Слишком по-русски

      Шумно. Даже голова заболела. За дни своего отшельничества Сережа так отвык от светских тусовок, что при одном взгляде на неоновую вывеску, он уже представил себе местный контингент и свои ближайшие пять-шесть часов досуга и непроизвольно скривился. Отчасти он, конечно, скучал по выпивке и кутежу, по этой самой беззаботности и безбашенности. И когда это, товарищ Есенин, на ваше место пришел затворник-параноик? Сережа улыбнулся собственным мыслям и дернул головой. К сожалению, непозволительно, давно.       Скрип автомобильных покрышек заставил вздрогнуть — раскрашенная иномарка пронеслась мимо, и что-то внутри съежилось. Как странно, что с прошествием времени начал зарождаться совершенно необоснованный для него самого страх обыкновенных машин. Хотя, скорее это была не его личная фобия; слыша звук тормозов, ему невольно представлялся Панфилов. Есенин, еще тогда, вдоль и поперек прошерстил тот новостной заголовок, поэтому вполне мог представить всё в малейших деталей. А, к сожалению, как известно, воображение у писателей и поэтов очень яркое и реалистичное, сжирающее разум изнутри, поэтому представлять каждый раз чисто в теории, как кто-то не справляется с управлением, у кого-то плохой день и этот кто-то выпил перед тем, как сесть за руль, а потом как сам Есенин разлетается на пять тысяч маленьких Есениных было несложно. И хотя прошло уже столько времени, Сережа давно смирился и принял, он так ни разу и не был на кладбище, кроме самих похорон. И было стыдно, но почему-то где-то была призрачная уверенность, что Гриша его бы понял и, уж тем более, не стал бы обижаться. Скорее наоборот, по-дружески приулыбнулся и взглянул, чутка из-под ресниц, его фирменным взглядом «всё хорошо, Сереж, я не злюсь». И становилось стыднее еще больше.       Из подвального помещения, которое всем своим видом кричало: «Тусовочное заведение исключительно для лиц старше восемнадцати», доносились приглушенные каменной стеной биты. Есенин сразу узнал Толин вычурный, слегка даже вульгарный почерк. Обзавёдшись полезными друзьями, он сразу устроил грандиозную вечеринку в одном из самых престижных клубов Москвы (хотя, «престижных» сильно сказано; скорее — «просто приличных»). Они толком не общались на протяжении нескольких месяцев, изредка перекидываясь друг с другом новостными постами и смешными гифками, поэтому Сережа даже показательно удивился, когда получил сообщение с приглашением на вечеринку, на что друг написал гневное: "ты че дебил?"       И прислал время с адресом и, зачем-то, дресс-код. Сереже казалось, что это ребячество они давно оставили в прошлом, но сейчас он вдруг начинал понимать, что в душе зарождается легкий азарт. Будучи в университете, их поток часто проводили нечто подобное «тематическое» у кого-то в загородном доме. Их излюбленным стилем были 90е или тематические вечеринки, вдохновленные антуражем разных игр или фильмов. Что-то в сердце затрепетало при одной мысли, и Сережа, хоть и сомневался сначала в том, стоит ли ему вновь появляться на публике, не раздумывая согласился. И выглядел Сережа сейчас, откровенно, как пУгало, и это чертовски нравилось. Катя помогла подобрать образ в соответствии с готической-вампирской тематикой (хотя тема была относительно свободной, им обоим показалось это отличной идеей), и получилось здорово, настолько, что его несколько раз перекрестили в метро бабули. Получилось даже очень ладно подвести себе глаза, обрисовать кровоподтёки и в целом купленный на последние деньги с зарплаты аутфит сидел очень даже ладно.       Наверное он бы так и продолжал бы стоять на еле освещенной приклубной площадке, если бы чья-то легкая рука не коснулась плеча. Сережа обернулся и чуть не вскрикнул от неожиданности, потому что Надька, подкравшаяся со спины, тоже соблюла дресс-код. Она выглядела как женщина из недавно вышедший хоррор игры, названия которой Сережа вспомнить, хоть убейся, не мог. Даже волосы, элегантно уложенные в объемную прическу, смотрелись за счёт обилия лака и пудры внушительно-пугающе. — Привет. — Ее посмешила такая Сережина реакция, она скрестила руки на груди и внимательно уставилась в лицо товарища, будто силилась что-то разглядеть в нем, в его застывшем выражении лица. С того телефонного разговора, в котором Есенин вывалил на девушку всю правду-матку они не перестали списываться, но эту тему уже не затрагивали. Надя — потому то считала это не ее делом и крайне неделикатным, а Есенин уже попросту исчерпал свои мысли на этот счет. Да и обременять подругу еще больше не хотелось. Она ведь была единственной, кого просветил Есенин в своих любовных исканиях, и это накладывало своеобразную, пусть не очевидную, но ответственность. — Привет. — Голос охрип, и Сереже пришлось несколько раз прочистить горло. — Ты к Толе, да? — Ага. Не знаю, если честно, что я тут делаю, но раз пригласил, то ладно. — Девушка огляделась по сторонам и пожала плечами. — Мы с ним виделись от силы три раза. У тебя как раз дома, помнишь? — Сережа и правда не придал первоначально значения тому, что тут делает Надюха, но задаваться лишними вопросами не хотелось. Однако отчасти это злило. — Он всех подряд зовет. — при этих словах Есенин закатил глаза. — Я не удивлюсь, если сейчас там внизу сборище его новенький прелестных знакомых, с которыми он крутится в последнее время.       Всё начало июля Сережа с самым что ни на есть противным и недовольным выражением лица наблюдал, как в историях в инстаграме, Мариенгоф задорно проводит время в компании Пастернака, Бурлюка (уебать бы его лопатой), Хлебникова и прочих экспонатов компании Маяковского. И это ужасно раздражало. Весь мир так и кричал о существования проклятого Маяковского, будто бы ни о ком в мире говорить не было. Самого Толю нельзя было обвинять, потому что он, как и все, находился в счастливом неведении, но не злиться, как ни старайся, не получалось. — Ты завидуешь? — Боже упаси, Надь. Чему? Он ластится к ним, как щенок. Конечно они любят его, как милое дополнение к своей популярности и самомнению. Я не хочу лизать жопу моим соперникам. — Вот только сегодня не говори об этом. А то будет на одного соперника больше. — Надька усмехнулась. Сережа прищурился и с деланным презрением посмотрел на подругу, где-то в район ее аккуратненького носа. — Толя прекрасно знает, что я об этом всем думаю. Мы не так много общаемся, но он же не идиот. Его выбор, я его не поддерживаю, но осуждать не могу.       Надя снисходительно улыбнулась, а затем, заметив на себе тот самый фирменный Есенинский недовольный взгляд, чуть-чуть помедлив, взяла его под руку и повела в строну разрисованной подвальной двери, иначе, думалось ей, они так и проторчат в этом приятном, но грязненьком дворике весь вечер, так и не ощутив настоящего праздника. Хотя, она даже не знала, где бы ей понравилось больше. В ее глазах Сережа как был, так и остался отчасти безотвественным, но очень притягательным и в плане речи, и общения в целом — поэтому перспектива провести вечер наедине ее не пугала. Она уже давно отбросила Сережу как потенциального партнера, поэтому за свою верность новому молодому человеку могла не бояться. — Вы же теперь по-настоящему станете медийными личности, как только ваша книга поступит в продажу. — Надя сказала это куда-то в воздух. — А вы собираетесь устраивать презентацию или что-то в этом роде? Не знаю, как это происходит. — Хотели, но еще не обговаривали этот момент. Посмотрим. — Сережа распахнул тяжелую металлическую дверь ядерно зеленого цвета и пропустил Вольпин вперед. Глаза несколько секунд привыкали к темноте холла, а по носу ударил приторный аромат сладости и дыма. Их встретил вышибала, проверивший с очень внимательным лицом их имена в списке приглашенных; очень деловито перелистывал страницы записной книжки, а потом так же деловито глазел в паспорт Есенина, как бы сравнивая, хотя вот кто-кто, а Сережа внешне особо не менялся. Зато Надю пропустил без лишних комментариев, даже несмотря на абсолютную расхожесть в ее фотографии и ее нынешнего размалеванного образа.       Атмосфера в клубе была скорее приятная, нежели отталкивающая, даже несмотря на его некрупные размеры и скудный набор коктейлей. За баром стояла крайне харизматичная девушка с ярким мейкапом и короткой стрижкой, чем-то напоминающая Земфиру. Их тотчас ознакомили с расположением туалета, вип столиков, где сидел сам Мариенгоф, и аварийного выхода. По полу стелился дым, в котором играли переливом светящиеся огоньки разных цветов, Сережа искренне радовался, что он не асматик или эпилептик, иначе долго бы он тут не прожил. Они с Надей старались не отходить друг от друга, Сережа крутил головой в поисках хоть каких-то знакомых лиц, но за макияжем и скачками света разглядеть кого-то было мягко говоря проблематично. То и дело перед ними проскакивали размалеванные лица, размахивали локтями, и периодически приходилось даже подаваться назад, чтобы не устроить аварию. Чаша терпения постепенно начинала наполняться. Надя явно это чувствовала и с периодичностью секунд в пятнадцать тыкала друга в бок острым локтем, как будто бы на друга это бы подействовало, как успокоительное.       