Ничего

Теперь это стало больше похоже на обычный исследовательский полет, если не учитывать, что корабль на всех парах летит назад, к Земле. Какузу даже смог уделить время каким-то задачам, поставленным Пейном, и некоторые из них удалось выполнить – траектория полета позволяла, но в целом все это предприятие можно назвать неудавшимся. Вряд ли Пейн теперь решится на ИИ на корабле, тем более с таким высоким уровнем свободы, нет уж. Хидану казалось, что Какузу холодеет день ото дня, становясь все немногословнее и задумчивее – это раздражало и нервировало, найти причину такому поведению не удавалось, хотя не сказать, что его она сильно интересовала. Он уже вовсю представлял, как утащит Какузу к себе домой, и они завяжут с полетами, отдаваясь работе только на Земле, ее и там будет достаточно. Хотя страсть к звездам, конечно, никуда не делась – наоборот, стала еще сильнее, но можно смотреть на них и снизу, не рискуя пропасть в космосе навсегда. Наблюдать за смурным молчаливым Какузу Хидану надоело, и в какой-то из вечеров он выудил из своего багажа ту самую бутыль мятной водки. Дождалась своего часа, да и повод имеется – можно же отметить их возвращение и погасить немного градус общей нервозности от пережитого. Хидан дождался ужина, и тихо подкрался к Какузу со спины, ставя бутылку на стол. - Будешь? - Я не пью, - проворчал Какузу в ответ, сдвигая тарелки. - Пиздишь. Пиво же пил, - Хидан отказов принимать не настроен, и откручивает скрипучую крышку, - Попробуй, она вкусная. Настроение как-то совершенно не способствовало, и Какузу прекрасно помнил золотое правило из своей юности (которое, впрочем, тогда же постоянно нарушал) – не пей в плохом настроении, иначе рискуешь скатиться в полное уныние. Он развернулся, оказавшись к Хидану лицом, уперся спиной в столешницу и замер, глядя скептично. Было немного интересно, насколько Хидан будет настойчив и имеется ли у него какой-то корыстный интерес. Хидан упрямо смотрел в ответ, выдерживая паузу, но с таким серьезным взглядом ему никогда не удавалось справиться, губы кривились в улыбке сами по себе, не давая строить суровую мину. Он вытянул руки вперед, закидывая их Какузу на плечи, потянулся, подаваясь ближе и решил избрать тактику попроще – банального соблазнения и уговоров. Потянулся за бутылкой и сделал глоток прямо так, без стакана, потому что он совсем не врал, говоря, что мятная водка очень вкусная. Губы будто заледенели, казалось, язык покрылся мягким тонким слоем инея, и он провел им по губам Какузу, уверенный, что он перед такой заманухой точно не устоит. Мятный холод передался Какузу, ему даже захотелось облизать губы, но это ведь означает только одно – ему стало интересно, а значит, Хидан был прав. До сих пор признавать это удавалось с трудом, но вдруг подумалось, что, черт возьми, можно и сделать что-то, о чем он просит, ведь им не о чем беспокоиться, и до Земли осталось всего двенадцать дней. Трудно сказать, когда Какузу вошел во вкус, распробовав эту чертову вкусную водку, но спустя несколько часов, он осознал себя сидящим на столе с голографической картой, вокруг раскиданы бумаги и документы, один из маленьких планшетов валялся на полу с разбитым экраном. Досадно, но это не его проблемы. Хидан стоял у окна, прислонившись к нему спиной, и смотрел так дьявольски коварно, что впору задаться вопросом, о чем они здесь говорили, но это будто выпало из памяти. Опустевшая бутылка выпала у Какузу из рук, с глухим стуком упав на пол, но не разбившись, и он опустил на нее взгляд, не понимая, как это все случилось. Сколько прошло часов? - Так ты расскажешь? – спрашивает Хидан немного заплетающимся языком. - О чем? – не понимает Какузу, совершенно потеряв нить разговора. - О себе, - Хидан наклоняет голову вбок, и щурит глаза, - В твоем деле практически нет информации. - Не о чем рассказывать, я ничего не помню, - отчасти, Какузу говорит правду, потому что большая часть его жизни стерта из его памяти намеренно, но без его разрешения. И исходя из того, что он помнит – утерянные воспоминания ему вряд ли захотелось бы восстановить. - Ты не рассказываешь вообще ничего, - злится Хидан, обиженно