Переиграть заново

Ниджимура думает, что удобнее всего будет обратиться к Куроко. Пусть и знает его меньше, чем остальных, но Куроко — именно тот, кто выполнит просьбу, и не будет задавать неудобных вопросов. А еще Ниджимура уверен, что с любым другим членом команды Хайзаки умудрится подраться еще на подходе к аэропорту. Разве что Акаши мог бы с ним справиться тоже, но терпеть понимающие взгляды и прохладное неодобрение на лице Акаши — это не совсем то, о чем Ниджимура горячо мечтает. Поэтому притащить Хайзаки в аэропорт он просит именно Куроко. Впрочем, даже при таком раскладе он не уверен, что Хайзаки придет. Пусть не полезет драться с Тецуей, но просто захлопнет дверь и забудет про них обоих. Хайзаки приходит. Ниджимура видит их издали — Куроко, задрав голову, с недоумением рассматривает Хайзаки, нависающего над ним и размахивающего руками. Слов не слышно, но Ниджимура уверен, что Хайзаки уже трижды пожалел, что согласился придти, и срывается теперь на Куроко. Лишь бы и правда не подрались, а? Впрочем, нет, это же Куроко — он слегка улыбается самыми уголками рта и произносит что-то совсем коротко. Хайзаки обиженно задирает нос, хмурится и отворачивается. В этот момент они с Ниджимурой встречаются взглядами. Ниджимура пытается улыбнуться, повторив легкую улыбку Куроко, но едва ли у него получается. Хайзаки меняет выражение лица с растерянности и паники на безразличное и закрытое. Будет сложно. — Привет, — осторожно произносит Ниджимура. Куроко протягивает ему руку, но Ниджимура сжимает ее, дергает его на себя и, смеясь, обнимает. — Давненько не встречались. — Да, — согласно кивает Куроко. Хайзаки пытается стать максимально незаметным, стоя за его плечом, что выглядит довольно смешно — комплекцией он явно превосходил Тецую уже в средней школе. А теперь еще и вырос. Не то чтоб это было неожиданностью. Ниджимура знал, что Хайзаки подрастет еще, вытянется, станет отличным крепким игроком — такие вещи он привык оценивать с первого взгляда. Но видеть вживую, касаться руками — совсем не то же, что понимать умом. Поэтому когда Хайзаки вдруг сам шагает вперед и сжимает его плечи в неловком объятии, словно в ледяную воду кидается, Ниджимура растерянно замирает. Он помнит это тело другим, тощим, подростковым, гибким. Изменилось всё, кроме ощущения твердых, судорожно напряженных мышц. Он хлопает ладонью по спине Хайзаки, призывая расслабиться, но тот только вздрагивает и резко, горячо выдыхает, коснувшись дыханием уха Ниджимуры. Ниджимура отодвигает его от себя, удерживая за плечи, и окидывает оценивающим взглядом. Смотреть теперь приходится снизу вверх — вот ведь незадача. В остальном Хайзаки не слишком изменился: так же хмурится и отводит взгляд, такие же обветренные губы, привычное выражение лица — то ли вызов, то ли смущение, вот только волосы коротко подстрижены и черты лица стали более твердыми, взрослыми. Скорее хищными, чем красивыми, но Ниджимура привык к этому лицу, к его гримасам и утрированным эмоциям, поэтому почти готов получить удовольствие от наблюдения. Теперь, когда Хайзаки — не его персональная ответственность, а просто старый знакомый, сразу становится легче смотреть на него. И находить забавным. — Чего он ржет-то? — Хайзаки обращается к Куроко и даже разворачивается к нему корпусом, но хмурый взгляд при этом не отрывает от Ниджимуры. И жалобно давится воздухом, когда его, словно лезущего под руку щенка, щелкают по носу. — Посидим где-нибудь? — предлагает Куроко, Ниджимура согласно кивает и они синхронно кидают взгляд в сторону кафе. Хайзаки плетется следом, вполголоса ворча что-то про вконец охреневшего гребанного