majo.

Вдох. Выдох. Берлин перезарядил ружьё. Он смотрит на неё, а она на него, гордо вскинув носик. И этот взгляд рассекает воздух. Ровно так же, как и крики шестидесяти семи заложников под прицелом его автомата. — Спасибо, Профессор. Она улыбается как-то слишком натянуто. Возможно потому, что точно знает кто у неё за спиной. Вальяжно и элегантно — Берлин-Андрес де Фонойоса прислонился к выцветшей стене того самого дома в пригороде Толедо, выдыхая табачный дым своей сигары. Она ещё не знает его настоящего имени. Но он уже знает, что у неё глаза цвета купюры доллара. — Хорошие девочки не курят, Вена? — едкая насмешка и хитрая ухмылка — поймав её внимательный взгляд, он почему-то рассмеялся. Возможно потому, что остался этим доволен. — Только если очень сильно захотят. Сквозь её хмурую лисью мордашку, резво обвеянную русыми кудрями, внезапно проступает что то нежное и терпкое. Но на скучающем лице Берлина не дрогнул ни один мускул. — Как интересно, — она ожидала, что его губы снова дрогнут в улыбке, но Андрес только равнодушно пожал плечами, — не боишься не успеть? — Не успеть захотеть вовремя? — Именно. Время ведь так ценно, девочка. Разводы алой крови на пальцах и под ногтями левой руки, аккуратно перебинтованной белой тканью — они почти незаметны под рукавом её униформы. Но мягкие и миниатюрные черты лица, в контрасте с нездоровой бледностью и тусклым взглядом выдают усталость. Она скрючилась на краешке кресла в настолько вызывающе неудобной позе, что Профессор ощутил её напряжение и скованность даже сквозь экран черно-белого монитора. — Что случилось? — Ранены два копа. По команде они срываются с места. И она готова поклясться, что чувствует, как с каждой секундой её легкие, пропитанные насквозь запахом горелых проводов, сильнее сжимаются вокруг сердца, ритмично ударяющегося об ребра. Слишком быстро. Слишком хаотично. Выстрел. Ещё один. Когда рёв полицейских сирен оглушил истошные крики пленников, а накатившая волна боли передавила грудь, перед её глазами несколько секунд промчались чередой случайных стоп-кадров, слово кинопленка. Сцепились. Сбитое дыхание, то, как, слово мертвой хваткой, Рио вцепился в рукоять автомата и то, как он падает на каменные ступени Королевского монетного двора. Её протянутые руки, согнутые в локтях, вооружённые револьвером. Запах палёной резины и гари. Импульс, который мог стоить ей жизни. Заплывшая жаром грудь поднимается слишком часто и высоко и всё, что сейчас по-настоящему важно — это мужчина в красном комбинезоне, тепло его сильной руки на её талии и приглушенные отрывки и отголоски в сознании девочки, вперемешку с воплем Токио, искрами и гильзами под ногами: «Осторожнее, сука!» — Кто стрелял? — Токио, — губы последней поджимаются в тонкую полоску, — Рио поцарапали. И она выстрелила. Думаю, они встречаются. Вена ранена, но не критично, — во взгляде девочки сплошную пустоту вытесняет озадаченность. Она смотрит, но как будто, сквозь него. — Дай трубку Вене. Берлин даже не смотрел в её сторону, пока слушал вибрирующий голос из аппарата, но сейчас же его взгляд, мимолетный и настороженный, скользит по её узкой ладошке, вцепившейся в телефон. Соприкоснувшись рукавами, он вдруг ощутил холод её тонких пальчиков. — Я знала на что шла. И знала, что это опасно. Я сама отвечаю за свои поступки. — Твоя неосторожность могла стоить тебе жизни, девочка. — Как и тебе. Её глаза каждый раз неотрывно следуют за его гордым и красивым профилем. «Я куплю винодельню в Провансе. Виноградник в 250 акров. Буду делать своё вино. Дубовые бочки. Ради искусства.» Семнадцать слов и восемьдесят девять букв — бесконечность, если сравнить с той никчемной парой фраз, которыми они обменялись за все эти месяцы. — А чего бы ты хотела, Вена? Перестать принимать его равнодушие за личную обиду. Перестать думать о том, чего не будет. — Это секрет, Найроби, — улыбка кривая, неискренняя, но он бы всё равно никогда не заметил. Её голос — растерянный и насмешливый одновременно, звучит в другом конце комнаты и команда улавливает лишь обрывки фраз и прерывающиеся гудки в трубке. — Рана затянется. — Ты не должна делать глупости. Это был огромный риск. — И я ответственна за него. — Речь не только о тебе, но и о всех нас. Гнев. Брови опущены и сведены вместе, зубы плотно стиснуты, а в глазах запредельная желчь и негодование — сейчас Токио яростней обычного. И имеет на это полное право. Сжатость и ненависть горячей волной пульсируют в её грудной клетке, в кистях рук, а всё потому, что она недостаточно уверена в том, что её голос звучит твёрдо и рассудительно, когда она разъясняет очевидное: «Последнее, в чем я нуждаюсь — так это в ненужных отношениях с ребёнком». Потому что это неправда. И глухой удар телефонной трубки об стол кажется ей особенно громким. — Ублюдки. — Тебе надо выпустить пар, — Найроби поднимает руки вверх, будто катапультируя. — Ты однажды сказала, что мы все в одной лодке, — голосок девочки Вены тихий, но уверенный, Токио — сердитый: — Она в любой момент может перевернуться, куколка. — Дамы, но ведь без столкновения интересов сотрудничество невозможно. Каждый из нас бьётся здесь за что то очень важное, — Берлин плюхается в кресло, скрестив ноги. — Если тебе есть, что сказать — говори. Но с нас хватит твой пустой болтовни, — ворчит Денвер. — Ну уж нет. Вот он — твой шанс. Отстоять то, что важно для тебя, — Токио приближается к Андресу, расправив плечи. — Вся ваша красивая теория привязанности просто смешная. Я не перед кем не отчитываюсь. — Ты — просто упырь. — Возможно. Люблю, когда обнажают чувства. — Мы тебя забавляем, Берлин? — спрашивает Москва, поморщившись. — Только некоторые из вас. Он ехидно подмигивает Токио и Рио, чьё лицо исказилось и побагровело. — Тогда почему бы тебе наконец не заговорить открыто? Достаточно пафоса. — Только если вежливо попросишь, девочка. — Ты слишком большого мнения о себе. — Нет. Я благородный. И свои заслуги перечислять мне не интересно. Особенно тебе, — ещё один маленький, противный укол боли. — Мне итак всё ясно. Его звонкий и саркастичный смех резанул ей слух. Это смех человека, наслаждающегося всеобщим вниманием. И звучит он гордо, почти торжественно. — Никогда не думал, что настолько очевиден. — Отбрось сарказм и взгляни в лицо правде: ни одна купюра в этом мире не стоит человеческой жизни. Не важно зачем и почему. Токио спасла Рио потому что, если бы он умер, никакие деньги не вернули бы его обратно. Она боролась за чужую жизнь, хотя рисковала многим. Это достойный поступок. — Довольна цирком, который устроила? — он обращается к Токио, хотя смотрит куда-то в пустой угол. — Что бы ты сделал на её месте? — Ни она, ни ты — никогда не будете на моём месте, — резкость его голоса заставляет её разочаровано поморщится. — Вся правда в том, что ты прячешься за этим своим напыщенным высокомерием. Всё намного проще. Тебе нечего спасать. И не за что бороться. В тебе ничего не осталось. Она ахает и резко выдыхает. В её сознании мелькает мысль уронить голову на руки и расплакаться. На его руки. Она боится его гнева ровно так же, как и жаждет — приподнятые брови, сморщенный лоб и нос, опущенные уголки губ. Но его лицо непоколебимо спокойно и вытянуто, а бровь гордо приподнята. Андрес де Фонойоса думает о том, как изо всех сил он старался поступить правильно. И о том, как скоро ему придется об этом пожалеть. — На мне лежит ответственность за всю операцию и за людей, которых мы держим в заложниках. И это был мой осознанный выбор. И если что-то пойдет не так — ты увидишь на что я способен. Но лучше бы тебе молится, чтобы этого не случилось, девочка.