отворачиваясь, - Я же уверен, у тебя нет никого ближе меня, так почему… - То, что мы трахались с тобой все это время, не значит, что ты стал мне ближе, - слова как-то сами собой сорвались с языка, и Какузу раздраженно фыркнул, в очередной раз думая, что алкоголь – чертова сыворотка правды. Хидан подошел вплотную, хватая Какузу за комбинезон и потянул его на себя, губами прижимаясь к чужим губам, таким же мятным и холодным, как и его. Он прекрасно знал, что это правда, Какузу и трезвый-то врать не умел, но верить отчаянно не хотелось, и он жаждал найти любой способ, которым можно это отношение исправить. - Хочешь сказать, что будь на моем месте любой другой человек, ты вел бы себя так же? – не отдаляясь, говорит Хидан и чувствует, как мерзко зудит в горле. - Наверно, - Какузу пожимает плечами, отвечая спокойно, - А может и нет. Ты первый это начал. - Бред, не верю. Ты же можешь чувствовать, разве ты не чувствуешь этого, - Хидан прижимается плотнее, ведя руками Какузу по спине, а сам сгорает, понимая, что ничего не может поделать, и чужие мысли для него – потемки, похлеще космоса. - Хидан, у меня нет сердца, - тихо отвечает Какузу, намеренно не конкретизируя, что имел ввиду. Потому что для него – это вполне себе факт, ощутимый и физически реальный, но Хидан не в курсе, и, возможно, стоит ему рассказать… И мысли из-за мятной водки начинают путаться, отчаянно желая облечься в слова. Язык мой враг мой, но контролировать его становится все тяжелее. Малиновые глаза смотрят вопросительно, Хидан кладет руку Какузу на грудь, чувствует биение сердца и не понимает смысла. Метафора? - Это не сердце, - Какузу переводит взгляд на руку на своей груди, - Это чертов искусственный протез. Машина. Насос. Я умер уже давно, Хидан, и ничего не помню. Так что просто прекращай пытаться выдавить из меня чувства и смирись. Здесь мы помогли друг другу, но на Земле ты мне не нужен. Слишком прямо и откровенно, и хоть Какузу и не чувствует укола совести, что-то мешает ему просто поставить в этом разговоре точку и хладнокровно сделать вид, что ему плевать. Что-то не давало покоя, но он счел это волнением из-за выпитого, потому что эта дурацкая замена сердцу вела себя в точности как настоящее, практически ничем не отличаясь, и так же могло остановиться или поймать пресловутый инфаркт. И в чем его прок тогда – задавался Какузу вопросом – если оно не способно превзойти функции обычного органического сердца? Но из краткой информации, данной ему после операции, он мог сделать только один вывод – он подопытная крыса, а этот насос – всего лишь эксперимент, и выхода нет, остается лишь смириться и принять то, что сделали с его телом. Ему становится интересно, как Хидан воспримет эту информацию – наверняка так же наивно и восхищенно, как и все остальное, но должна же быть в его седой башке хоть капля реализма, и если он не духовный мазохист, он поймет, что пытаться исправить окончательно сломанное – занятие бесполезное. - Как это возможно? – вопрос ни о чем конкретном, но обо всем сразу, потому что новая информация слишком обезоруживающе откровенная, и невероятно болезненная. Хидан держит руку на чужой груди, представляя, что там не живое сердце, а… А как это выглядит? Впрочем, какая разница, если он его чувствует, эта штука – такая же часть Какузу, как и все остальное, и с чего бы Хидану расстраиваться из-за этого? - Если ты о сердце – то я не знаю, не помню. Если о нас – это чистый прагматизм, я адекватно себя воспринимаю, и не чувствую необходимости в ком-либо рядом. Хидан начинает смеяться, тихо, но очень самодовольно. Какузу принимает его за дурака, как глупо. - Какузу, если ты думаешь, что я какой-то набожный кретин, решивший, что все чувства идут из сердца, то спешу тебя разочаровать, - Хидан поднимает руки и кладет ладони Какузу на лицо, - Чувства – это все мозг, а уж он-то у тебя есть, я полагаю? Сходу ответить не удалось, сказать хотелось слишком много, и Какузу как-то даже растерялся, не понимая, что же выбрать. Хидан ведь прав, тут не поспоришь, но и логичных рациональных аргументов теперь не подберешь. Слова вроде «Ты мне просто не нравишься» тут не