капитана. Ниджимура улыбается как идиот. * Куроко цедит свой молочный коктейль, а Хайзаки ковыряет ложечкой пышную шапку сливок, обосновавшуюся на его чашке кофе. Кажется, заказал, не глядя, и теперь не представляет, что делать со всем этим великолепием. Ниджимура вдруг понимает, что никакого понятия не имеет о привычках Хайзаки — любит ли тот сладкое, например. Раньше вызнавать такие вещи казалось несусветной глупостью — Хайзаки ведь не его девчонка, вообще не девчонка, да и особо близкими друзьями они тоже никогда не были, чтобы подмечать привычки друг друга. Ладно, если быть объективным, и перестать обманывать себя, то "не были близкими друзьями" это очень мягко сказано. Хайзаки его откровенно недолюбливал — и ведь было за что. Да и боялся до определенной степени, не панически, конечно, но боялся больше, чем кого бы то ни было другого. Впрочем, с кем у него вообще были нормальные отношения? А вдруг были? — пакостливо подсказывает внутренний голос. — Ты ведь видел его только на тренировках, да и то через раз. Что ты вообще можешь знать о его жизни? Представить, что Хайзаки с кем-то мог бы спокойно сосуществовать и дружить, одновременно сложно и легко. Ниджимура ведь только что видел их разговор с Куроко — обычные парни, близкие знакомые. И разговаривать с людьми Хайзаки умеет, когда захочет. Другое дело, что представить друзьями себя и Хайзаки Ниджимура не может, как ни старается. А он старался, видит бог, ведь надо было придумать достойное оправдание глухой тоске по одному идиоту. — Прекрати, — просит он, когда Хайзаки окончательно утыкается носом в свой кофе, выводя на нем ложечкой узоры. Шого поднимает на него взгляд, и кончики ушей у него ярко розовеют, а лицо становится совсем бледным и злым. — Какого хе... какого ты нас сюда притащил, если только пялишься? — возмущается он. — Скажи уже что-нибудь. — Расскажи об Америке, Ниджимура-сан, — мягко и спокойно поддерживает Куроко. Как будто не замечая, что Хайзаки готов сорваться и ждал совершенно другого. Но Ниджимура получает повод говорить и выдыхает наконец. Он рассказывает всякую ерунду про празднование рождества, мороженое, дурацкие университетские учебники, про то, что скучает по жизни в Японии. Всё, что принято рассказывать в таких случаях, и пара глупых историй из недавнего прошлого. Никто его не слушает по-хорошему-то. Куроко хлюпает своим коктейлем и смотрит ровно и снисходительно. Хайзаки, кажется, вообще не воспринимает смысл слов, реагируя только на интонации, и опасливо косится на Ниджимуру в моменты, когда стоило бы рассмеяться над удачной шуткой. Ниджимуре кажется, что он просто на скорую руку заполняет пустоту, и минут пять спустя разговор наконец повернет в нормальное русло, а потом Куроко начинает прощаться и оказывается, что они просидели в кафе почти два часа. — Я ничего не спросил про то, как идут ваши дела, — смущается Ниджимура. — Шого-кун расскажет, — обещает Куроко, и торопливо растворяется среди других посетителей. — Я тоже пойду, — глядя в сторону, неуверенно произносит Хайзаки. — Мне нужно... Тоже. Тоже покормить собаку. — Врать до сих пор не научился, — укоряет Ниджимура и под столом пинает Хайзаки по лодыжке. Тот вздрагивает и послушно садится на место. — Не хочешь со мной оставаться — говори прямо, — требует он, хотя в желудке при этом сворачивается неприятный комок. С Хайзаки ведь станется прошипеть "не хочу" и сбежать. Как его потом догонять и начинать разговор заново. Но Шого никуда не бежит. Он наконец садится удобнее, расслабляется с видимым усилием, смотрит прямо в лицо, и четко, по слогам выговаривает: — А пошел бы ты нахер, Ниджимура. * А