Ритмичность смерти

Боги Олимпа щедры. Все говорят ему об этом, особенно — они сами. Загреус касается нового дара рукой, перекатывая его между пальцев и сжимает чуть сильнее обычного. Он уже почти не благодарит, лишь легким кивком имитирует поклон и срывает дальше — блуждать в коридоры и лабиринты, разрывать всех вокруг на куски, и изгонять обратно в самые пучины кошмаров. Хаос дарит ему колючие, болезненные подарки. Загреус принимает очередной такой, когда слышит странность. Хаос говорит с ним о многом. Он рассказывает то, что должен был рассказать отец, показывает то, что должна была показать мать. Он и вправду, как призналась однажды Нюкта, два в одном. Почти Гермафродит — отец и мать. И Хаос спрашивает, честны ли с ним боги Олимпа? И Загреус уносит эту мысль обратно домой, умирая от огненной колесницы в Элизиуме. А потом вспоминает об этом еще раз, когда на арене с Тесеем на него вдруг обрушивается соленная морская вода, раздирая кожу на предплечье левой руки. Он перехватывает меч другой и протыкает им царя со спины. Посейдон где-то там, сверху, откуда он наслал этот предательский морской шторм затихает, вместе с гулом толпы, что следили за поединком с трибун. Загрей тихо уходит с арены, с тех пор огибая по кругу аспекты своего дяди. Ему кажется, что боги над ним смеются. Он думает над этим, долго, и с усердием. И приходит к выводу, что в общем-то он мог заблуждаться. В конце концов с чего он взял, что все отцы поступают со своими детьми как Аид? Возможно Посейдон просто сделал выбор между племянником и сыном в пользу последнего. Даже если он уже давно мертв, а сам бог обещал помогать Загреусу, который все еще может выбраться наружу. — Смерть честнее любви, — говорит ему Танатос, отталкивая его руки, когда Загреус прижимает его к себе, ища, отчасти, утешения после очередной смерти, а отчасти — задурманенный даром Афродиты. Даром, где они — Загреус и Танатос — вместе на поверхности. Где отец и мать тоже там, вместе с ними, с Нюктой и с Цербером, и Ахиллесом. Где все вокруг, все кто дорог — там. Танатос холодный, бледный, красивый, и с глазами Нюкты. Не в смысле что точной копией, но чистой незамутненной энергией. В его взгляде есть что-то материнское, есть что-то отеческое, но смотрит он совсем не так равнодушно, как Хаос, и совсем не так разочарованно как Отец. И уж точно не как смотрела бы Нюкта. Заг погружается в свои мысли, так и оставив руки в воздухе, напротив Тана, и тому приходится самостоятельно приводить его в чувства. Поцелуй выходит холодным, и очень соленым. Возможно смерть и вправду честнее любви. И Загрей проходит мимо дара Афродиты, предпочитая ей Ареса. Она зла, о, как же она зла на него! Принц скачет по полю битвы, уворачиваясь от ядовито-розовых стрел, которые пускает словно сам Эрос. Одна такая все же попадает ему прямо в пылающую пятку, и Загреус находит это весьма ироничным, разрубая последнего противника. Он донес бы эту стрелу до самого наставника, желая вызвать улыбку на его призрачных губах, но Стикс смывает рану одним плавным движением, как Цербер смахивает свои языком. Танатос вновь где-то бродит, поэтому Загреус идет к Нюкте. Она парит в воздухе, в окружении пурпурных цветов, что он заботливо распорядился ей поставить, и выглядит вполне довольной. У принца крутятся сотни вопросов в голове, но задает он один. Один такой неприятный вопрос, и уже о нем жалеет. Нюкта меняется в лице, звезды, мерцающие в ее накидке гаснут одна за другой. — Я не могу тебе ответить, дитя. Возможно, ты сам когда-нибудь найдешь ответ на свой вопрос. — Возможно, — эхом отзывается Загреус, и, расстроенный тем, что сам расстроил, бредет в свою комнату, сваливаясь на кровать. Он не устал, и не хочет спать, Скелли наверняка ждет его в соседней комнате, он даже может услышать щелчок костей, если прислушается. Но так же он может услышать голос Хаоса, если вспомнит. О том, что боги совсем не такие, какими себя хотят показать. Заг вызывает из тьмы Кодекс наставника и пролистывает его до первой страницы о богах. Зевс, нарисованный быстрыми штрихами смотрит на него из-под бровей тучным взглядом. «Забавно», — думает принц, — «я раньше этого как-то не замечал». Не замечал фальши, не замечал не-дружелюбия. Этой честной неприязни во взгляде. Снисходительного покровительства. Он так привык склонять голову перед ними, что не замечал усмешек в потоках энергии, когда ему передавали дары. — Пха — фыркает Загреус, рассеивая кодекс. Он откидывает на подушки и прикрывает предплечьем глаза, погружаясь в дрему. Танатос находит его на балконе около своей комнаты. Он сидит, свесив одну ногу вниз, а другую поджав в колене и положив на нее подбородок. Пальцы правой руки бесцельно блуждают по полу, то подкатывая к себе гранат, то толкая его прочь. Танатос останавливает фрукт ступней и подкидывает его одним движением вверх, перехватывая в воздухе ладонью. — Тебя не учили не баловаться с едой? Загрей без особого желания тянется за плодом, взгляд его пустой и холодный. — Это не баловство, а тренировка. — Тренировка чего? — Выдержки, — отрезает принц, оставляя смерть одну. Гранат ярким пятном пылает в бледных руках, и Танатос скидывает в реку Стикс, разглядывая, как быстро он теряет свежесть, покрываясь пятнами гнили, и наконец исчезает. Загрей порой исчезает также. Деметра, приходящаяся матерью его матери, встречает его весьма прохладно. Если так можно сказать. Загреуса почти сдувает ледяной порыв ветра, когда он прикасается к ее замороженному… колосу? лавру? Чему-то такому. К ее аспекту. Неважно, как степень родства тебя связывает с олимпийцем — он все еще будет смотреть на тебя как на добычу; либо, что вероятнее, — как на игрушку. Они весьма высокомерны и горды собой, так что будь ты трижды богом тебя это не выручит. — Озлобленная Деметра встретилась тебе, не так ли? Она одна была полна тепла, но в последнее время, насколько я понимаю, она стала склонной отбирать его, а не даровать. По крайней мере она честна со мной, решает Загреус, в очередной раз выбирая Деметру вместо Посейдона. И дядя не то чтобы молчит. Просто его гнев теперь не властен над ним, а слова племянник пропускает мимо ушей. Сегодня, хотя не очень понятно, сейчас день или ночь, ему лениво. Он лежит на кровати на животе, почти сползая вниз. Раскачивая рукой он задевает пол, и слегка проходясь ногтями сцарапывает каменную крошку там, где заканчивается угол ковра. «Сегодня ужасный день», принц зевает, переворачиваясь на бок, чтобы встать. И так, в общем-то, и оказывается. Все, кто попадаются ему на пути бьют будто бы с усиленной яростью, воспринимая одно лишь его существование как смертельную (ха!) обиду. Чем-то все это напоминает ему отца. И он почти не удивлен, когда Танатос вытаскивает его из-под удара молнии, неожиданно возникшей в Асфоделе. Странно, ведь он ничем не оскорбил Зевса? Оскорбил. Самим фактом игнорирования. Наверное. Загреус его не слушает. Он вытягивает руку с нектаром, и тот исчезает, заставляя гневную тираду умолкнуть. Дядя принимает дар, довольно невозмутимо меняя тему, и гнев на милость. «Продажная выскочка» Загреус застывает возле переправы Харона, вцепившись рукой в пряди своих волос. Что?.. Его отчитывают словно школьника. Вначале Зевс, а после — Танатос, когда они остаются одни. Но в голове у Загреуса — пустота космических масштабов. Он поражен этими словами. Продажная выскочка, ну надо же. Ха. Какой же он сам высокомерный и продажный, если продолжает пользоваться их силами, для того, чтобы выбраться наружу. Врет о причине побега, врет о матери, врет о своем истинном отношении. Врет и врет. Загреус проходит мимо последнего дара — дара Афины. И на миг его окружают сотни щитов, острием направляясь прямо в его сердце. Она спрашивает, но ему больше нечего ответить. Он пустой и холодный, он им чужд, как и они ему. Он чувствует, как она тянет к нему руку, что потрепать по голове, словно старшая сестра. Но он отворачивается, и рука так и виснет в воздухе, рядом с щитами. — Ты сам вынудил меня, — звучит где-то в самом центре мозга. Краткий импульс, чужой голос. Испуг Афины, и вот щиты уже несутся, чтобы прикрыть его от атаки Зевса, но… смерть честнее любви Принц умирает, падая в реку Стикс. И в голове его божественная, чистая, и не омраченная чужими словами пустота. И он наконец становится предельно честным с собой.