проканают, потому что это брехня и его действия говорят совсем о другом – даже Какузу сам это понимает – но и оставлять Хидана рядом в его планы тоже не входит. Почему – это вопрос, о котором не особо хочется думать, и тем более не хочется признавать, что это из-за банальной упертости, привычек и самоуничтожающего желания оставаться одному во чтобы то ни стало. Хидан клонится вперед, толкая Какузу, и ему приходится завалиться на стол. Спиной он чувствует оставшуюся на столе ручку и очередной плоский планшет, дни которого теперь, видимо, сочтены. Хидан забирается на стол, садится Какузу на бедра и нагибается, принимаясь целовать где попало, так медленно и спокойно, пытаясь внушить ощущение покоя и безмятежности, что и сам попадается, его будто качает плавными волнами, хотя это, конечно, водка виновата. Ему как всегда нужно больше, ближе и теснее, он двигается, дразня и распаляя, но что-то не так. Ощущение чего-то невозможного накрывает с головой, по спине бегут мурашки, как от ледяного сквозняка, но он, не открывая глаз, касается губами скулы Какузу и чувствует соленый привкус. Распахивает глаза и видит чужие глаза напротив, замершие, будто стеклянные, и единственную скатившуюся слезу. Неправильно, он не такой реакции ждал, и уж тем более не мог представить чего-то подобного. - Какузу, ты чего… - он не успевает договорить, потому что Какузу с силой сбрасывает его с себя, резко вставая и уходя из зала прочь, намереваясь уйти в каюту и оставаться там как можно дольше. Какого же черта именно сейчас, почему вся эта древняя дурь, весь нереальный ужас, который ему пришлось пережить когда-то давно, решил всплыть наружу, сжимая голову в тисках. Это не горечь и не печаль, эта единственная слеза – последствия боли, пусть теперь уже фантомной, но такой настоящей, что не сдержаться. Он до сих пор не может знать, что с ним было, и почему теперь он таков, какой есть, но он чувствует боль, через которую когда-то прошел, вполне физическую и ощутимую – боль потерянного сердца, вырванного из груди, боль от привыкания к новому бездушному мотору, боль от заживающих шрамов, срастающихся все разом, и бесконечное жжение в покрасневших белках глаз. В какой-то момент даже хочется докопаться до истины, поднять старые документы, найти врачей, узнать, что случилось – но он приходит к выводу, что от этого добавится еще одна боль – моральная и психологическая, и тогда уже некуда будет скрыться. Закрывая дверь, он думает, что Хидан может ему помочь. И, наверно, стоило бы дать ему шанс, стоило бы дать шанс самому себе выбраться из этой вечной черной дыры, утягивающей в себя без остатка, но для этого нужно переступить через себя и свой вечный эгоизм. Неизвестность бесила, как и всегда. -- За оставшиеся до конца полета дни Какузу не вспоминал об этом – старался не вспоминать – и Хидан тоже помалкивал, решая не нарываться лишний раз. Он все равно оказывался рядом, как бы Какузу не пытался его избегать, подлезал ему под руку, или обнимал со спины, молча согревая, будто говоря, что он здесь и никуда не собирается. В день посадки нервы зашкаливали, гудя как провода, от ожидания сводило зубы. Сидя в кресле пилотов, в скафандрах, переживая вновь дикие перегрузки, этот момент каждым из них воспринимался совсем иначе, нежели на старте. Хидан смотрел в лобовое окно безэмоционально, будто примиряясь с какой-то не особо привлекательной участью, а Какузу наконец чувствовал что-то вроде радости от приближающихся привычных будней. Хватит с него этого всего, не для таких приключений он годами учился и работал. Скафандры брошены прямо в кабине, в кровеносные сосуды будто забили песка, и на еле двигающихся ногах Какузу выходит из корабля на подъемник. Хидан выходит вслед за ним, цепляясь за его руку и переплетая свои пальцы с его, улыбается, глядя на, теперь такое далекое, солнце. Пока они спускаются вниз, начиная различать знакомые силуэты, гурьбой вывалившие на посадочную площадку, Какузу раздумывает, поглаживая руку Хидана пальцем. Подъемник почти опустился, остается всего несколько метров, Какузу, придя к какому-то разумному выводу, расцепляет пальцы, отдергивает свою руку, и, не