потом они разговаривают. Вполне нормально, по-человечески. Ниджимура даже вспоминает, как впервые приметил Хайзаки и затащил в команду. Тогда они тоже еще разговаривали. Дальше все как-то незаметно свелось к монологам Хайзаки, где он судорожно оправдывался, торопливо врал и сыпал нецензурщиной. Ниджимура только орал в ответ что-то малоосмысленное — чаще бил, не вникая в проблему. Почему-то такое положение вещей казалось нормальным. Теперь не кажется. Возможно, на него тогда просто слишком много всего свалилось, чтоб еще уделять внимание Хайзаки? Но нет, это самооправдания, это уже совсем не дело. А теперь они разговаривают и Ниджимуре нравится. Хайзаки, конечно, та еще зараза, и рассказывает про Кисе, называя того мудаком, а Аомине — гребанным ублюдком. Ниджимура уверен, что пара таких определений припасена и для него. Но рассказывает Хайзаки неожиданно сухо и честно — Ниджимура знает все эти истории от Акаши и Куроко, поэтому может оценить уровень достоверности. У Хайзаки то ли перегорела уже вся злость, то ли без личного присутствия Кисе огрызаться стало совсем не весело. Это располагает, пусть даже в его словах и звучит неприязнь ко всей их бывшей команде. Сидеть в кафе надоедает, и они прогуливаются по улицам города — не очень долго, но Ниджимура ведь прилетел уже достаточно поздно, поэтому начинает темнеть. В сумерках грозовые тучи не слишком заметны — вроде бы стемнело чуть раньше, ну да и черт с ним. В итоге они, конечно, попадают под ливень. На входе в метро столпилось столько народа, что приходится пройти вглубь. Хайзаки толкает его перед собой, нисколько не церемонясь, чужим телом прокладывая дорогу между незнакомых вымокших людей. Ниджимура почему-то смеется, хотя стоило бы отвесить подзатыльник за такое обращение. — Хватит с тебя, капитан, — неожиданно заключает Хайзаки. — Вали уже домой. Тебя там ждут. Он грубо подталкивает Ниджимуру к турникетам, снова острый, безразличный, закрытый. — Подожди-ка, — возражает Ниджимура. Он перехватывает запястье Хайзаки и понимает, насколько же оба они вымокли — с одежды капает на пол. — Поехали ко мне. — Зачем? — Хайзаки ведь даже не удивляется предложению, словно ждал его. Но злится, отчетливо, чисто, искренне. — Мой дом рядом. Переоденешься, чтобы не простыть. — Без твоей заботы не подохну, — он пытается отстраниться, но Ниджимура держит так, что, кажется, сейчас хрустнут кости запястья. Он готов подраться. Это будет несложно. Хайзаки стал выше его, но это не слишком большое преимущество по сравнению с отработанной техникой. Заломить руку за спину и спокойно договорить всё, что следует сказать. — Ладно, — сдается он, когда понимает, что Хайзаки не собирается бить, сосредоточившись на попытках вырваться из его хватки. — С этого стоило бы начать, но я поступил как идиот. Давай попробуем снова: я скучал, Шого, мудак ты гребанный... Вообще-то Ниджимура хотел ограничиться словами "я скучал", но получив уверенный пинок в голень и свалившись на пол, сложно оказалось промолчать. — Урод, блядь, — садясь рядом на корточки, Хайзаки рассматривает его с самым живым любопытством. — А я всегда говорил, что ты урод полнейший, капитан Ниджимура. — Уж какой есть. Или ты только по фотомоделям? — Ниджимура явно говорит эти слова раньше, чем успевает подумать, что вообще несет. И ничего конкретного в общем-то не подразумевает, просто приходится к слову. Хайзаки изумленно распахивает глаза и замирает, осмысливая произошедшее. — Я не имел ввиду ничего... — начинает было Ниджимура, но его коротким тычком в плечо опрокидывают на пол. — А я-то всегда думал, что тебе только на меня насрать, а