Собака у ног

I. —...и всё бы ничего, но потом ты снова собираешь вокруг себя какую-то падаль, — мягко и равнодушно упрекает Сето. Ему по большому счету все равно, кого там и зачем собирает вокруг себя Ханамия. Он бы и промолчал, если бы ему не задали прямой вопрос. Ханамия смотрит на него искоса с хищным интересом и ласковой полуулыбкой. — А ты слишком торопишься в своих суждениях. — Пусть так, — легко соглашается Сето. — Тебе все равно не нужны мои советы. — Мне было любопытно послушать, — возражает Ханамия. С Сето спокойно и хорошо. Можно не притворяться и называть вещи своими именами — и знать, что тебе ответят тем же. Сето. Самый умный из его четверки уродов, единственный, с кем Ханамия предпочел бы не сходиться ближе, чем есть. Некоторые вещи безопаснее рассматривать на расстоянии — через пуленепробиваемое стекло, например. — Спроси Хару, — советует Сето. Спрашивать Хару нет смысла. Хара гоняет Хайзаки по площадке с восторгом ретривера, выпущенного на прогулку. Хайзаки явно испытывает гораздо меньше радости, скалится, огрызается, мечется из стороны в сторону, уходя от атаки, но все-таки теряет мяч. Нервничает? Обычно он играет лучше — Ханамия видел. Следил. Все-таки он спрашивает Хару. Хайзаки стоит в углу и зализывает костяшки, ссаженные при падении, и смотрит на них злым выжидающим взглядом. Хара бессовестно задирает свою футболку, демонстрируя подтянутый живот, и утирает пот с лица. — Он забавный, — выносит вердикт Хара. Улыбается. Он проиграл Хайзаки — они двое почти наравне, одинаковые по росту, широкие в плечах, но Хара устает быстрее. — Забавный... не то слово, — то ли соглашается, то ли возражает Ханамия. — Мог бы отлично играть, — Хара кусает губы в задумчивости и становится непривычно (неприятно) серьезным. — Но ты ведь заебешься его одергивать, капитан. Вся команда заебется. Ханамия представляет это очень хорошо. Свою команду, дружно и методично воспитывающую выбешенного Хайзаки. Бить они не станут, конечно, но будут вовсю развлекаться и на тренировке доведут до белого каления. — Тц, — заключает Ханамия. — Глупости. Команде он не нужен. У меня другие игры, Хара. Хара улыбается ласково-ласково. Или действительно доволен, или готов кому-нибудь проломить голову. Ямазаки презрительно фыркает, мрачно глядя из-под челки, и его мнения Ханамия не спрашивает — оно и так очевидно. Больше всех удивляет Фурухаши. Он подходит к Ханамии на перемене, садится на парту и задумчиво жует кончик ручки. — У меня в детстве был кот, — вдруг произносит он, немного удивленно, как будто недоумевает, какого черта у него завелся кот. — Домашнее животное, — терпеливо поясняет он Ханамии. — И как? — насмешливо интересуется Ханамия. Взволнованный Фурухаши зрелище редкое и достойное кисти великих мастеров. Он не смотрит в глаза, потому что боится не удержать привычную маску равнодушия. — Много проблем, — Фурухаши пожимает плечами, встает и уходит. Предупредил, значит. Волнуется. Ханамии хочется рассмеяться. — Что стало с котом, Коджиро? — кричит он вслед. Фурухаши оборачивается и пару секунд смотрит на него, будто размышляя, всерьез ли Ханамия задает вопросы о таких очевидных вещах. — Издох, — наконец вежливо поясняет он и уходит. Хайзаки на кота не похож. На ручную гиену — может быть. — Я твоим не нравлюсь, — с раздражением комментирует Хайзаки кивнув в сторону команды. — Нравишься, — возражает Ханамия. — Хара вот просто в восторге. Про восторг Хайзаки не верит. Он вообще недоверчивый и смотрит все время с ожиданием подвоха. Но подходит при этом опасно близко. — У Коджиро был кот, — откровенно насмехается Ханамия. — А у тебя был кот, Шого? Глаза у Хайзаки светлые, а от злости становятся совсем невыразительно-серыми, как сырой утренний туман. — Хера ли ты меня позвал говорить про гребанных котов? — шипит он. — Так был или не было? — переспрашивает Ханамия, медленно стирая с лица улыбку, и смотрит на Хайзаки, пока тот не отводит взгляд. — Пойдем, переговорим наедине. Он не боится Хайзаки. Ему кажется, что про Хайзаки он знает больше, чем тот сам знает о себе. Те, кто покупаются на имидж и трясутся в присутствии Шого — идиоты. Ханамия поднимается на крышу вторым, запирает за собой дверь и одним резким неожиданным ударом вбивает Хайзаки в стену. Тот ударяется затылком и смотрит изумленно, но не отталкивает. — Слишком просто, — сам с собой сокрушается Ханамия. Он проводит кончиком носа по ключицам Хайзаки в распахнутом вороте форменной рубашки. Шого пахнет хорошо. Чисто. Каким-то резковатым парфюмом, но запах почти выветрился за день и стал приглушенно-приятным. И немного — сигаретами. Так пахнут домашние мальчики, безопасные, ручные. Ханамия уверен, что если разденет Хайзаки, то найдет на нем всего пару шрамов, что-нибудь такое трогательно детское — наступил на стекло в младшей школе или свалился с крыши. Совсем не страшный Шого. Ханамия запускает ладонь под его рубашку и гладит поясницу. Кожа нежная и шелковая — приятно. На самом деле игра обещает быть веселой. К тому, что его команда изображает примерных учеников, нисколько таковыми не являясь, он уже привык. Но выдать Хайзаки за грозное оружие и скрыть, что не так-то он в самом деле грозен — совсем новая забава. — Ты чего блядь творишь? — наконец выпадает из ступора Хайзаки. — Мы поговорить хотели. — Ага, — легкомысленно соглашается Ханамия. — Ты мне про кота так и не ответил. Он проталкивает колено между ног Хайзаки, и тут же чувствует бедром чужой член. "Немного же тебе надо", — беззвучно ухмыляется он. Хайзаки жмурится. Целуется он мокро и агрессивно, не позволяя перехватить инициативу, кусает Ханамию, потом лижет, извиняясь, спускается к горлу и снова прихватывает зубами. Сдерживается. Боится. Осторожно трогает границы, ожидая — ударит ли отдачей. — Руки, — с пугающей нежной улыбкой предупреждает Ханамия, и его тут же выпускают из рук. Сам он при этом до синяков мнет тощую задницу Хайзаки, задавая ритм, с которым тот трется о его бедро. Возбуждает скорее дурная острота всего происходящего, чем сами движения. Ханамия не хочет, чтоб у него встал. Он кладет одну ладонь на ширинку и сжимает член Хайзаки сквозь ткань, торопя к финалу. Хайзаки над ухом судорожно выдыхает, потом почти скулит, тихо и жалобно. Тычется носом в изгиб шеи, трется щекой. — Вот и умница, — с изуверской лаской в голосе заключает Ханамия. Гладит Шого по щеке — кожа нежная, тонкая, нетронутая бритвой. Ханамии нравится. Эстетическое удовольствие, не имеющее никакого отношения к сексу. Как завести себе красивого экзотического зверя — домашнее животное, что там еще сказал Фурухаши. У Хайзаки невыразительно светлые глаза. Это почему-то особенно цепляет. — Верни, как раньше, было красивее, — напоследок приказывает Ханамия, проведя пальцем по туго сплетенным прядкам волос. Он хотел бы погладить встрепанный затылок, запустить пальцы в волосы и оттянуть, заставляя Хайзаки подставить горло. Безапелляционная, ничем не прикрытая демонстрация власти. А член все-таки стоит, неприятно обтянутый тканью. II. Он справился бы, будь их двое. Против троих еще можно было бы попытаться выстоять — по крайней мере выбить одного и организовать себе путь к бегству. Но четверо — это слишком много. Почти полная баскетбольная команда. Ханамия усмехается. — Что же капитан не пришел с вами, парни? Бежать, определенно надо бежать, другого пути нет. Вот только бежать из узкого тупика тоже некуда. — На что ты вообще рассчитывал, что тебя никто не поймает одного? — со злым, но удивительно искренним любопытством спрашивает один из парней. Ханамия рассчитывал на то, что его противники слабаки, и не решатся напасть. Ханамия не ошибся по большому счету — ведь нападать стаей — это и есть слабость. Трусость, когда каждый дрожит внутри, но боится отступить, держась за остальных. Его команда совсем другая, там каждый — опасный хищник, и совместные игры — это только забавы, нисколько не умаляющие достоинства каждого в отдельности. Каждый из них стоит целой команды, и Ханамия тоже. Разве что про Хайзаки еще рано судить. — Хера ли столпились тут? — звучит за спинами, и Ханамия удивленно вздрагивает. Голос нарочито грубоватый, хриплый, срывающийся. Едва переломавшийся и еще не обретший мелодичность. — Пойди нахуй, Шого, — беззлобно советует один из нападающих. — Не твое дело. — Охуел, да? — интересуется в ответ Хайзаки, и Ханамия не видит его лица — он стоит в тени, не шагая в пятно фонарного света — но отлично представляет, как Хайзаки поднимает тонкие белесые брови и смотрит своим светлыми глазами. Страшный. Красивый. Ханамия беззвучно смеется. Пятеро — это конец. Ему не прорваться, если Хайзаки присоединится к этим идиотам. А он может — что он видел в конце концов от Ханамии, кроме острого животного кайфа, страха и унижения. Если зверь кусает ласкающую руку, то виноват зверь или тот, кому принадлежит рука? — Привет, — говорит Хайзаки, целиком переключаясь на Ханамию, в то время как все остальные неприязненно пялятся на него. — Привет. Давно не виделись, да? — улыбается Ханамия. — У меня тут возникло небольшое разногласие с твоими друзьями. Ханамия ждет. Ждет, что Шого по-детски скажет «они мне не друзья» и можно будет с облегчением вздохнуть. Хайзаки молчит и смотрит. Они не виделись пять недель. Каникулы. Ханамия возил команду на лагерные спортивные сборы. Хайзаки просто куда-то пропал, да и не был особенно нужен. Возможно, стоило его разыскать, когда они приехали. Возможно, чего-то Ханамия не учел и хочет теперь переиграть. — Съебись уже или присоединяйся, — не выдерживает кто-то. — В любом случае ты ничего не видел, понял? Хайзаки неожиданно фыркает глумливым смешком. — Присоединюсь, пожалуй, — соглашается он, и Ханамия успевает на секунду замереть, холодея от страха. А потом Хайзаки наконец шагает в луч света и становится весело и удивительно спокойно. На нем пижонская спортивная куртка, велика на пару размеров, и волосы коротко обстрижены, торчат блеклым серым ежиком. — Хороший мальчик, — беззвучно, одними губами произносит Ханамия. И уже не удивляется, когда Хайзаки бьет одного из парней обломком трубы под колени. Он сам чуть не пропускает удар, засмотревшись, ведь дерущимся видит Хайзаки впервые. Налюбоваться на него, играющего в баскетбол, гораздо проще и легальнее, чем выслеживать темными дворами. Новые открытия будоражат. Ханамии достается всего один противник. Одного Хайзаки уложил первым же ударом, и с оставшимися двумя тоже сцепился сам. Если быть точнее, то это они двое бросились к нему, напрочь забыв о Ханамии. Короткая пометка на полях: позаботиться, чтоб пошли слухи, и Шого не трогали, опасаясь нарваться на весь киридай. У него уходит пара долгих минут, чтоб вымотать противника и сбить на землю резкой подножкой. Дальше — удар ботинком по лицу и можно не волноваться. Хайзаки тоже успевает вырубить одного. Но со вторым не справляется. Ханамия устало садится на корточки, чтобы удобнее было заглянуть ему в лицо. Парень не замечает Ханамию, самозабвенно пиная Хайзаки под ребра. Тот хрипит в ответ и не защищается, но упорно пытается подняться. — Глупый Шого, — укоряет Ханамия шепотом. Хайзаки все-таки падает на землю, и в следующий момент встречается с ним взглядом. Он смотрит идеально. Идеально так, как не стал бы смотреть никто другой из команды Ханамии. Так, словно Ханамия может продолжать сидеть и смотреть на его избиение — и это ничего не изменит между ними. Не уменьшит нелепой беспросветной преданности. Хайзаки смотрит так, словно, если Ханамия скажет «Фас!», то поднимется, преодолевая боль и слабость, и из последних сил бросится на противника. Светлый и пугающий его взгляд не обвиняет, не оценивает, не просит. Удивительная покорность. Ханамия нехотя поднимает крупный камень и безо всякой осторожности бьет по затылку последнего противника. Тот валится на землю с неприятным влажным всхлипом. Хайзаки вытягивается у его ног, вызывая тупое звериное желание двинуть ему ботинком в живот. Ханамия тяжело вздыхает и садится на асфальт. — Не дергайся, лежи, — просит он, укладывая затылок Хайзаки на свое бедро. Короткие волосы оказываются колкими и непослушными. Ханамия приглаживает их ладонью и удовлетворенно улыбается. От улыбки ноет левая скула и висок — а он и не заметил, когда противник успел его достать. Ямазаки отвечает хмуро и сонно, и кладет трубку, не дослушав, но он приедет, в нем нет повода сомневаться. Ханамия достает из сумки бутылку с водой. Подносит к губам Шого. Пару секунд любуется тем, как вода нехотя окрашивается в розовый. Завораживающе. Сам делает пару глотков, не потому, что всерьез хочется пить, а для того, чтобы попробовать. Вода как вода. Приходится наклониться и коснуться языком губ, чтобы ощутить вкус и запах крови. Он выливает остатки на носовой платок, и начинает стирать кровь с лица Хайзаки. Так их и застает Хироши. — А этот что тут делает? — мрачно интересуется он, глядя сверху вниз на Хайзаки. Ханамия думает, что и на его лице недавно было такое выражение — непреодолимое желание ударить ногой. — Пытался меня спасать, — с удовольствием объясняет Ханамия. Ямазаки выражает сложную смесь эмоций, где сомнение, что Ханамию вообще нужно хоть от кого-то спасать, сменяется неприязненным удивлением. Бинго. Ямазаки садится на корточки. Кладет длинные загорелые пальцы на горло Шого, нащупывает пульс. Задирает футболку, чутко пробегается пальцами по ребрам. В углу, у стены кто-то коротко стонет. Ямазаки бросает туда быстрый пронзительный взгляд, но снова возвращается к своему делу. И это определенно был не взгляд «должен ли я им помочь?», а взгляд «стоит ли пойти добить или сдохнет сам?». Ханамию слегка пугает такой Ямазаки, непривычно сосредоточенный и холодный. — Никогда не думал стать врачом? — с коротким смешком спрашивает Ханамия. Ямазаки оттесняет его в сторону мягко, но решительно. — У меня же отец хирург, — объясняет он. — Знаю, — соглашается Ханамия. — Потому тебе и позвонил. — Значит, едем ко мне, — понятливо констатирует Ямазаки. Он поднимает Шого на руки с некоторым усилием и при этом отчетливо хмурится. — Влетит за тачку? — осторожно уточняет Ханамия. Ямазаки раздраженно отмахивается и что-то неразборчиво фыркает в ответ. Видимо, нет. Ямазаки иногда берет отцовскую машину, об этом осведомлена вся команда. Отец у него, вроде бы, отличный, но сам Ханамия с ним не сталкивался, поэтому ждать можно чего угодно. Ханамия садится на заднее сиденье и снова кладет голову Хайзаки на свое бедро. Ему определенно нравится такой расклад. Колючий ежик волос под ладонью. Ханамия ведь даже не ждал всерьез, что Хайзаки послушается. — Мне нравится, — негромко произносит Ханамия, встречая взгляд Шого. Приглаживает волосы на виске и осторожно ласкает кончиками пальцев тонкую кожу за ухом. Хироши передергивается и неровно входит в поворот, но молчит. Водит он еще довольно неуверенно. Хироши смотрит на них в зеркало и что-то обдумывает с раздраженным видом. И это тоже забавно. Именно он, который наиболее неприязненно относился к Хайзаки, теперь вынужден первым его принять и внушить остальной стае, чтоб не вздумали устроить грызню. Ямазаки сможет, хоть и наорет на всех и каждого и неоднократно помянет Ханамию и его интриги отборной нецензурщиной. — Куда мы нахрен едем? — шепотом спрашивает Хайзаки. Выпутывает руки из грязных рукавов и обхватывает себя за ребра с жалобным сорванным вздохом. А потом затихает и даже не пытается скинуть ладонь Ханамии. Совсем не страшный Шого. Ласковый домашний зверь. — Заткнись, — мягко просит Ханамия, — не порти момент. — Вы только это... — почти жалобно произносит Ямазаки, — со всей этой херней... не при мне что ли, ладно? — Нахуй пойди, — беззлобно советует Хайзаки, закашлявшись, и болезненно прикладывая ладонь к груди. — Я бы тебе ребра сломал... если бы не уже, — споткнувшись на середине фразе, обещает Хироши. Ханамия смеется. Искреннее и совершенно жутко. Радостно.