взглянув на Хидана, шагает вперед, чтобы открыть дверь и выйти к толпе знакомых лиц. Хидан замирает на месте, глядя на свою ладонь, ему кажется, будто она покрывается тонким слоем инея, как тогда, от мятной водки, но сейчас это ощущение совсем не приятное, потому что хочется заморозиться целиком. Значит, он не смог его убедить, не смог заставить поверить, что может помочь. И сейчас Хидану бы очень хотелось, чтобы у него сердца тоже не было, потому что только живое может так сжиматься от обиды. Он начинает слышать голоса, его тянут руками из подъемника, все вокруг галдят и радуются, перед ним оказывается Итачи, который сгибается в поклоне, бесконечно тараторя свои извинения, но уже через миг запрыгивает вместе с Кисаме в подъемник, чтобы подняться на борт и разобраться во всем самим. Хидан бросает взгляд на Какузу, который тоже не выражает особо радостных эмоций, он так же хочет уйти как можно дальше, и не слушать восторженные вопли и любопытные вопросы. Зецу, стоявший чуть поодаль, переводит взгляд с Хидана на Какузу и вздыхает, качая головой. -- Хидана начинает бесить Земля уже через три дня. Он вспоминает о своих старых привычках, в его жизнь снова вливаются люди, но теперь они не воспринимаются как спасительный круг, чем были когда-то, сейчас они просто топят его в алкоголе и бессмысленной болтовне, создавая какую-то глупую иллюзию праздности. Его начинает злить Какузу, за то, что так равнодушно отмахнулся, что просто забыл, как надоевшую игрушку. А вообще-то Хидан ему свою душу отдал, не говоря о теле, и обида начинала разъедать внутренности, отравляя все вокруг. Бесило все – и он срывался на всех подряд без разбора, перебил всю посуду в доме и остановился лишь тогда, когда остался последний прозрачный стакан, никак не желавший разбиваться. Вспомнилась не разбившаяся бутылка водки, и Хидан злобно зарычал, заваливаясь на диван, проклиная и водку, и свою наивность. Ему не жилось спокойно – больше нет – не теперь, когда он знает, что его часть осталась в ком-то другом, и в нем самом оставили такой живой отпечаток, который теперь как клеймо раскаленное ноет. Хидан дотрагивается до татуировки и злится еще сильнее – на звезды, на бога, на Какузу – конечно же – и решает, что все это было зря. Он нашел многое, и тут же потерял еще больше, не находя теперь покоя – это его дар? Или проклятье? Его квартира начинает выводить, мебель, чертова работа, эти имена его коллег, все напоминает о боли и дурацкой потере, хочется уехать, занять свою жизнь другим делом и другими людьми. Он не заморачивается поисками, только собирает все необходимое в сумку, намереваясь ехать, куда глаза глядят, и надеется, что ветер выбьет всю эту хрень из головы. На столе он находит нашивку с полетного комбинезона, которую ему отдал Пейн на память, и долго держит ее в руке, вглядываясь в красное облако. На мгновение выпадает из реальности – все так в памяти живо, каждая мысль и ощущение, каждое прикосновение и слово он помнит так ярко, и сейчас будто начинает в этом тонуть, не желая возвращаться. Звонок в дверь отрывает его от раздумий, он выбрасывает нашивку в сторону, и идет открывать, по пути закидывая в сумку ноутбук. Он отщелкивает замок, дергает дверь на себя и смотрит вперед невидящим взглядом, выхватывая из ярко освещенного коридора силуэт Какузу. - Я не смог, прости, - говорит он, вглядываясь в малиновые глаза, - Не смог тогда по-нормальному попрощаться. Решил, что все-таки… - Ты пришел прощаться? – язвительно спрашивает Хидан, перебивая его. Он следит за взглядом зеленых глаз, замечает, что Какузу обводит глазами комнату и цепляется за сумку. - Собираешься куда-то? – говорит Какузу, ненамеренно избегая ответа. Ему кажется, что он должен спешить, что он куда-то опаздывает, но не понимает, зачем и куда. - Подальше отсюда, - грубо отвечает Хидан, - Тебе-то здесь что надо? Может задвинешь что-нибудь про то, насколько я недостоин твой мудрой персоны? И ты наконец решил до меня снизойти, чтобы я не обиделся? - Хидан, я просто хотел нормально поговорить– - Да ладно, блядь, а раньше тебе что мешало? Там, на корабле, что мешало тебе поговорить со мной? Твоё охуительное самомнение!? - Не начинай только, хватит орать, - Какузу делает шаг вперед, намереваясь схватить Хидана за руки и угомонить его взрывную натуру, но это только сильнее его злит. Хидан взмахивает руками и отходит назад. - Ты – ответ, ты то, что я всю жизнь искал! Но если бы я только знал, что то, что я ищу настолько злобное и холодное – я бы лучше в монахи, блядь, пошел, чтобы света белого не видеть, и этих проклятых звезд! Я помочь тебе хотел, я думал, ты… Я тебе тоже нужен, а ты как сучья заноза… Хидан подхватывает с пола свою куртку и бросает ее в Какузу, видит подушку на диване, и бросает ее тоже. Начинает кидаться всем, что под руку попадется, пока Какузу подходит к нему, чувствуя себя таким жалким и бессильным, что в какой-то момент руки просто отказываются делать то, что от них требуется. Его так злила его беспомощность, и эта невыносимая надежда, что Какузу не уйдет, выворачивала наизнанку. Какузу – как гребаный нож, который воткнули в сердце, и вытащить его до приезда медиков нельзя, и ходить с ним как-то тоже ненормально. - Проваливай, - выдыхает Хидан, падая на диван, - Прощайся и вали. Бессердечная тварь. Какузу почему-то вдруг не выдерживает и, вспоминая мельком подобный момент на корабле, отвешивает Хидану отрезвляющую пощечину, надеясь, что это приведет его в чувство и он прекратит впадать в крайности. Но, как и в тот раз, все это имеет лишь обратный эффект – Хидан подрывается с дивана, бросаясь на Какузу, не желая размениваться на глупости. Прижимает его к полу, усаживаясь сверху, и давит локтем на горло, глядя так кровожадно и безумно, что становится действительно страшно. Насколько ему обидно? Настолько, что он мог бы… - Хидан, пере… стань, - Какузу говорит с трудом, чувствуя, как пережимаются связки, - Я не уйду. - Заткнись. Прощаться пришел, блядь, мог бы позвонить, или сообщение отправить, ты настолько бесчувственный, что не понимаешь, насколько мне паршиво тебя видеть? – Хидан шипит, с трудом сдерживаясь. - Ты ведь не дослушал меня, - Какузу кашляет и Хидан немного ослабляет давление, чуть сдвигая руку, - Я не прощаться пришел. Я подумал, что… Не могу уйти. Без тебя. Так что это не я заноза, а ты! Он делает резкое движение, подкашивая Хидану руку, и быстро меняет расстановку сил, оказываясь сверху. Ему потребовалось три дня, чтобы осознать, насколько глубоко он увяз в этом болоте. Вернуться к привычной жизни не удавалось, что-то отвлекало и дергало, и иногда он, сидя за столом за ужином, или работая за компьютером, резко оборачивался, будто кто-то дотрагивался до его плеча. Мозг постоянно находился в режиме ожидания, будто вот-вот Хидан выскочит из-за угла, начиная снова что-то рассказывать, а по ночам не хватало тепла. А когда он, прохаживаясь по рядам супермаркета, зацепился взглядом за рекламный стенд с забитыми мятной водкой полками – плотину прорвало, и в голове сработала сирена, оповещающая о полном, безвозвратном крахе всех его стандартов и убеждений. И он предпочел сдаться на волю холодных изящных рук, с готовностью слушать болтовню и чувствовать рядом чужое присутствие, чем загибаться под тяжестью собственного эгоизма. - Я хочу остаться с тобой, - запыхавшись говорит Какузу, и пытается выровнять дыхание, - Потому что, похоже, эти проклятые звезды перевернули все с ног на голову. Хидан расслабляет руки, раскидывая их в стороны, всматривается в уставшие глаза напротив, чувствует победу. Это эгоистично и самодовольно, конечно, но он не может не радоваться от собственного успеха, хотя, может это и не целиком его заслуга. - Есть одно условие, - говорит Какузу, наклоняясь, - Ты никуда не уезжаешь. И мы остаемся работать. - Не вопрос, - соглашается Хидан, подаваясь вперед и мазнув губами по теплым губам, - Только никаких полетов больше, ладно? Его голос немного насмешливый, он чувствует, как его отпускает все накопленное за это время страдание, и ему больше ничего не нужно. Ни космоса, ни звезд – зачем, если единственный нужный спутник уже нашелся? И ничего не будет ему мешать, ни тревога, ни жажда пропадать в людских сборищах, ни дикая тяга к неизведанному и странному там, высоко в небе. Ничего.