коррозия

Фемслэш
G
Закончен
16
Ashley Jones автор
Реклама:
Размер:
Драббл, 5 страниц, 1 часть
Описание:
— Ты никогда не была моим вторым лёгким, я могла дышать без тебя.
Примечания автора:
кочуя на просторах фикбука на моих разных аккаунтах, эта работа в итоге осталась здесь.
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
16 Нравится 8 Отзывы 0 В сборник Скачать
2 августа 2020, 16:26
Настройки текста
Примечания:
ost: strangers — halsey.

Так сладок мёд, что, наконец, он горек. Избыток вкуca убивает вкуc. Уильям Шекспиp

Старая замша, вычурные каблуки, платье угрюмого чёрного, дерзко спущенное с хрупких плеч, пошлые порванные чулки и вороны в шёлковых волосах. Она подносит зажигалку к лицу, играясь с огнём, и задумчиво смотрит сквозь янтарное пламя, пронзая взглядом рассеянным, растерявшим чёткость пространства, но с остриём похуже, чем на Северном Полюсе. Тонкая шея пестрит багровыми пятнами — она часто меняет партнёров, прожигая жизнь в ночных клубах и прочих сомнительных заведениях. Привлекает внимание как может, отчаянно заглушая настоящую себя — носит короткие юбки, едва прикрывающие интимные зоны, глубокие декольте, красит губы помадой винного цвета и ведёт себя как сука, потому что как по-другому — не знает. Дженни не изменяет своим привычкам, проводя очередной зимний вечер в компании симпатичного парня, второй час лепечущего о какой-то незначительной чуши — Ким даже не делает вид, что слушает — демонстративно рассматривает свои длиннющие ногти, деловито закинув ногу на ногу, и то и дело пригубливает дорогое сухое вино, постепенно опустошая, кажется, уже третью по счёту бутылку. Её кавалер не скупится на комплименты, похотливо облизываясь, когда в очередной раз обводит её фигурку нахальным взглядом — а она всё так же делает вид, что не замечает. Дженни насквозь проросла этой ложью — хотя, казалось бы, сама терпеть её не могла. Чёрное, белое — на этом точка. А сама она золотая середина. И к черту все эти полутона и оттенки, противоречия и суждения. Дженни строит из себя легкомысленную идиотку, делая вид, что не узнает в светловолосой барменше никого. Лиса всегда была для неё безымянной — проще говоря, пустым местом; никем. Они последний раз виделись чуть больше месяца назад. Дженни наверняка уже и забыла, как она выглядит. Лиса дрожащими руками мешает напитки, старательно не теряя контроль. Выжигает на затылке брюнетки клеймо своей слабости, но отчаянно не смотрит прямо, в кошачьи глаза. Да и если бы даже решилась — смысл, если Дженни, как и всегда, не обратит на это внимание. Или сделает вид, что не заметила, ведь гораздо проще отрицать, легче притворяться, нежели разбираться во всей этой фальши, чепухе. Лиса давно перестала понимать её, мотивы поступков и подобного поведения — просто смирилась. Перестала задавать вопросы, на которые в ответ получала тяжёлую тишину и равнодушие, камнем застревающее в лёгких. Перестала с ней разговаривать — хотя они, вроде как, никогда и не говорили — их молчание было красноречивей, чем то, что они могли бы друг другу сказать. Да и не было времени на разговоры — ведь гораздо увлекательней Дженни находила её тело, чем пустые разговоры — заявлялась к ней глубокими ночами, срывала одежду, грязно целовала, пока не выкачает из неё весь воздух, сталкиваясь зубами, кусала до крови, оставляла на коже свои метки, даже не подозревая, что у той отчаянное «останься» татуировкой выгравировано на рёбрах, брала силой и никогда не заботилась, хотела Манобан того или нет — потому что знала, что Лиса, как бы ни пыталась сопротивляться, хотела. Лиса хотела её до боли. Хотела ли Дженни её — скорее грубого секса не чаще раза в неделю. Лиса позволяла делать с собой всё, что угодно, а Дженни запрещала к себе прикасаться. Всегда запрещала. Лиса не смела нарушать правила — Дженни на них плевала. Дженни уходит, когда ей становится скучно. Так же молча, без предупреждений и всегда по швам старых ран лезвием полоснув. Те держатся вспоротыми, открытыми, пока она не вернется и все не залатает, увы, хлипко, как попало и недолговременно. Она хаос, который сметает всё на своём пути, не оставляя и капли живой. Так и Лиса — в ней ничего не осталось. Будто ураган вытряс из неё все внутренности, оставив только бледную оболочку. Лишь пустоту. Непрекращающееся движение, сменяющиеся декорации и действующие лица, бесконечный путь в никуда и скорость, с какой только и гонит адреналин по крови, — её жизнь. Дженни не задерживается, хотя никто и не гонит. После их пылких ночей Лиса просыпается в холодной постели одна, ощущая, как суровая действительность необратимо утягивает её на дно. Она забывается, отдавая себя Дженни без остатка, в то время как жернова повседневности с треском ломают хребет. Потому что Дженни она была не нужна. Потому что Дженни никогда не принадлежала ей. Её вообще эта их неумелая попытка быть кем-то или чем-то нормальным пару раз в полгода даже устраивает. Со временем ведь привыкаешь ко всему. Лиса всё приняла. От Дженни не знаешь, чего ожидать, так что она научилась не ожидать ничего и ожидать всего одновременно. Так и сейчас — Манобан не удивляется, когда Дженни демонстративно задирает подол короткого платья, оголяя бедро, и ладонь незнакомца, готового заплатить за её дорогое удовольствие, ложится на стройную ногу, жадно поглаживая. Громкая музыка сбивает Лису с толку, но она стойко держится, выполняя заказы очередных посетителей. Пранприя притворяется, что её не коробит от того, как Дженни грациозно, подобно дикой кошке, в спине выгибается, когда поддатый парень нагло трогает её внутреннее бедро, плавно скользя выше, а брюнетка шепчет ему на ухо наверняка что-то пошлое, непристойное. Дженни снова играет, и это осознание неприятно щекочет где-то под рёбрами, вызывая отчётливое раздражение. Холодная и расчётливая, Ким не любит игр, но достойно играет на публику. Она создала себе образ и изящно ему соответствует, не позволяя себе ни одной слабости — и Лиса по-хорошему ей завидует — потому что у неё не осталось сил. Потому что влюбилась. Окончательно и бесповоротно, до одержимости касаться той кончиками пальцев, до этого щенячьего взгляда. У Лисы не осталось сил даже сделать вид, что у неё они есть — она не Дженни — у той это болезненное безразличие, вшитое в кожу — защитный механизм против боли. Оно работает на автоматизме — Лиса так не умеет. Раз в неделю она страдает (или же счастлива?) бессонницей, и пока скучает до боли в скулах, набрав номер на телефоне «аппарат абонента не отвечает», и ведь даже не перемолвиться. Дженни с виду упряма и молчалива, будто ей на всё плевать. Дженни Ким беспощадна, холодна, как в море айсберг, идущая по головам, с вечной надменной усмешкой на вишнёвых устах и пустотой, тонущей за радужкой глаз. И Лису удушающая привязанность к ней отравляет, зажимает в своих крепких тисках, в железных оковах, топит без возможности спастись, сделать вдох. Она против неё уязвима, и что-то, мелькнувшее в кошачьих глазах, направленных неожиданно чётко на неё, заставляет Лису буквально задохнуться. Она едва не роняет бутылку с дорогим виски в руках, ловя на себе пристальный взгляд Дженни, и вдруг чувствует, как её накрывает волной прозрения. Её переклинивает. Будто током прошибает. Дженни смотрит затравленно, будто они меняются местами — словно теперь это она — заяц, а Лиса — удав. В этом чувствуется что-то такое личное, поистине интимное и сокровенное, что блондинка теряется. Она была красивой — даже обворожительной и чарующей. Дженни была блазнивой, как змей-искуситель, величественно совершенной — её нельзя не хотеть, перед ней не устоишь, от её внимания спирает дыхание, сердце сумасшедше грохочет, а кровь бешено циркулирует по организму, жаром приливая к щекам. Её голос был мелодичным, вязким, как карамель, и абсолютно точно ласкающим слух, так что Лиса иногда забывалась, не обращая внимание на то, как изо рта Ким вылетали грязные словечки, когда она снова была чем-то недовольна. Её точёные черты лица, её грациозная походка, прямая осанка — всё это заглушало созданный ею образ, и Лиса возвращалась в суровую реальность только тогда, когда ловила на себе её взгляд — Дженни всегда смотрела задумчиво, пронзая тысячью остро наточенных клинков своей непримиримой строгости и сжигая дотла. Она не смогла бы с точностью объяснить, что именно будоражит её воспалённое сознание — Дженни было сложно прочесть — практически невозможно, но сейчас Лисе кажется, что ей это почти удалось — что-то нечёткое, но осязаемо острое сверкнуло в её тёмных омутах, что у Лисы предательски содрогнулось сердце. В глазах Дженни кроется что-то большее, и может казаться, что она не та, за кого себя выдает, если понаблюдать за ней дольше положенного, и это настолько увлекает Манобан, что она находит это практически маниакальным — особенно то, что Дженни смотрит на неё так проникновенно и долго, будто в забитом людьми душном клубе находились только они. Будто на Земле, кроме них двоих, больше никого не осталось. Дженни никогда на неё так не смотрела. Но потом наваждение сняло как рукой — потому что Дженни, залпом допив алкоголь, усмехается так привычно ядовито и исчезает в толпе, оставив шлейф своих тяжёлых, горьковатых духов вперемешку с сигаретами. Оставив раны Лисы снова открытыми. У Дженни душа заросла шрамами, а у Лисы она всё ещё кровоточит. И, кажется, это никак не исправить.

x

so we're not lovers (we're not lovers) и мы не любовники (мы не любовники), 'cause we're just strangers потому что мы лишь незнакомцы, with the same damn hunger чертовски голодные to be touched, to be loved, to feel anything at all до касаний, до любви, до того, чтобы чувствовать хоть что-то.

Лиса знала о Дженни многозначительно мало. Практически ничего. Дженни о себе не рассказывала — Лиса предпочитала не спрашивать. Она не хотела лезть ей в душу без приглашения, разгадывать тайны её темного прошлого — может быть, их вовсе не было. Дженни опасна. Она — дикий зверь, шторм, сметающий все морали и принципы Лисы, буря, в щепки разносящая её совершенный мир правил и запретов. А еще она та, от которой коленки дрожат, за ребрами ноет болезненно, когда слышится этот чертов хлопок, острыми иглами вонзаясь в нежную плоть. И оно — чуткое сердце — от её хриплого, редкого голоса кротко заходится часто-часто, весь кислород одно ее слово из легких вышибает начисто, а мысли в одурманенной голове предательски воются, в хаотичном порядке запутывая. И Лиса, как бы ни старалась отпустить, преданно ждет, впускает. В свою квартиру, в свою душу, в свою жизнь. По-другому, кажется, невозможно. И когда Дженни в очередной раз приходит к ней спустя неделю, или две — Лиса сдаётся, окончательно теряя счёт времени и втаптывая в грязь забытую гордость. Лиса сдаётся, выгибаясь навстречу грубым прикосновениям и животным, диким поцелуям. Манобан отдается мимолётной страсти, впадая в забвение, ровно до того момента, пока Дженни вновь мгновенно от неё не отстранится и не накинет в спешке сорванную с себя одежду, даже не попрощавшись направляясь к двери. Может, виновата зима или предрассветная пора, когда здравый рассудок еще не одержал верх над мыслями, но Лисе впервые хочется закричать. Чтобы во все горло, чтобы сорвать голос, чтобы точно услышала, чтобы Дженни знала, что она не игрушка, не бездушная тряпичная кукла, которую та может швырять, когда надоест. Лиса цепляется за её запястье отчаянно дрожащей рукой и сдавленным шепотом почти умоляет остаться, заглядывая своими огромными оленьими глазами, в которых таится печаль, так глубоко, словно в душу, что, кажется, Дженни даже теряется. Борьба Лисы молчаливая, стойкая, без решительных действий и пылких фраз — но она вдруг даёт слабину, позволяет себе упасть в пучину горечи, захлебываясь сомнением, что плещется-переливается через край в кошачьих омутах. Потому что есть выбор: гореть; не сгорать. И Лиса близка больше к первому. — Ты никогда не была моим вторым лёгким, я могла дышать без тебя, — словно бросает пощёчину Дженни, и блондинка в смятении царапает ладони, мгновенно её отпуская. Она звучит манерно, будто внушает — только непонятно кому. — И ты тоже можешь. Лиса жуёт край подушки, стискивая скрипуче-чистую ткань в пальцах, и зажмуривается сильно-сильно, пока эхом не отдается по квартире хлопок двери. Она тянет колени к груди, сворачиваясь в комочек и еще больше приводя в смятое нечто белые простыни. Холод в этот раз проникает куда дальше тонкого покрывала. Она хочет верить в её слова, хочет, чтобы её равнодушие не ранило, чтобы тело не ломило от всепоглощающей боли, и Лиса даже старается взять себя в руки, заблокировав её номер, сменив все замки и отбросив назойливые мысли о ней в самый дальний, покрывшийся пылью воображаемый ящик, заверив себя в том, что Дженни не то, за что стоит сражаться. Лиса знает, что выглядит жалко в своих тщетных попытках забыться, и окончательно теряет всю былую надежду, когда жарким летом снова встречает её там же, где они познакомились — в ночном клубе, Дженни, будто бы ничего не произошло — по сути, так и есть, потягивает дешёвый мартини, прикуривая косяк, и без умолку болтает о Калифорнии, знойном пляже, о том, что её компания на грани банкротства, лишь изредка прерываясь на заезженные вопросы, мол, как дела у тебя. Она говорит о другом, своём далёком мире, а Лиса с тоской думает, что Дженни от неё ещё дальше. Ким на этот раз не отвлекается на незнакомцев и громкую музыку, бьющую по ушам, она сосредоточена только на Лисе, что отстранённо её слушает, выполняя заказы других посетителей, что, честно сказать, удивительно. Манобан улавливает эту разницу между своими тихими сокровенными размышлениями и вдруг чувствует, как тело стремительно сковывает оцепенение, когда Дженни внезапно откидывается на спинку высокого стула за барной стойкой и неистово кашляет в чистый платок, оставляя на белой ткани кровавые пятна. У Лисы хрупкое сердце хочет завыть на луну раненым волком, и зажатая в её скользких руках кружка разбивается вдребезги о кафель, отчего Дженни нервно дёргается в сторону, вмиг осознав всё произошедшее. И Дженни неожиданно ей улыбается. Так трепетно-горько, так надтреснуто-трогательно, словно вкладывая в эту мимолётную дрожь собственных уст то, насколько тошно ей было, есть и будет. — Рак лёгких, — тянет она тихо, с надломом в голосе, ощущая, как липкая горечь, мешающая продохнуть, застревает у неё где-то в глотке. Слова, сотканные из месяцев сигарет, бессонных ночей и безнадёжных анализов за плечами, гвоздём вбиваются в крышку её терпения, и Дженни безоговорочно капитулирует, ощущая, как под серой кожей зудит истеричное желание на весь мир закричать о том, как она на самом деле скучала. — И всё же я ошибалась. Лиса изнутри переламывается, слушая треск своего сердца, но продолжает до потери пульса, молча любить, мучаясь тактильным голодом в оковах ржавой сепии, под куполом несчастливого города. Она вдруг понимает — находит ответ в том, как Дженни на неё смотрит — с этой всепоглощающей, выворачивающей наизнанку тоской — сталь не гнётся — сталь ломается. И Дженни сломалась у неё на глазах. Тяжело так болеть человеком — Лиса, в конечном итоге, стала, останется моральным калекой. А Дженни, оказывается, уже им была. Потому и сделала такой выбор — ведь если гореть, то сгорая. И Лисе приходит в голову самая идиотская, но, кажется, самая правильная идея. Она бы отдала Дженни свое второе лёгкое, если б могла. Да и первое бы тоже.
Реклама:
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Реклама:

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net

Реклама: