К управляющему, слегка поклонившись, подходит мужчина и не поглядев ни на кого из толпы, говорит:       — Владислав Алексеевич Федосеев? — Олег Филиппович кивнул, и он продолжил. — Скончался вчера в пять вечера.       Послышался вскрик одной из лекарок. Мария Васильевна застыла, у Дарьи Викторовны выпала из рук повесть, Олег Филиппович остолбенел и кажется, непременно уронил бы вазу, с которой возился последние два дня, пытаясь найти ей подходящее место, если бы та была у него в руках. Через секунду всхлипнула какая-то горничная и прижав ладони ко рту, опустилась на траву.       Остальное было как в тумане. Были организованны похороны, срезаны цветы, а портрет Владислава Алексеевича завешан черной полупрозрачной тканью. Олег Филиппович храбрился из последних сил и чуть мотая головой, будто в припадке, сказал, что по просьбе умершего он будет похоронен на заднем дворе поместья, а встретившись глазами с помутневшим взглядом Марии Васильевны, уточнил:       — Он высказался об этом у себя в письме. Владислав Алексеевич написал его за день до того, как его увезли в больницу.       Дарья Викторовна перевела глаза на нее, но та на нее не посмотрела. В пределах поместья все еще стояла тишина, но теперь Дарья Викторовна, подобрав повесть, отложила ту на скамью, а сама, взяв предложенные садовником цветы, двинулась к раскрытому гробу.       — Как же так, — услышала она, походя мимо кучки прачек.       Глаза неприятно болели и она, различив шаги Марии Васильевны, спешно вытерла остатки слез и не поворачиваясь к ней, остановилась, дожидаясь, пока та с ней поравняется. Женщина держала в руках те же цветы, и кроме них — книжку, прихваченную со скамьи. Ее лицо было бледнее обычного, голубые глаза сузились, а губы сжались в тонкую, посиневшую линию. Складка на ее лбу стала глубже и Мария Васильевна, медленно проговорила с не свойственной ей заторможенностью, и на мгновение Дарье Викторовне показалось, что она сама себя не слышит.       — Странно, правда? Совсем, как в, — тут она запнулась и опустила взгляд себе на руки — на повесть. — Совсем как в книжках. Я всегда думала, что холера — это так. Что это происходит со всеми, но со мной, с вами, тут, — она обвела взглядом дом. — Никогда. Странно.       Дарья Викторовна ничего ей не ответила, только выждав еще минуту, будто та обязательно продолжит, направилась в другой конец сада. Кажется, Мария Васильевна осталась стоять. И лишь через четверть часа подошла к ней опять, молча, на этот раз, не промолвив ни слова. Олег Филиппович, удостоверившись, что все, кто хотел уже положил букеты в гроб и распорядился, чтобы тот унесли на задний двор. Она проследила за ним и почувствовав резкую необходимость обернуться и сказать что-нибудь, взглянула на Марью Васильевну. Луч света резанул по глазам, мир перевернулся, лицо Марию Васильевны поплыло — та, похоже, побледнела еще сильнее и кинулась к ней, крикнув что-то — и сознание покинуло ее.       Очнулась она уже у себя в постели. Карие глаза посмотрели сначала на окно, задёрнутое шторами, а после на дверь и лишь через пару минут она различила в полутьме силуэт Марии Васильевны. Она сидела перед ней на стуле, уронив голову на руки и спала. Зажжённая свеча стояла рядом на тумбочке и освещала ее помятое лицо, с которого даже сейчас не сходила обеспокоенная складка.       Громкий вздох разбудил ее и Мария Васильевна, сощурилась и увидев Дарью Викторовну, вглядывающеюся в нее, вскинулась, дернулась в ее сторону и всмотрелась в лицо больной. Молчание продлилось еще немного, прежде чем Мария Васильевна, взяла ее за руку и приложив ладонь к губам, всхлипывая и роняя слезы, произнесла:       — Дарья Викторовна, милая! О, милая, дорогая Дарья Викторовна! Ах, если бы знали, как сейчас душа моя разрывается, если бы только, только знали! — ладонь стала мокрой, она наклонила голову и принялась ее целовать. — Дарья Викторовна!       