Как только перед ними выросла рослая фигура Мариенгофа, Есенин уже был готов разнести здесь всё к чертям, потому что проторчав минут десять в растерянности и надышавшись дыму с танцпола, настроение испортилось, и даже Вольпин, пытающаяся поддерживать хоть какой-то оптимистичный настрой, уже не справлялась. Сережа остановился как вкопанный, и с ног до головы оглядел друга, а потом истерично зажал рот рукой и захихикал. Надя выдохнула. — Джокер недоделанный. — Единственное разборчивое, что можно было разобрать из неожиданного приступа хохота Есенина старшего. Надя тоже смеялась, но скорее из-за заразительного смеха Сережи, чем из-за внешнего вида хозяина сией вечеринки. Толя был одет на подобии героя недавно нашумевшего фильма с Хоакином Фениксом, только волосы коротким ежиком. По нему было видно, как он гордится собранным им луком, потому что он тотчас насупился и отвесил другу смачный подзатыльник. И пока Есенин дотрясывался, поздоровался с Надей.       Сережа еще раз поздравил друга с праздником и гордо вручил подарочный пакет. Оказалось, в клубе ориентироваться было не так сложно, как казалось на первый взгляд. Везде были натыканы своеобразные ориентиры — то плакат с вестэрнской женщиной с просто нереально огромной грудью (это было у вип зоны), то огромный граммофон, крайне неуместно размещенный и не вписывающимся в интерьер, пусть и расписанный под стать сине-фиолетовой расцветке помещения. Сережа наотрез отказался идти к новой компании друга с аргументом: «испорчу себе настроение чуть позже», поэтому они вместе с Мариенгоффом, оставив Надю разговаривать с девчонкой из когда-то параллельного потока, уселись у барной стойки. Есенин уже глазами подмечал своих старых знакомых: Аню Ахматову точно приметил, в каком-то огромном нелепом балахоне, в котором она смахивала то ли на греческого олигарха, то ли на Шалтая-Болтая; она стояла в отдалении ото всех и просто чуть-чуть дрыгалась в такт музыке — не так резво, чтобы это можно было назвать танцем — скорее, Сережа охарактеризовал бы эти действия, как некий транс. Огромного Бурлюка, который медвежьими шагами выполз из какой-то коморки тоже разглядеть было не тяжело — он почти даже не приоделся, ведь и в повседневке выглядел, как главарь русской мафии. Маяковского же… Сережа старался и не пытаться заметить. В принципе, думалось ему, Маяковский не опустился бы до такого, чтобы ходить на подобные дешевые сборища. Однако, все его товарищи были здесь. Не вязались, все-таки, эти исконно русские, даже варварские образы с атмосферой приятного хаоса клубешника, коктейлей, богатеньких детей депутатов и танцев. Они вязались с вечерами в чьей-то квартире, с русским роком, грозными голосами и водкой. Смотря мельком даже на Бурлюка, Сереже не казалось, что он в своей тарелке. Хотя, вполне вероятно, что Есенин это все просто надумывал, ассоциируя личность этих людей с их внешним обликом.       Толя по-хозяйски уселся на обитый кожей барный стул, и, махнув рукой, сказал что-то невнятное. «Земфира» кивнула, в ее ловких руках заплясали баночки, склянки, и тотчас пахнуло чем-то клубничным. Сережа последовал примеру, и запрыгнул на сиденье, опуская голову на сложенные руки. — Ну чего? — спросил Толя, как только перед ними опустились ажурные стаканы с голубым содержимым. — Чего чего? — Того чего. Жизнь то как? — Сережа повернул голову к другу и уставился на его левый глаз, прищурившись. — А-а, да как, как обычно. — Пожал плечами. — Просыпаюсь — на работу — домой — сплю. Пишу что-то редко, только порывами. Приемлемо. Хотя бы стабильно. — Коктейль ошпарил горло. Вкус варьировался где-то между Пинаколадой и чем-то холодящим. Есенин на практике такого никогда не пробовал, и ему, надо признаться, очень понравилось. Нет ядреного горького привкуса тяжелого алкоголя, и в то же время чувствуется градус. — Ты же ненавидишь стабильность. — Толя тоже уже во всю потягивал из трубочки. — Ненавижу. Но знаешь, хотя бы без новых потрясений. А сам? Закорешился, смотрю, с, — это слово Сережа сказал особенно ядовито, — этими. — Немного. Не злись, мелкий. — Толя неожиданно почувствовал давно потерянное чувство родства с Есениным, пусть тот был и отъявленным гондоном и занозой в жопе, он оставался частью горячо любимого прошлого и не такого любимого настоящего. Сережа был несчастен, так во всяком случае казалось Толе. И смотря на него сейчас, на его чуть розоватое от духоты и спиртного лицо, он вновь ощущал ту самую дружескую близость и сочувствие. Надо признаться, он сначала не хотел звать Есенина по той причине, что он опять что-нибудь учудит, будет буянить или выказывать недовольство компанией, но — друзья