Посиди со мной?..

      Микеланджело точно видел, что Рафаль вошел в убежище вместе с остальными. Ему даже показалось, что братец, нервный, распаленный только что окончившейся дракой, скрылся в ванной комнате. Самый верный способ прийти в чувства — сунуть разгоряченную голову под ледяную воду. Но неожиданно туда направился Леонардо, и оказалось, что помещение не занято. На кухне Рафаэля тоже не было. Там Майки застал Донателло, жующего печенье и равнодушно разглядывающего стену.       — Ты не видел Рафа? — последнее, что нужно было сделать — выказать беспокойство.       Донателло невидяще посмотрел на младшего, погруженный в свои мысли. Сморгнул. Взгляд стал осмысленным и внимательным.       — Я видел, как он поднимался в спальню. А что, ты его потерял? Его там нет?       — Я еще не проверял, — Майки улыбнулся как можно беззаботнее. — Ты сам как? В порядке?       — Да, вполне, — Донателло пожал плечами и ответил на улыбку. — Сейчас перекушу и пойду поработаю. Хочу усовершенствовать лазерный сенсор, мне не нравится, как он срабатывает. Тупит. Хотя… С ним сегодня управлялся Рафаэль, так что, может быть, тупит как раз не сенсор.       Братья тихо рассмеялись шутке. Донни остался, хрустя печеньем, на кухне. А Микеланджело вышел в гостиную. С тревогой взглянул на диван, может быть, Раф уже возник на нем, по привычке глядя в экран и никого не замечая вокруг. В гостиной было тихо и темно. Младший, не зная, что так его встревожило, поднялся по галерее. Стремительно, перескакивая через несколько ступенек разом. Распахнул дверь в спальню Рафаэля, некрасиво, без стука. Пусто. Кровать не смята, никаких признаков того, что Раф вообще сюда заходил. Осталось только искать его у себя. Ни у Донни, ни у Лео хулиган не стал бы отсиживаться.       Рафаэль лежал на кровати, повернувшись на бок, положив руку под голову, неотрывно глядя на дверь. Микеланджело на мгновение замер на пороге, даже не сразу поняв, живой вообще брат или нет, такой тяжелой и неподвижной показалась ему лежащая фигура. Но блеснули яркие глаза хулигана от света с галереи. И Майки, подавив глубокий облегченный вздох, тихонько вошел в свою спальню. Подойдя, присел на край кровати. Осторожно положил ладонь на плечо хулигана и молча посмотрел на него. Весь в свежих ссадинах, в порезах и царапинах.       — Зацепило?       — Так, по мелочи, — еле слышно и совершенно безразлично.       — Что тогда?       — Устал.       Микеланджело понимающе кивнул. Неторопливо откинулся на стену, устраиваясь на одеяле рядом с братом. С наслаждением вытянул гудевшие после боя от перенапряжения и долгого бега ноги. Плевать, что мутанты сейчас грязные, как две свинюки, не до условностей. На Рафаэля не смотрел. И не удержался, зевнул.       — И ты устал.       — Да, немного, — Майки все-таки сумел улыбнуться.       — Тебе не кажется, что все, что мы делаем, бессмысленно?       — В какой-то степени, — младший честно подумал, прежде чем ответить. — Но все-таки не совсем.       — Что мы носимся, скажи? Как бешеные собаки.       Рафаэль перевернулся на спину; пружины кровати жалобно зазвенели. Старший смотрел в потолок остекленевшими глазами, и Микеланджело неожиданно понял, что он замер. Весь. Даже поток мыслей удивительным образом остановился, зацепившись за одно слово. Бессмысленность. Когда Рафаэль уставал, находиться с ним рядом становилось невозможно. Он терял интерес, вкус к жизни, хорошее настроение. Терял самого себя. И вовлекал в это состояние всех, кто попадался ему под руку. Но такое происходило не в первый раз, и Микеланджело знал, что делать. Повернулся и слабо улыбнулся.       — Ты хочешь об этом поговорить?       — Нет. Просто посиди со мной.       — Оставайся на ночь, — спокойно проговорил младший. — Нечего тебе сегодня делать в твоем гамаке. Спи здесь.       Он знал, что говорил. Рафаэлю нужно отдохнуть. Денек-другой. Отоспаться, отлежаться, подумать. И кому-то необходимо отгонять от комнаты Леонардо, чтобы не поднимал хулигана на тренировки. Чтобы не донимал его вниманием и разговорами. Чтобы кто-то был рядом. В понимающей тишине. Хулиган, точно услышав его мысли, глубоко, полной грудью вздохнул.       — Ты не уйдешь?       — Да куда ж я уйду из своей-то комнаты, — Микеланджело покачал головой. — А ты спи. И не думай, о чем ты там сейчас думаешь. Потому что это полная е-рун-да! — он произнес это почти весело, с наслаждением.       — А Леонардо пустился бы в дискуссию, — уголки губ старшего дрогнули в бледном подобии улыбки.       — Я тоже могу. Но только завтра. Сегодня я смертельно устал и хочу выспаться, — подмигнул брату Майки, вытягиваясь в кровати. Закрыл глаза, притворяясь.       Рафаэль будет молча смотреть в потолок. Еще несколько минут, может быть, час. Потом уснет. Не без труда, как мантру прокручивая по кругу одни и те же пустые, невеселые мысли. Повезет, если ему приснится что-то хорошее, тогда выздоровление наступит раньше. Уже утром он будет куда оптимистичнее смотреть на мир. Через день обретет привычное шаткое агрессивное равновесие. Может быть, даже заспорит с Леонардо или кинет в него чем-нибудь. Чайной ложечкой за завтраком, например. И никогда не узнает того, что знает тишина спальни. Не узнает, что, растревоженный его мыслями, Микеланджело до самого утра не сомкнет глаз.       Глядясь в темноту, он будет видеть это странное страшное слово. Бессмысленность. Бессмысленность попыток, бессмысленность действий, бессмысленность решений. Темным бесплотным призраком стоящее в изножье кровати, пытающееся завладеть сознанием каждого из мутантов. Тянущее к ним свои ядовитые щупальца, разрушающие надежду, отнимающие силы. И Микеланджело единственный видит его, по-настоящему ярко, материально, реально до ужаса. И он один может брезгливо сморщиться прямо в лицо призраку.       — Пошло ты вон, — звучит едва слышное заклинание на исходе беспокойной бессонной ночи.       Рядом сопит Рафаэль. В соседней комнате только недавно погас свет — Леонардо читает подолгу, вдумчиво, медленно. В лаборатории, сложив на столе руки, засыпает утомленный работой, но довольный результатом Донателло. В каждом вздохе, в каждом движении, в каждом слове Микеланджело есть смысл. До тех пор, пока рядом те, кого он так любит. До тех пор, пока рядом братья. Улыбнувшись в который раз бесследно исчезнувшему видению, Микеланджело позволит, наконец, и себе спокойный, сладкий, никем не тревожимый сон.