Дарья Викторовна не помнила, сколько так проплакала Мария Васильевна. Щеки ее то краснели и шли пунцовыми пятнами, то наоборот смертельно бледнели и руки, которыми она прижимала ладошку ее к себе, стоило ей выговорить что-нибудь еще раз, начинали дрожать. Она ничего не отвечала, только вглядывалась в нее каким-то молчаливым, немым и будто отрешённым взглядом. Перехватив его, Мария Васильевна, залилась новыми слезами.       — Приходила сестра. Лекарка, она, она, — Мария Васильевна постоянно сбивалась, но продолжала, не выпуская руки Дарьи Викторовны. — Приходила лекарка. Она сказала, что вы больны холерой.       Она сама испугалась того, что сказала, губы ее изогнулись еще сильнее и она затряслась всем телом. Холодные пальцы Дарьи Викторовны сжали ладони Марии Васильевны и та, подняв голову округленными, заплаканными и красными глазами посмотрела на нее, словно показывая, что собирается исполнить все глупые просьбы, что та ей озвучит.       — Я знаю, — было ей ответом.       Какая-то странная улыбка тронула побелевшие губы Дарьи Викторовны, и Мария Васильевна застыла и просидела, не шевельнувшись еще секунду, а потом замотала головой и снова припала к ее руке. Если Дарья Викторовна не ослышалась, то она тихонько уронила: «зачем же, зачем, зачем он отправил меня сюда?».       — А знаете, я ведь сначала считала, что вы все понимаете, — заговорила Дарья Викторовна и Мария Васильевна резко посмотрела на нее. — И не осознавала, почему вы так крутитесь вокруг меня. Мне казалось, что вы что-то потеряли и теперь решили потеряться сами, потому и вертитесь вокруг меня, больной. На самом же деле, — она медленно сглотнула и подумав, прибавила. — Вот как все.       — Молчите! Молчите, прошу вас, молчите! Вы убьёте меня!       — А знаете, — повторила она и взглянула на потолок. — Я почти уверена в этом. Только не пойму, отчего вы решили, что остаться здесь и погибнуть от холеры — это лучше, чем вернуться? Я, когда вас первый раз увидела, сразу заметила ваш взгляд. Чего он стоил! И сейчас, вы тут, сидите, горюете около моей кровати, целуете и обливаете слезами ладонь мою, и все сидите, сидите.       Последнее она проговорила совсем тихо, а после продолжила:       — Я, Мария Васильевна, кажется, видела вас раньше в больнице Воронского. Вы меня не видели, а я вас видела. Какие же у вас были глаза. Полузакрытые, уставшие с синими веками, а вы все крутились, точно заводная игрушка, точно ребёнок, которому дали наказание, вы, Мария Васильевна, вы, мудрая женщина и вы! Как вы могли только вертеться, улыбаться и серьги мне дарить! Как смели вы заявиться на мой порог!       Мария Васильевна отшатнулась, но её ладони не выпустила.       — Как это низко, как низко! Уходите, уходите прочь! А вот когда заберёте то, из-за чего вы приехали сюда, тогда может я и отворю перед вами дверь. Уходите!       — Вы безумная, — прошептала Мария Васильевна, но Дарья Викторовна все услышала и странно дернулась. — Не говорите того, чего не знаете. Я не имею право на то, что я, по вашим словам, должна вернуть. Совсем не имею! Вы не понимаете ничего, но говорите мне уйти. Да ведь если я уйду, я вернусь, когда уже вас не будет!       — Лгунья, — уронила она и замолчала.       — Я, Мария Васильевна, цветы люблю, — неожиданно вернулась Дарья Викторовна к разговору, спустя несколько минут, словно и не помня того, что кричала. — Принесите мне цветы. Я цветы хочу. Самые простые, какие есть, только принесите и поставьте рядом со мной, на тумбу. А когда меня не станет тоже приносите.       По щекам Марии Васильевны вновь заструились слезы. Та закивала, обещала исполнить все что она пожелает и крепче сжала её руку. Дарья Викторовна издала невнятный звук и сказала:       — Ну вот и снова вы плачете. Вы только и делаете, что плачете. Не плачьте, Мария Васильевна! — она хотела добавить про то, что от холеры умирают быстро, но вовремя сдержалась.       — Как можете вы так высказываться, — она, видно, догадалась, о чем та чуть не проговорилась. — Вы же убьёте меня, Дарья Викторовна! Вы эгоистка, жуткая эгоистка, молчите, молчите! Потому и молчите!       — Как скажите.       Марья Васильевна протянула руку к её лбу, положила её, провела ладонью по волосам и растянуто улыбнулась:       — Я принесу вам цветы. Но с условием, что вы не уйдёте.

***

      Юля сидела за фортепианном и вздохнув, уже было собиралась играть, как в комнату вошла Александра Павловна с таким печальным лицом, что пальцы у неё чуть вздрогнули и она повернула к ней голову.       — Играй, дочка, играй, — сказала она и присела за стол, раскрывая книгу и надевая очки, будто осознав, что могла помешать и вызвать непонимание.       Однако, Юля поднялась, задвинула табуретку и уселась подле матери. Вопрос вертелся на языке, но Юля, прикусив себе язык, предложила Александре Павловне, чтобы она почитала вслух, но та покачала головой. Этот жест так укоренился в ней в последнее время, что, Юля, как и все домашние, уже успели привыкнуть к этому покачиванию, которое, как замечала она, не всегда обозначало отказ.       Не успевает она задать другой вопрос, как в комнату входит Лев Олегович и поправив очки, просит Александру Павловну серьёзно переговорить с ним. Юля не слышала всего, но буквально уверена, что именно в этот вечер отец предложил матери развестись.       На следующее утро — «кажется, она и вовсе не спала» — подумала Юля, когда мать вышла из комнаты — Александра Павловна вела себя как обычно, будто ничего и не произошло. Точно также позавтракала, вместе с ней и Львом Олеговичем, выпила чай и занялась вышиванием, в котором находила нечто новое, что раньше в нем не замечала и иногда просиживала у пяльцев до самой темноты, пока ей не напоминала об этом кухарка или же сама Юля.       Юля помнила только отчётливо лицо отца. Серьёзнее обычного, с поджатыми губами и нахмуренными бровями. Он допил с ней чай и ушёл в больницу, а на Юлю, подскочившую с места посмотрел долго, странно и вдумчиво.       — Побудь с матерью, — бросил он и закрыл дверь, напротив своим словам даже взглядом Александры Павловны не коснувшись.       Александра Павловна, как только дверь за ним закрылась, подпрыгнула сама и заходила по комнате, ломая руки и что-то шепча. Иногда — обычно очень резко — она останавливалась, переставала загибать себе пальцы и смотрела на Юлю, сидевшую в кресле. И сейчас она тоже застыла, вгляделась в Юлю, вдруг, будто сама того от себя не ожидая, подошла к ней, дотронулась ладонью до её волос, а потом снова отшатнулась и начала мерить шагами комнату. Это продолжалось до вечера. Раздался скрип двери и как только Лев Олегович появился на пороге, Александра Павловна метнулась к пяльцам, приняла сосредоточенный вид и вернулась к иголке. Кажется, она несколько раз укололась, но Юля, сидевшая в двух шагах от нее не смогла заметить: специально или случайно.       Позже, перед сном, Юля слышала, как раздавались крики Александры Павловны из кухни и как несколько раз стукнул по столу Лев Олегович и похоже, разбив несколько тарелок признался, что ее — Юлю — он заберёт с собой. Катерина справедливо рассудила, что ей сейчас лучше побыть здесь и налив ещё одну чашку чая, передала её Юле.       — Вы не волнуйтесь, — говорила она, положив голову на ладонь, вглядываясь в побледневшее лицо Юли. — Это они так. Позлятся и помирятся. Не думайте об этом.

***

      — Вы жуткая, жуткая эгоистка. Вы знаете, об этом?       — Вы напоминаете мне об этом каждую минуту. Мария Васильевна, если это всё, что вы хотели бы сказать мне — то, прошу, не шумите. У меня голова болит.       Гортензия стояла в вазе на тумбе, рядом с постелью Дарьи Викторовны. Мария Васильевна отлучилась от неё всего один раз — в сад, за цветами, а после уже у больной нашла вазу и сейчас сидела в том же положение, что и ночью, однако, рука её уже не сжимала ладонь Дарьи Викторовны и не подносила её к губам, а наоборот, едва к ней прикасалась. Её это один раз рассердило, и она выдала:       — Прекратите это! Хватит! Я не фарфоровая, чтобы рассыпаться от одного вашего телодвижения. Бросьте это немедленно!       Мария Васильевна, наклонилась, осторожно приподняла её руку и дотронулась до неё щекой. Прежде, чем Дарья Викторовна, будто, только подумав об этом, спросит, проходит несколько минут молчания, которое больше всех не нравится Марии Васильевне.       — Вы перестали бороться, — она начала издалека и от таких слов та слегка вздрогнула. — Вы не только лжете, вы ещё и тонете. Как только вы могли улыбаться мне, если сейчас вы сидите рядом со мной и ждёте, верно, ждёте, когда сами заболеете.       — Что вы такое говорите. У вас, видно, бред начался. Вы сами-то слышите, что глаголете?       — Я прекрасно себя слышу, а вы — не пытаетесь и не слышите вообще ничего, — Дарья Викторовна вырвала руку и не обращая внимания на выплаканные глаза женщины, дотронулась до цветов, словно именно в их компании она могла спокойно провести последние часы.       