оказалось, что на них на всех тоже, забавно, — констатирует Хайзаки. Уголки губ у него опущены и выражение лица какое-то незнакомое и совсем взрослое. — Поговорим, — предлагает Ниджимура. И когда получает в ответ отрицательное движение головы, то резкой подсечкой роняет Хайзаки рядом с собой. У лежачего тоже есть некоторые преимущества, а Ниджимуре и правда очень нужно поговорить с Хайзаки — это он решил для себя давно. * Поговорить у них не получается, потому что в их сторону уже торопливо продвигается охрана с явным намерением разнять драку и вышвырнуть вон обоих, не разбираясь, кто и почему затеял возню. Хайзаки первым успевает сориентироваться, и поднявшись на ноги, легким движением перемахивает через турникет. Ниджимура отстает на пару секунд, восхищаясь неожиданным изяществом этого рывка, но потом приходит в себя и тоже вскакивает. Людей вокруг довольно много — из-за дождя, наверное, и он теряет Хайзаки в толпе. Успевает даже подумать, что тот воспользовался моментом и сбежал, но тут его грубо хватают за плечо и тащат в направлении открытых дверей вагона. — В другую сторону! — возмущается Ниджимура, ответно хватает Хайзаки за отворот куртки и дергает на себя. Безрезультатно — тот даже не покачнулся. — Охуеть, — констатирует Хайзаки, рассматривая его руку. Охуеть, — мысленно соглашается Ниджимура, — ведь меньше двух лет прошло с тех пор, как таскал этого идиота за шиворот как котенка. — Бегом, — требует Ниджимура и со второй попытки все-таки сдвигает Хайзаки с места, для большего эффекта ободряюще вломив кулаком по спине. Они успевают влететь в вагон в последнюю секунду. Хайзаки выразительно демонстрирует ему фак, сунув кулак почти в лицо — слишком уж тесно вокруг, чтоб свободно размахивать руками. Ниджимуру сразу вжимает спиной в створку дверей. Хайзаки нависает над ним и обиженно сопит в макушку — большой и удивительно смешной. Ниджимуре хочется почесать нос об его плечо, потому что руками не достать, руками он цепляется за ровную стенку в надежде не упасть. Но он терпит, потому что от Хайзаки теперь не знаешь, чего и ждать. На очередной станции людской поток проталкивает их чуть глубже в вагон, и Ниджимура вцепляется в плечи Хайзаки, чтобы не свалиться — хотя это напрасный страх, его так зажимают со всех сторон, что падать будет явно некуда. Заодно он все-таки с облегчением трется носом об ключицу Шого — если уж огребать, то за все сразу. Лица Хайзаки ему не видно, но тот судорожно выдыхает и в ответ обнимает за талию, удерживая рядом с собой. Вообще-то Ниджимуре даже нравится. Хотя в мокрой одежде касаться друг друга неприятно, но Хайзаки горячий и рядом с ним не так потряхивает. Впрочем, скоро и вовсе становится душно от такого количества людей, и Ниджимура мечтает поскорее вылезти наружу. Что характерно, свою станцию при этом почти пропускает. — Да выходим же, — ворчит на него Хайзаки, подгоняя злым шипением в затылок. И они вываливаются на перрон. Ниджимура с тоской думает, что начинает скучать по тем временам, когда Хайзаки был мелким придурком и не мог вот так запросто таскать туда-сюда собственного капитана. И вдруг запоздало понимает: — Ты знаешь, где я живу? — Знаю, — неожиданно резко огрызается Хайзаки. — Угадай, откуда. Поиграем еще немного в охерительных друзей, или уже поговорим? Это вроде как признание или нет? Ниджимура теряется от такого напора. Лучшая защита это нападение — вполне в стиле Шого. — А чего уже говорить-то? — примирительно спрашивает Ниджимура, крепко берется за куртку Хайзаки, подтягивает его к себе и целует. Без излишней настойчивости — только предложение. Хайзаки демонстративно утирает