все-таки. Пусть Сережа и мудак, который долгое время не платил долги, который срывался на тех, кто ни в чем не виноват; мудак, который не ценил заботу и верность. — Мне с ними весело. Да и не стоять же мне на месте, не могя преодолеть детские контры. Да и ты сам вроде с Маяковским общаешься, нет? — Толя осекся, как только Сережа отвел взгляд. Не разозлился, не пошел в атаку колкими шутками, а просто отвел взгляд, устремляя его на трубочку в собственном коктейле. — Нет. И нет такого слова «могя». — Теперь есть. — Они оба посмотрели друг на друга и спустя секунд пять заржали, и Серега чуть не клюнул носом стойку. «Земфира», все это время косо наблюдавшая за их диалогом, покровительственно улыбнулась, и спросила не нужно ли добавки. Мариенгоф подбоченился и сказал что-то из разряда: «обязательно, но чуть позже». До этого он заказал явно что-то крепкое, потому что Есенин уже чувствовал наступление прихода: как чуть-чуть тяжелеет голова и в то же время легчает язык, и Толя, находящийся в его поле зрения, чуть-чуть раздваивается в двух одинаковых Толь.       Они говорили непозволительно для именинника, обязывающего себя уделять время каждому гостю, долго. Сережа даже удивился себе, что ему вдруг нашлось, что сказать Толе. И о Грише, и о книге, и о себе самом. И о своих обидах к нему, которые под воздействием голубых гаваев* повылезали из никчемной душонки, как ошпаренные. И на несколько мгновений Сережа почувствовал облегчение. Такое приятное, искреннее облегчение, будто бы один из грузов, привязанных к лодыжкам толстыми цепями в миг растворился, превратился в пыль. Он смотрел на продолговатое лицо друга со странной теплотой и пониманием: да, пусть уже завтра Сережа будет раздражаться от каждого его неправильного вздоха, ну и пусть. Сейчас перед глазами мелькали яркие воспоминания: вот они вместе стоят на балконе, с невероятно умным видом разговаривая о их недавней паре философии, на которой их старый преподаватель, с которого, как казалось всем сыпался песок, очень резко выразился о Сережином умозаключении насчет творческого начала в человеке; и он так искренне злился, бил руками о металлические перила; материл несчастного деда на чем стоял — а Толя рядом посмеивался в кулак. Захотелось даже извиниться. Просто за всё плохое. Есенин прекрасно знал, что Мариенгоф вряд ли нуждался в этих «бесполезных» словах, но вина, за неуплаты, за предирки, необоснованные скандалы, была. Хотя… Он итак душу излил за сегодня достаточно. Да и в глазах Толи, Серега видел, что тот уже все прекрасно понял.       Очень скоро за барной стойкой Сережа оказался один. Мариенгофа утянули для тоста; Аня Ахматова, постояла секунд десять за спиной, попыталась даже растормошить Сережу, чтобы и он составил им с Борей и Велемиром компанию, но тот остался нереклонен (но, надо признать, сделал это вежливо). Он хотел бы поговорить с этой девушкой наедине, потому что так толком и не понял суть тех вызывающих сообщений, что писал ему Пастернак и, соответственно, сама Аня, однако делать это здесь мало представлялось возможным. Еще не хватало, чтобы кто-то ненароком услышал о Есенинских пристрастиях. Хотя, не было гаранта, что эти двое уже все не растрепали каждому встречному. Он наверное так и продолжил бы вдаваться в начала собственной паранойи, если бы его правое плечо не было слегка задето чем-то пышным.       Сережа повернул голову. На него, не мигая, смотрели два подкрашенных глаза. Казалось, обладательница этих огромных очей захотела поставить мировой рекорд по длине стрелок и яркости своего макияжа. Непонятно в образе кого именно она была одета, однако платье выбрала поистине грандиозное. Оно отливало голубым при этом тусклом освещении, приталенное, без рукавов; и там, где должен располагаться воротник, было нечто пушистое, ломаное, торчащее в разные стороны (будем откровенны, ни Сережа, ни автор не знали, как именно это называлось). По ее лицу Есенин не понял ее настроения, однако про себя почему-то подумал, что натуральные волосы у нее должны быть обязательно рыжими. — Привет? — Спустя двадцать секунд неловкого молчания. — Ты что-то хотела? — Привет. Лиля. — Она протягивает Сереже руку, облаченную в элегантную перчатку с перстнем поверх. Всё это с каждой секундой начинает напоминать какой-то сюр, однако разум уже давно под влиянием алкоголя, и это становится только лишь весело. Он нежно и одновременно нервно жмет ей руку и улыбается. — Серёжа.       Таинственная Лиля неожиданно разразилась каким-то диковатым смехом — Серёжа бы подумал, что у нее истерика, если бы она в следующее мгновение с резко изменившимся лицом не заказала себе выпить. Бармен как-то странно глянула в ее сторону, но через какие-то полторы минуты перед Есениным оказался небольшой поднос из пяти шотов. Он не расслышал, что именно заказала эта городская сумасшедшая, однако на вид это было что-то крепкое. Лиля развернулась к нему в полоборота и, игриво подмигнув, закинула в себя сразу две рюмки. Серёжа даже глаза выпучил, наблюдая взглядом за движением ее ловких пальцев, которыми она так ладно орудовала; а самое главное, уважения (Есенинского, уж точно) заслуживало то, как мастерски она напивалась. И это даже польстило. Что уж таить, она была очень красива. По-необычному, как Сереже и нравилось. Что-то было такое, некий стержень внутри этой женщины, который невольно приковал всё внимание лишь к ней. Было что-то в движениях, граничащее с первобытным и одновременно с элегантным — «неукрощенная дикая кошка», подумалось вдруг.       Через какие-то двадцать секунд она опустошила всё, кроме последнего. Ее шалостливый настрой неумолимо настиг и Есенина, поэтому он, неожиданно забыв все границы приличия (а ты их знал, Сереженька?), выхватил у нее прямо из-под рук стопку с бледно-лимонным содержимым и залил в себя. Горло обожгло — затуманенный, но опытный в этих делах разум успел считать водку и энергетик. В следующее мгновение он считал от своей непроизвольной спутницы взгляд полный чего-то граничащего с уважением и удовлетворением, будто произошло что-то на что она надеялась или желала. — Вы тот самый Есенин, что выступал в Салюте? — Теперь появилась возможность расслышать ее голос получше. Сережа и раньше на себе испытывал чудеса женского обаяния, но тут было нечто иное. Ее голос, наверняка еще сказывалось его опьянение, зачаровывал. Нотки бархата, прокуренная хрипотца — это было не отталкивающе, это было красиво. — Возможно. Смотря, с какой целью спрашиваете. — Просто интереса ради. В жизни простой обывательницы нет ничего увлекательного, поверь. — При этих словах девушка театрально всплеснула руками. — Ни за что не поверю, что ты «простая обывательница». — Они сказали друг другу 6 коротких фраз, а уже казалось, что знакомы целую вечность. Серёжа не знал, ни кто она, ни что она такое — и даже так, складывалось ощущение, что он уже видел этот взгляд раньше. — Почему нет? О, знаешь, проще меня разве что ваш Мариенгой, или как его там, иностранная фамилия какая-то. — Серёжа улыбнулся и кивнул головой на небольшой плакат, висящий над баром, на котором все было подробно описано. — Ах, Мариенгоф, да. — Попрошу, он все-таки мой друг. — В другой ситуации Серёжа бы разозлился. — А кто сказал, что быть простым, это плохо? Чем больше в нас загадок, тем мы интереснее. Но разве не лучше, когда все человеческое на поверхности? Когда не надо рыться в чужой голове, к достаточно взглянуть и все сразу станет ясно. — Ты сама себе противоречишь. Пока что ты выглядишь как одна большая загадка. — Все мужчины слепы, когда видят красивую обертку. — Неожиданно Сережа осознал, что Лиля, чуть нагнувшись, оказалась в опасной близости от его лица. — Даже самые хо-ро-шень-ки-е. — И в такт последнему слову Лиля легонько отбила ритм по кончику его носа.       После той самой ситуации в ДК Есенин старший избегал любой близости с кем-либо, будь то клиентка, и надо отметить, что очень привлекательная, на работе, которая открыто флиртовала с ним во время смены и даже передала салфетку с собственным номером; или кто-либо другой, обладающий критериями по которым поэт раньше выбирал своих пассий. И собираясь на Толин праздник, он был уверен, что напьется и уснет где-нибудь на диване — происходящее сейчас было чем-то из ряда вон. Эта Лиля, откуда-то знавшая его и до этого, была настойчива и одновременно ненавязчива. Все произошло так, будто так и должно было быть. Будто Серёжа этого сам очень хотел, когда на деле ему было больше все равно. Но, бесспорно, по каким-то необъяснимым причинам, эта женщина сняла все внутренние замки на его собственные принципы. И поцелуй стал сам собой разумеющимся. Да-да, поцелуй. Когда-то для Есенина на вечеринках это было далеко не чем-то удивительным и в принципе стоящим внимания — сейчас немного иначе. Спустя минут десять их эксцентричного диалога, Лиля вдруг придвинулась совсем близко, сгребла в охапку его щеки и легонько чмокнула чужие губы. Ничего больше — еле чувствующееся прикосновение. Серёжа даже опешил, глупо похлопал глазами, разглядывая ее раскрасневшееся от алкоголя лицо, на котором так ярко выделялись алая помада. Она провокационно нагнулась, но ничего не предпринимала, лишь сверлила его своим