От такой мысли Мария Васильевна закашлялась, и Дарья Викторовна, странно взглянув на нее, не оторвала ладони от гортензий.       — Кашляете тут ещё, — произнесла она, окинув её взглядом. — Приходите, сидите здесь и кашляете! В тишине не дадите побыть!       — Я бы вас, Дарья Викторовна, в сад сводила. Хотите, я могу вам вашу повесть на французском прочитаю? Вы же не дочитали её? Только не молчите так, прошу вас. Так мне кажется, что вы уже мертвы. Если бы только на часик. Может, я пошлю горничную за лекарями, они осмотрят ещё раз, и я спрошу у них про прогулку?       Такие слова вызвали у Дарьи Викторовны смех, чему Мария Васильевна была мысленно очень рада.       — А сами же вы, что же, осмотреть меня не можете? Или вы вовсе никакой не лекарь?       — Почему не лекарь? Лекарь. Просто я сейчас слишком вдумчива, чтобы осматривать кого-то.       — Как вы скромны, Мария Васильевна, — усмехнулась Дарья Викторовна и вернула ладонь на прежнее место — в руки женщины. — Скромный лекарь, смех какой! Знаете, а я тоже хочу быть такой. Тоже хочу быть скромным лекарем, как вы это делаете?       Во время разговора она постоянно перепрыгивала с темы на тему, между которых, к слову, связи, почти не было, иногда же, она замолкала на минуты и эти минуты не нравились Марии Васильевне больше всего. Карие глаза её блестели, смуглая кожа немного порозовела и Марии Васильевне оставалось то, отвечать на вопросы, то рассказывать что-то самой, чтобы ей, как она сама выражалась «не было скучно». Один раз, выслушав историю, рассказанную Марией Васильевной, о том, как её младший брат стащил последний кусок пирога, который нельзя было брать никому, кроме больной двоюродной сестры, и что вечером, родители, обнаружив пропажу обвинили её, а не брата, Дарья Викторовна вспылила и кинула скомканную простынь в стену. Мария Васильевна внимательно всматривалась в неё и заметив блеск сережек, поблагодарила, что та не стала их снимать.       — Ах да, серёжки, — вспомнила она и провела пальцами по ушам, выбив из косы короткие прядки и те закачались у неё перед носом. Она дунула на них, после сдавленно чихнула и Мария Васильевна, пожелав ей здоровья, выдала:       — Вы и так скромный лекарь, милая Дарья Викторовна

***

      Карета подъехала к поместью. Садовник поправил шляпу, отошел от клумб, у дверей столпились слуги, и спустя секунду рядом с ними появляется Анна Тимофеевна. Она щурит глаза, глядит на карету и бледнеет, замирая в ожидании. Кучер спрыгивает со своего места, подходит к дверце, медленно открывает её и подаёт руку. Горничные затихают, перешептывания заканчиваются, и справа от Анны Тимофеевны раздаётся предложения управляющего, присесть. Анна Тимофеевна прошептала ему что-то невнятное в ответ и попросила замолчать.       Тонкая хрупкая ладошка показывается из-за кареты и ухватившись за кучера, шурша юбкой, на плитку аккуратно спрыгивает Лизавета Тимофеевна. Станислав Сергеевич вовремя придержал Анну Тимофеевну, а Лизавета, вся измученная и помятая, сцепив руки, направилась к ним. Улыбка тронула её бескровные губы и когда она очутилась на лестнице, положила подбородок сестре на плечо, осторожно приобнимая.       Горничные ушли, садовник вернулся к работе, а Станислав Сергеевич отошел к кучеру, чтобы переговорить. Золотые кудри Лизаветы лежали на плечах, пальцы слегка подрагивали, щеки залила краска, и Анна Тимофеевна, не зная, что сказать, погладила её по голове. Лизавета, слегка улыбаясь, заговорила первая.       — Я вернулась, — это был едва различимый шёпот, и Анна Тимофеевна поджала губы, не убирая ни руки, ни голову сестры. — Все хорошо.       Слезы выступили на зеленых глазах Анны Тимофеевны и она, кивнув, взглянула сначала на лицо той, едва не стукнувшись с ней лбами, а после на небо, ясное и чистое. Говорить было нечего и она, вспомнив об отце и матери, что были сейчас в одной из гостиных и наверно, даже не видели карету, чуть отпрянула. Она хотела сказать про родителей, но Лизавета её перебила:       — Ты, верно, уже думала, что тело моё привезли? Знаю: точно так думала. Это была не холера, врачи ошиблись.       — И что же? — спросила она странным и несвойственным ей голосом.       — А Владислав Алексеевич в порядке? Я слышала, что его увезли, — пропустила вопрос мимо ушей Лизавета и взяла за руки Анну Тимофеевну.       — Нет. Он умер.       И прежде, чем Лизавета заморгает, сожмет губы и спрятав лицо за ладонями, заплачет, Анна Тимофеевна потянула её к дверям.       — Пойдем. Отец с матушкой волнуются.