рот рукавом и смотрит в глаза с вызовом. Хоть и хмурится, но отвращение на лице такое наигранное, что не обманет никого. — Все еще хочешь свалить или идем ко мне? — предлагает Ниджимура. — Пошли, — соглашается Шого. Все складывается хорошо, лучше, чем Ниджимура планировал, но с Хайзаки вообще всегда было легко, если только он не вел себя как последний мудила. * — Начнем заново, — предлагает Ниджимура, — например, вот так… Эмм… Как я уже пытался тебе сказать: я скучал. Хайзаки смеется, хрипло, сухо и почти пугающе. И продолжает бесцеремонно стаскивать с него мокрую рубашку. — Заткнись, капитан, — советует он, — можешь не утруждать себя. Почему, — хочет спросить Ниджимура, но не спрашивает, чтобы не злить еще сильнее. Где-то внизу сестренка возится на кухне, дожидаясь, когда они переоденутся и спустятся, поэтому было бы здорово не усугублять ситуацию. А еще было бы здорово понять, что там напридумывал Хайзаки в своей тупой белобрысой голове, пока он еще не успел стянуть с Ниджимуры штаны. — Больно, придурок, — шипит Ниджимура, когда Хайзаки прикусывает кожу на уровне ключицы, наверняка оставляя отчетливый след. Хайзаки улыбается. Широко, ласково. — Я тебя поимею сейчас, как захочу, и свалю, — обещает он, — как ты свалил и всех нас бросил, помнишь? В этот момент становится по-настоящему не по себе. — С каких пор ты волнуешься за других, Шого? — вопреки инстинкту самосохранения огрызается Ниджимура. — Не волнуюсь, — заверяет его Хайзаки, — только за себя. Со штанами он все-таки справляется, и останавливается, нависая над Ниджимурой, упираясь ладонями в подушку. — Чего замер? Дальше не умеешь? — понемногу успокаиваясь, спрашивает Ниджимура. Чего испугался в самом деле? Всего лишь Хайзаки. Всего лишь стал немного старше и накопил, помимо прочего, какие-то детские обиды. У Хайзаки такое лицо, словно он разревелся бы, если б мог себе позволить, но остается только глухо беситься. Приходится запустить пальцы в его волосы и мягко почесать загривок. — Я не жалею, что уехал, но был последним мудаком, когда свалил, не объяснившись. — Не полегчало, — отрицательно качает головой Хайзаки. — Ладно, — с неожиданным чувством освобождения соглашается Ниджимура. — Я не собирался возвращаться, и не особенно думал, как вы тут без меня. А через полгода накрыло. Знаешь… Когда с отцом все начало налаживаться, и я вспомнил, что у меня есть и какая-то собственная жизнь. Оказалось, что я скучал. Что я должен был делать? Лететь к тебе из Америки, чтобы ты послал меня и двинул по роже? Ниджимура ждет какой-то ответной ругани в ответ на эту тираду, но Хайзаки только рассматривает его вопросительно, склонив голову к плечу, и равнодушно спрашивает: — Ну теперь-то зачем прилетел? — Долго думал, да? — Ниджимура пытается изобразить примирительную улыбку, но получается даже по ощущениям некрасиво и ломко. — Тормоз, блядь, — констатирует Хайзаки. — Кому ты тут нахер сдался, ублюдок. Он вроде бы успокаивается. Внешне, по крайней мере. Встряхивается, как собака, и спускается ниже, вылизывая шею Ниджимуры, и одновременно разрывая напряженный зрительный контакт. — Писал письма мудаку Акаши, — дышит Хайзаки ему в живот, касаясь ребер кончиком языка. — Откуда ты знаешь? — успевает удивиться Ниджимура до того, как чужие губы накрывают его сосок. Не то чтоб ему обычно нравились такие ласки, но у Хайзаки охуительный горячий шершавый язык, и от этого хорошо. — Всё про тебя знаю, блядь, — по слогам выговаривает Хайзаки, снова глядя в его лицо, и с пугающей искренностью выдыхает: — с-сука, ненавижу. — Просто помогал ему с командой, — отговаривается Ниджимура. — Всегда думал, что вы ебетесь, — возражает Хайзаки. — С ума сошел, на кой-черт мне сдался Акаши, он же парень. Хайзаки смотрит на него поверх его же стоящего члена и в голос ржет. — Капитан, — произносит он с таким выражением, словно обозвал Ниджимуру умственно неполноценным ублюдком. Не то чтоб он был очень далек от правды. — Заткнись уже и отсоси, — так же ласково просит в ответ Ниджимура. Что всегда было удобно в их отношениях — никакой необходимости раскланиваться и говорить намеками. С тем же Акаши, приплетенным в разговор почем зря, настолько легко беседовать не получалось. Ниджимура отстраненно думает, что вот же — Шого устраивает ему сцены ревности, а сам берет в рот как опытная шлюха. Эту мимолетную обиду, впрочем, быстро смывает ощущением острого удовольствия, когда головка члена толкается в чужое горло. Ниджимура приподнимает бедра, проталкиваясь глубже, и сразу получает болезненный тычок кулаком в бок. — Собрался быть сверху — не выделывайся, — упрекает он. Хайзаки невнятно вздыхает, но расслабляется. Склоняет голову и сглатывает, а потом снова поднимает и туго обхватывает член губами. Старательный, кто бы мог подумать. — Скажи, что у тебя есть смазка, — просит Ниджимура. Выразительный взгляд Хайзаки безо всяких комментариев дает понять, что смазки у него нет и вообще какой извращенец будет носить такие вещи с собой. В комнате у Ниджимуры нет вообще ничего, кроме стопки чистых футболок в шкафу и нераспакованного комплекта постельного белья на краю кровати. Два года отсутствовал как никак. — Ненавижу, — еще раз очень четко и прямо в лицо выговаривает ему Хайзаки, и отпихивает от себя, переворачивая на бок. Сам прижимается сзади, расстегивая джинсы. В такой позе неожиданно остро ощущается, насколько он вырос — они лежат спиной к груди и рука Хайзаки запросто удерживает Ниджимуру, обхватив поперек живота. — Какого хера ты задумал? — пугается Ниджимура и уже прицеливается побольнее ударить локтем под ребра. — Серьезно, заткнись, — неожиданно миролюбиво просит Хайзаки. Перехватывает его под коленом, раздвигает ноги, и кусает за загривок. Ниджимура с облегчением выдыхает, когда чувствует, что его ногу отпустили, а чужой член размеренно двигается между бедер, трется о нежную кожу внутренней поверхности бедра, но не более того. Удивительное здравомыслие в кои то веки. Он облизывает пальцы и опускает руку между ног. Хайзаки вздрагивает, когда головки члена касается горячее и мокрое. Благодарно трется скулой о плечо. — Подрочи мне, неудобно, — хрипло просит Ниджимура. Его член обхватывает широкая шершавая ладонь. Хайзаки тоже неудобно, наверное, он двигается рассинхронизовано, совершенно как попало, и когда Ниджимура бросает попытки сосредоточиться на этом ритме и найти закономерность, то обоих почти одновременно накрывает. Ниджимура скользит еще пару раз кончиками пальцев — теперь окончательно липкими и мокрыми — вдоль чужого члена, а потом расслабленно вытягивается. Странно, что их никто не хватился до сих пор. — Останешься? — предлагает Ниджимура. — Еще раз попробуем поговорить? — с сарказмом фыркает ему в затылок Хайзаки. Конечно, подразумевает под «поговорить» всего лишь давешние неловкие попытки выяснить отношения, ничего другого. Но Ниджимура уже думает о том, что весь остальной дом не стоял в таком запустении, как его комната, и если уж не смазку, то крем или какую-нибудь подобную дрянь они найдут, хотя бы в аптечке. — Что-то вроде того, — многообещающе откликается он. — Только поедим сначала. — Ладно, — соглашается Хайзаки. — Ладно, капитан, только вот мудак ты все равно. — Ладно, — эхом отзывается Ниджимура, — пусть будет мудак.