прозорливым взглядом, в которым, казалось в тот момент, помещалась целая вселенная. Он так и не узнал, кто она. Да и было как-то все равно. Даже Маяковский больше не летал в голове туда-сюда. Все-таки иногда напиваться было хорошо. И Есенин потянулся вперёд. Краем глаза он увидел Аню, которая смотрела на них с таким неподдельным ужасом в глазах и что-то показывала жестами, но что именно усмотреть не получилось. Не до Ани было как-то, если честно. Поцелуй, смешанный с алкоголем и с запахом чужого парфюма. Ощущение, будто все помещение сузилось, стены давили, — Сережа старался не открывать глаз. Он ощущал себя неправильно хорошо, поэтому-то не хотел смотреть в чужое лицо, не дай бог ощутить ее цепкий, глубокий взгляд. В этот момент он будто бы предавал сам себя и какое-то свое убеждение, вспомнить какое именно в состоянии опьянения было сложно. Ее губы колятся, будто обветренные — но скорее это была помада, и Сереже, чёрт-побери-сука-блять очень хорошо. Настолько хорошо, что хочется почувствовать стыд. Но этот стыд не приходит. Есенину кажется, что он поломался.       Они отрываются друг от друга, когда жутчайший фонк сменяется на медляк. В голове пролетает мысль, зачем он здесь нужен, как вновь все место в черепной коробке занимает лицо напротив. Лиля выглядит удовлетворенно, раскрасневшаяся, хитрая, и даже сквозь пелену алкоголя Сережа вдруг понял: да она все это сначала планировала, чертовка. Захотелось искренне возмутиться, но был ли в этом смысл, если по итогу он остался доволен? В принципе был, чисто ради собственной гордости, но как только он открыл рот, она приложила палец к губам и улыбнулась еще шире. Однако в следующую секунду ее лицо исказилось неопределенной гримасой, которую Есенин бы охарактеризовал как экстаз или что-то граничащее с эмоциональным возбуждением. Она подпрыгнула на барном стуле, взмахнула руками и потянулась куда-то в сторону, всем телом обращаясь туда, уже, казалось, забыв о существовании Сережи. Так было даже лучше. Он опустился на руки, как вдруг чья-то рука очень грубо и без лишних церемоний схватила за воротник и стянула с табуретки. Сережа даже опешил — перед глазам все завертелось (ну кто же так с пяьными обходится?!), он потерял равновесие, и если бы не эта же рука, все еще держащая его рубашку, он бы шлепнулся на жёсткий пол. Лиля все еще стояла рядом, он видел кусок ее платья, пока пытался снова сфокусировать зрение; параллельно с этим рядом с ней, чуть ближе к нему и правее, вырисовывался силуэт, огромный такой, на фоне которого фигурка Лили казалась совсем крошечной. — Ты че творишь, уебан? — Сережа бросил это на опережение, схватившись рукой за спинку кресла и с трудом удерживая баланс. Глаза предательски подводили, темнота и всплески света точно не играли на пользу. Чужое лицо растворялось в этом обилии красок и плыло. Но сознание уловило что-то смутно знакомое — даже в этом ужасно бестактном жесте «стаскивания со стула». Из-за медленного танца весь танцпол заполонили неадекватные парочки, которые толкались и наступали друг другу на ноги. И боковым зрением, которое, почему-то пострадало меньше чем основное, Есенин видел, как Аня в этом нелепейшем костюме яйца прорывалась между горячими телами с совсем несвойственной ей расторопностью и нервозностью. — Познакомься, это мой парень! — Голос Лили вывел из транса и теперь он окончательно пришел в себя и даже чуть-чуть протрезвел. Что-ж… Ситуация получалась не из приятных. Сережа уже приготовился словесно отражать чужие претензии, как вдруг понял, что перед ним стоит не какой-то рандомный мудак, а Маяковский. И дар речи тотчас пропал, будто не Сережа слыл самым проворным мастером перепалок в университете. — Щен, а это мило очарование — Сережа. Хотя вы знакомы, что это я. — Есенин мысленно поперхнулся от этого самого «Щен».       Лиля ждала реакции обоих, но оба, будто сговорившись, бездействовали. Она разочарованно вздохнула и шагнула назад, чтобы уйти. Сережа ждал, что Маяковский остановит ее, заставит ее участвовать в разборках как безусловную участницу, если не зачинщицу, но он не сказал ни слова, а ее уже и след простыл. Ей стало скучно. — Пойдем выйдем. — У него спокойный голос. Но лицо злое. Очень-очень злое. Дрожит нижняя губа и брови нервно двигаются. Сереже хочется провалиться сквозь землю. Пьяный мозг выдает несколько резонных тезисов: 1. Он не виноват, думать об измене должен человек в отношениях, а не тот, с кем изменяют. 2. Он просто не знал и не мог этого знать! На ней же не написано: «Девушка мужика, в которого ты влюблен до посинения как бестолковый подросток». Влюблен? Ладно, не все тезисы пьяного мозга были резонны, но основное понятно. — Пойдем. — В итоге он так ничего и не ответил. А просто пошел за высоченной фигурой, которая пробивала им путь через невменяемую толпу.

***

***       Он чувствует себя, как в дешевом фильме про супергероев. Знаете, где заклятые враги тупо стоят друг напротив друга и толкают речи о господстве над всем живым или слепой доброте. Только они сейчас молчали. Маяковский выглядел так, будто очень хочет закурить, смотрел куда-то в сторону дороги, запрятав руки в карманы. — Ну, и что? — Уличный ветер заставил тело подтянуться, а алкоголь хотя бы частично выветриться из крови. — Так и будем тут стоять? — Сережа вздохнул с облегчением, когда слова наконец-то вновь полились изо рта.       Володя громко и показательно прочистил горло и потер ладонью о сжатый кулак. — Я очень хочу тебя отхуярить. — Брови непроизвольно скаканули вверх от эдакого жаргона и захотелось захихикать. — Здорово, валяй. — Сережа простодушно жмет плечами и подходит чуть ближе, вызывающе выставляя щеку вперед. Однако тело подтянулось, и он, несмотря на некоторую раскоординацию, будет готов вернуть удар в случае чего.       Маяковский хмыкнул, как-то снисходительно взглянул в его сторону, и затем вздохнул. А в следующее мгновение уже был совсем рядом и Сережа даже отшатнулся от быстроты этого движения. Ему не впервой было драться, далеко не впервой. Он не был в этом профи, но был энтузиастом, если так вообще можно выразиться. Лез первый, получал первый и валялся потом с переломами и гематомами по всему телу. Но Маяковский не спешил атаковать, он так и стоял на расстоянии вытянутой руки с чуть склоненной головой. — Идиот ты, Есенин. — Он протянул ладонь и в ребяческом жесте толкнул собеседника в лоб. Голова по инерции запрокинулась назад, и Сережа чуть не сел навзничь. Чужая рука показалась очень холодной, но место прикосновения будто обожгло. Он отошел назад и уставился на Владимира с деланным презрением и раздражением. Что-то в груди ёкнуло и весь боевой настрой растворился; очень захотелось домой. Наверное, так он и сделает. Сейчас только закончит этот диалог побыстрее, попрощается с Мариенгофом и Надей и свалит отсюда нахер. А Володя в это время и правда закурил, отошел в сторону и сел на бордюр, пока Есенин продолжал стоять как истукан и пялится перед собой. — Что я вообще должен думать о происходящем? — Резонно. — Ничего. — Он не видел Маяковского, но знал, что тот наверняка пожал плечами и почесал голову. — Ты на меня злишься. — Сережа обернулся, но не посмел подойти ближе. Так и уставился, скрестив руки перед собой. — Злюсь. — Так что за хуйня? Въеби мне уже и разойдемся. — После этих его слов, чужие глаза посмотрели с такой насмешкой и будто бы разочарованием, что захотелось скрыться. — Ты идиот. Я ужасно зол. Но прямой твоей вины здесь нет.       Сережа вскипел. Что за ребячество. Вся эта ситуация начинала выводить из себя. Сначала он был в замешательстве от такого совпадения, потом в азарте от теоретической потасовки, а теперь? Смущение? Раздражение? Да, эти чувства идут рука об руку. — Ты заебал. Что за правильность вдруг? — Он дернулся и в несколько широких шагов достиг Володи и остановился аккурат перед ним. — Бе-бе-бе твоей вины здесь нет. Скажи еще, что бабушек через дорогу переводишь и листовки берешь в переходах. — Он, кажется, заразился от Лили ее гиперболизированной театральностью, иначе нельзя было объяснить, почему эти слова он произнес так противно и восторженно. — Товарищ Маяковский! Нарекаю вас орденом Святости третьей степени.       Маяковский помолчал несколько секунд, задумчиво почесывая за ухом. — Тебя так сильно раздражает нравственные качества в людях? Их желание не начищать чужие тупорылые пьяные лица просто так? Хотя ты сам не знаешь, что ты хочешь. Как и обычно, в принципе. — Он пожал плечами — Да пошел ты. — Теперь уже Есенину очень хочется «отхуячить» впереди сидящего. Да хорошенько так, в идеале нос сломать, итак кривой, да чтоб еще кривее стал. Или по печени вдарить, чтобы он согнулся в три погибели и больше не говорил всякую ерунду.       Но Сережа просто сел рядом, согнув ноги и уперевшись в них подбородком. Получалась эдакая буква зю. Маяковский смерил его каким-то нечитаемым взглядом и больше рта не разевал, только продолжал курить. От запаха дыма Сереже захотелось покашлять. Вот уж кто-кто, а прокуренный в третьем поколении Сергей Александрович не мог вдруг поперхнуться от простого табака — позор, можно сказать, его светлой голове. Поэтому он просто кашлянул в себя и при этом чуть не лопнул изнутри. Звук при этом получился наизабавнейший, будто кто-то надул жабенка через трубочку и сразу же сдул. Маяковский и это решил не комментировать.       Вообще, что за человек то такой? Грандиозный, во всех смыслах. Люди его обожают и боятся почему-то. Хотя понятно почему, вон он какой здоровый. Истинный казак. Хотя какой там казак… Казаки они дикие были, на них посмотришь и креститься захочется. А этот прирученный, как оказалось. Лиличка у него хозяйка. Ну и пиздец, подумалось Сереже. Теперь он стал понимать, что имела ввиду Аня в том самом письме. Раздался грохот и протяжный скрип, от которого первым инстинктом было зажать уши, но оба не шелохнулись, Володя даже глаз не поднял. Из двери клуба выползла неказистая фигурка и пошлепала, или даже поползла, так хреново ее обладатель передвигал ногами, в сторону шоссе. В этой фигурке, которая никогда не умела пить, Сережа узнал Клюева и, почему-то, улыбнулся. Клюев его тоже узнал, но подходить не стал, потоптался секунд десять на месте, будто решаясь на что-то, но так и не решился и пошел дальше. И на мгновение Сереже показалось, что в его глазах он увидел понимание. Что этот Коля Клюев сейчас прочитал Есенина как открытую книгу, раздербанил ее содержимое, вытряс, все понял и ушел прочь, снова возвращаясь в свой серый, неказистый мирок. Где нет огня, который бы его заново возродил. Снова стыдно. Причинять людям боль стыдно. — Как нелепа вся наша жизнь. — Вдруг ляпнул он, почти про себя, но Маяковский услышал и развернулся к нему. — Она коверкает нас с колыбели, и вместо действительно истинных людей выходят какие-то уроды. — Это ты про себя? — Завались. — Серёжа засмеялся. — Но да, про себя тоже. Нелепый я человек. Как и все поголовно. — Не смею спорить. — Да и ты не лучше. — Володя при этих словах выпрямился и затушил сигарету ботинком. — Встречаешься вон с какой-то нимфоманкой. И любишь видимо ее слепо. Как пес, ей богу. Даже слово ей поперек сказать не можешь. А она ведь специально меня засосала, наверняка зная, что ты увидишь. — Сережа точно знал, что бьет по больному. Вон как у того глаза погрустнели сразу. Сейчас то точно с кулаками полезет, защитник, блин. — Я привык. У нее ведь муж есть. — Но ответ, как говорится, убил. Есенин все-таки закашлялся, но не от дыма, а от искреннего удивления. — Ты противный. И она тоже. И муж ее. Всех на хую вертел. — Я отказываюсь.       Сережа засмеялся на этот раз еще громче. Сигарета догорела, и он смотрел на нее гипнотическим взглядом, будто старался обратить время вспять и выкурить ее еще раз. Эхо от музыки, тарабанящей из-под полы, прыгало между дворовыми стенами. Есенин чуть скосил взгляд и тяжело вздохнул. — Ты мне нравишься. — Вот так, просто.       Это не ощущалось переломным моментом. Этот переломный момент давно прошел, сейчас Есенин просто озвучил очевидную для них обоих истину. Но пульс все равно предательски участился, и голова начала ныть, будто по ней прокатывается маленький карманный асфальтоукладчик. — Я знаю. Сложно было не заметить. — Володя посмеивается. И с груди что-то отлегает. Он не шарахается с отвращением, не кричит, не сбегает (в общем не делает все то, что когда-то сделал сам Есенин), а продолжает сидеть рядом, топая каблуком по пыльному асфальту. — И что будем делать?       Маяковский не отвечает, а просто пожимает плечами. — А что ты хочешь? Ходить вместе за ручку, дарить друг другу цветы, романтический ужин, поездка на колесе обозрения, бегать по лужам как недоумки, свадьба, детки и все эти сюси-пуси? — Фу, какой ты мерзкий. Хотя на колесе обозрения я бы прокатился…       И тишина. Сережа пинает окурок носком ботинка. И наверняка это так комично выглядит. Мужчина, выглядящий будто сбежал из фильма двадцатых годов прошлого века, сидящий рядом с другим, наряженным под вампира, в каком-то богом забытом дворе. Все жилые окна давно потухли, стрелка часов уже перевалила за три. И Сереже уже не кажется, что отношения с мужчиной были бы для него такими уж непонятными. Едва ли непонятнее этой жизни в целом. Он вообще уже давно ничего не понимал, так что это непонимание стало обыденностью и уже не пугало. Ему было комфортно молчать. Хотя в груди неприятно щемило.       Снова этот скрип и в щели показывается голова Ахматовой. Она озирается по сторонам и как только находит взглядом этих двоих облегченно выдыхает и громко кричит, да так, что через мгновение в одном из окон загорелся свет. — Ну че вы тут голубки. Айда внутрь! Там торт уже принесли.       Они встали одновременно и последовали за девушкой все также молча, почти что шаг в шаг. Аня улыбалась.