***

      Мария Васильевна резко вздрогнула и открыла глаза. Дарья Викторовна лежала вся бледная и бормоча что-то неразборчивое, комкала рукой простынь. Не успела она хоть что-нибудь подумать или сдвинуться с места, как та, резко замолчав, проснулась. Больная несколько раз моргнула, чуть прищурилась и оглядев потолок, прошлась слегка отрешенным взглядом по стенам, а заметив Марию Васильевну слабо улыбнулась.       Та странно мотнула головой и пододвинулась ближе, положив руку ей на плечо. Дарья Викторовна, словно не почувствовав это, взглянула на тумбу. Улыбка её спала и она хриплым шепотом поговорила:       — Гортензия увяла. Прошу вас, принесите ещё.       Мария Васильевна тоже посмотрела туда и покачала головой.       — Я пошлю служанку. А затем она позовёт лекарей, и, я уверена, они позволят вам выйти в сад.       Дарья Викторовна её будто не слышала. Щеки её пошли пятнами и Мария Васильевна, испугавшись, метнулась сначала к ней, а потом к двери, то ли для того, чтобы позвать лекарей, то ли для того, чтобы кликнуть служанку, которая должна была бы сбегать в сад за цветами.       — Нет, вы принесите. Не нужно мне никаких служанок, и лекарей мне не нужно, и в сад я не хочу.       — Так что же вы хотите, милая моя? — голос Марии Васильевны чуть задрожал, но она спешно прокашлялась.       — Я хочу, чтобы вы мне книжку почитали, — выговорила она так, словно давно заготовила эту просьбу, до сих пор почему-то не озвученную.       Мария Васильевна на секунду замерла, после всплеснула руками и закивала головой.       — Да-да-да. Конечно-конечно. Подождите.       Она вскочила, кинулась к столу и перевернув половину того, что было на нем, вытащила книжку и быстро вернулась обратно. Зашелестели страницы и Мария Васильевна, случайно выронив закладку, листнула назад и принялась шептать. Она не успела дочитать до конца главы — главы были довольно маленькие — как Дарья Викторовна снова вспомнила про цветы. Мария Васильевна уронила что-то про то, что она более не отойдёт от нее и больная вспылила:       — Хватит! Прекратите это немедленно! Отложите книжку и принесите мне цветов! Я, может быть, ничего от вас больше не потребую!       От таких слов Мария Васильевна подавилась воздухом, кончики её ушей покраснели и она, послушавшись положила книжку на кровать.       — Дарья Викторовна, милая, клянусь, вы сведёте меня в могилу, — она двинулась поначалу к двери, а через секунду, вдруг опомнившись, отдернула ладонь от ручки и присела на стул. — Нет, смиритесь, что я не отойду, уже наконец.       Вскоре, Мария Васильевна на самом деле позвала служанку и лекарей. Первая, узнав половину истории, сбегала и принесла цветов, а последние, выслушав вопрос о саде, покачали головами. Красная и озлобленная Мария Васильевна выпроводила их за дверь, поблагодарила девочку за гортензии, и сейчас сидела напротив Дарьи Викторовны, встревоженно вглядываясь в её молчаливые глаза. Она, с тех пор, как Мария Васильевна отказалась идти в сад сама, не произнесла ни слова, однако, цветы приняла.       — Вы крутитесь, как пчёлка, — странным голосом пробормотала та неожиданно, не поднимая взгляда с вазы. — Не понимаю, только почему.       — Я и сама не понимаю, — тихо выдыхает Мария Васильевна и прикрывает глаза. Кажется, она слышала «И правда, лучше не видеть. Спасибо за серёжки». Но может быть, ей только показалось.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты