Стынет кровь при виде его взгляда

Гет
NC-17
В процессе
216
автор
Ksenber соавтор
softmarie бета
Bishech гамма
Размер:
301 страница, 24 части
Описание:
Любые проявления чувств чужды противоположностям, каждая дьявольски разрушительная прихоть способна пошатнуть моральные устои, более того — толкнуть в само Небытие. Ангел не может быть с Демоном, ибо связь их заведомо обречена на провал, и во избежание неминуемого конца скреплённые преступными отношениями существа находят искупление. Жажда покояться порождает внушение всё забыть, что куда опаснее истины — порой оно превращает неземных в зависимых, а Высших — истлевших соприкосновением больных.
Посвящение:
Тебе.
И всем тем, кто без ума от всего, что связано с этой шедевральной историей, — она отыскала отдельное местечко в моём сердечке и вряд ли когда-нибудь с него сойдёт.
Примечания автора:
Фанфик сильно отклонён от канона, предупреждаю сразу. Но, думаю, это не станет проблемой — всегда что-то новое кажется довольно интересным.
**Слоган:**
— Даже после смерти существует жизнь, полная невероятных открытий —
**Обложка к работе от великолепной Ksenber:**
https://pin.it/6rZPzEx
**Примерная внешность главной героини:**
https://pin.it/6CRUgND;
https://pin.it/78Qm0ij.
Всем приятного прочтения, и добро пожаловать в мир стекла и жарки!
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
216 Нравится 194 Отзывы 68 В сборник Скачать

Глава XIX «Сломана, разбита, мертва» (I)

Настройки текста
Примечания:
❦ вы не ждали, а это случилось, спустя двести страниц с гордостью превозносим — главное, доживите до того самого момента ❦

❦ плейлист к части ❦

https://vk.com/music?z=audio_playlist594226148_34/7b73b6efb41687ee63

❦ ссылка на канал в Телеграмме, где выпускаются новости о новых главах ❦

https://t.me/mansionfenix

Приятного прочтения! Нам будет невероятно приятно получить отзыв, «жду продолжение» или же отметку на саму работу — порой (всегда) это очень мотивирует!

***

С незапамятных времён дорогой Уилл убеждал меня в неизменном: даже если что-то идёт наперекосяк, даже, будь ты в дерьме по горло или же чуть оголив ступни ног, лучик просвета всегда есть и есть ближе, чем ты можешь предполагать. Заядлый оптимист нашёл общий язык с сестрой, и та переняла у него привычку выкидывать что-нибудь эдакое — с самого начала их легендарной дружбы Алиса питала любовь к неожиданным поворотам и сюжетным разветвлениям в процессе просмотра очередного мультика или же до странности глупого, но интересного реалити-шоу. Пятилетняя темноволосая всегда отличалась незаурядным умом и амбициями, всяким вечером она взяла в привычку усаживать всю семью напротив телевизора и с гордостью демонстрировать новую находку на первом попавшемся канале. Многие поражались её любопытству и сложными анализами, что образовывались в голове малышки, ещё больше людей в неком презрении выгибали бровь, когда та задавала весьма необъяснимые вопросы. Таких было немало, и, помнится, я никогда не предавала её словам хоть какого-то значения — мне было плевать абсолютно на всё и всех в те подростковые годы. И если только сейчас отвечать на давно заданный, но так и не разгаданный вопрос: «Ощущали ли Вы хоть когда-нибудь мгновенный прилив парализующего страха?», впредь могу с полной ясностью выкрикнуть, что да, вообщем-то, обескуражить страх вполне себе может. Мы боимся не его, а скорее сами последствия. Признаюсь сразу: я рисковала, когда шла в покои Люцифера, однако же вместе с тем знала, что, поймай он меня с поличными, живой отсюда вряд ли получится выйти. Знала и то, как неизменно сын Тёмного Лорда опережает всех на три шага вперёд, он опередил меня и в этом случае, отныне прижимая всё тело к койке тёплой кровати стальной, нет, железной хваткой. В столь неподходящий момент внешне выглядит ещё более зачарованно, чем могло быть при дневном свете, и одни спадающие в воздух прядки чёрных, как уголь, волос служат тому доказательством — всё навеивает неподдельный страх, это глупое беспокойство. От воздуха, спёртого напряжением, становится не по себе, возникает некое сомнение в пришедших догадках, и я долго пытаюсь усмирить отчаянно колотящееся сердце в груди, потому как хуже ситуации не придумает никто. Беззащитная и, явно попавшая под горячую руку сына Сатаны, я имею малые шансы остаться невредимой — всего какую-то долю процента от ста, пока бездонные кошачьи глаза смотрят ровно и бесстрастно. В ответ обжигаю схожим сердитым взглядом, уже дожидаясь вызова со стороны принца Преисподней — тот поднимает брови, чуть медлит, колеблясь, и я могу лишь попискивать от шквала эмоций, что охватывали крайне стремительно, могу лишь следить за его переменчивым настроем — вначале убийственным, беспощадным, затем менее яростным и более снисходительным. Одними губами он шепчет: — Глупая ты, Уокер, очень глупая, раз посчитала, что в самом деле сгодишься на выкидоны сраного Шепфа, — и взъяривается. Боюсь, может дойти до самого страшного кошмара, перенявшего звание настоящей катастрофы, боюсь, может случится доселе не предвидимое и избежать это как-либо — пустая трата времени. Он подтверждает: — Старый кусок дерьма скоро, видно, будет расхерачен. И зарождающаяся на моём лице усмешка, полная недоверия, блекнет при глубоком анализе услышанного. Лёгкие выдают скудные порции кислорода, сознание улетучивает последние остатки ясного разума — мне остаётся раз за разом преувеличенно равнодушно и холодно выдыхать — благо, все органы на месте, а инстинкт самосохранения не прекращает свою работу. Всякие силы успевают иссякнуть, и я, ведомая любопытством, ловлю его бегающий по всей округе взгляд. Жалею: кровавыми зеницами Высший как если бы рассказывает, как душит меня за всё содеянное, как одновременно здесь и сейчас, наплевав на запреты, хочет обладать мною, изучать всю меня, без остатка. Как уже делает это в своих мыслях и не может насытиться. Так обманчив он, и так обманчив этот взгляд, расценивать который всегда стоит по-разному. Сегодня на нём нет чёрной рубашки, что обычно на пару размеров больше нужного, возможно, нет даже брюк, а из ботинка перестала выглядывать рукоятка замысловатого клинка, ибо всё то, что в темноте я могу разглядеть — глаза, полные желания. И это пугает. Думать некогда, я пинаю его в плечо, вдруг позабыв, в каком отчаянном положении нахожусь. Моргаю и обнаруживаю, что тем самым только развеселила сына Дьявола. Как немая и глухая, вначале ничего не говорю — дар речи утерян. Чуть позже выдавливаю хриплое: «Слезь с меня, живо», и разгораю тем самым животный интерес. Таинственная улыбка Люцифера становится ещё шире, и нет больше места ни для ярости, ни для какой-то там ненависти, есть лишь жар, исходящий от его тела, оголенный пресс, завлекающий в свои владения, и лёгкие касания. Как назло, он действует на меня, точно слабительное, и я не контролирую себя, причём снова, не в первый раз: вновь желаю максимально оттянуть этот момент, когда физическая близость портит рассудок, и когда абсолютно всё уступает место слабости. Принц Тьмы понимает: он наклоняется, едва касаясь губ, дразнит, как бы закрадываясь желанием причинить нечто ранее никем не приносимое, и я забываю, как боялась, окончательно поддавшись влечению. Только полная идиотка позволит его тонким, изящным пальцам исследовать всё тело — от шеи до изгиба талии, от декольте и до живота — только обезумевшая, кой я и являюсь, просто и без всяких сожалений примет неожиданно резкие ласки мужчины, в то время как он не будет терять впустую считанные секунды: примется тянуться к подолу лёгкого платья, приподнимать его вверх, до груди, а я молить, чтобы ничего не заметил. Но она всё равно преследует меня. Что бы не произошло и как бы забыть я не пыталась. Давно забытая, не зажившая после сильной травмы рана, виднеясь во мраке ночи, в столь неподходящий момент смеет открывать взору Люцифера все свои границы. Выразительный тёмно-фиолетовый синяк в области живота, шрамами достигающий бедра, как если бы показывает всю мою скрытую до того момента суть — я, оказывается, пережила больше, чем ему известно. Ощутила на себе удар похлеще, чем простая и обычная собственная смерть, кую ждать приходилось долгое десятилетие. Была брошена на произвол судьбы и едва ли по своей прихоти каждый день перед походом в грёбаную школу в углу комнаты билась в истерике. Ведь не просто так тщательно изучала лезвие ножа, прикидывая, сколько сил понадобится для лёгкого нажима на покров кожи, дабы поскорее покончить с этим раз и навсегда, всё, что я творила тогда — несло в себе какой-то смысл. У меня была жизнь до взлёта на Небеса. Принц Тьмы хмурится, отстраняясь. Точно неведение отпугнуло некогда настроенного Демона на нечто большее, нежели обычное касание, точно нечто мною ещё нераскрытое стало причиной спешных порывов — мы многого друг о друге не знаем, но это вовсе не мешает его кровавому зареву прожигать дыру в районе пораненного места и нисколько не мешает детально изучать сотый миллиметр припухлости, пока на лице — смятение, немой вопрос, что-то ранее ему не присущее. Он аккуратно, боясь лишний раз навредить, касается шрамов, что до сих пор хранят в себе особую тайну, проводит замысловатые узоры на чувствительной коже, опускается ниже, в ничтожном расстоянии от лица. Наше сбитое дыхание уже ничего не значит — всё теряет какой-либо существовавший до сего момента смысл. Я различаю в разгоревшихся венах неприкрытое никем желание: запрокидываю голову назад, прогибаю спину. Кончики пальцев мужчины с нехарактерной ему нежностью исследуют всё тщательно и безоговорочно, он поднимает взгляд — наши глаза встречаются. Всего секунду кажется, что Люцифер в самом деле обеспокоен, и лишь одно выражение лица наталкивает на эту мысль — отборный бред. В следующий же миг привычный всеми Высший навлекает на себя всё тот же безразличный вид, как только, вероятно, понимает, что зашёл слишком далеко. Он садится совсем рядом, приподнимает подол всё того же платья, шумно вздыхает. Раздумывает, как бы задать вопрос, при этом не задев — долгое время — и я не выдерживаю, опережая слегка дрогнувшим голосом: — Забудь. — У тебя рана, — делится очевидным и лишь чуть позже решается обнажить необходимость в просвещении сего куска моей жизни одним кратко приподнятым взглядом. — Глубокая, со шрамами. Удивительно, как это не стало твоей погибелью, что произошло?.. Хмурюсь, недолго переваривая услышанное. Люцифер знал, что именно послужило причиной моей смерти, раз так уверенно раскидывается столь громкими заявлениями. Высшему либо всё известно, даже такие мелкие детали, как жизнь бывшей Непризнанной, либо что-то иное таится в заданном вопросе. Углубляться в раздумья никак не хочется, на сегодняшний день с меня достаточно новой информации и бури эмоций. Ровно пару минут назад я считала, что одно движение с моей стороны, одна неконтролируемая вспышка гнева, и мужчина убьёт меня — но этого, как видно, не случилось. Он оставляет меня в живых, более того — интересуется теми вещами, что по идее должны быть ему безразличны. Подобное трогает, однако я не спешу подавать виду, поскольку ещё слишком рано: всё впереди. Лишь прижимаю руки к груди, медленно провожу ладонью по затёкшей шеи, опускаю подол платья, что достигал коленок, вниз. Решаю, как быть, ведать ли о тех фрагментах жизни, не вспоминать которые я зареклась себе добрые два года назад. Поздно: воспоминания, доставляющие крайне негативные эмоции, лезут наружу, снова, после годового забытья, после всех физиотерапий, опустошения, попыток самоуничтожиться и простых молитв. Только семьсот тридцать дней спустя я могу без привычных слёз и истерик перелистывать сотую картинку прошедших событий, впредь не ощущая совершенно никакой боли — всё умерло, там, внутри. Ещё с тех пор, как мне пришлось потерять в тайне больше, чем я на тот момент осознавала, больше, чем приходилось иметь сейчас, не пытаясь понять простое, но такое очевидное: жить прошлым неблагоразумно, Вики. На тот момент мне было безразлично мнение каждого, как и всё вокруг. И, кажется, даже сбежав на Небеса, я не отделалась от этого поганого чувства одиночества, что настигает по сей день в виде пережитка прошлого — тёмной нарастающей тенью он ложится, полностью скрывая от мира всего. Что-то остро колет в сердце. Тяжелым вздохом я давлю застрявший комок в горле с надеждой, что дальнейшего разговора удастся избежать, изображаю ледяную учтивость. На лице — ни грамма жалости, и Люцифер усмехается, когда замечает это. — Можешь не говорить, — лжёт он. Любой слепец различит заинтересованность в приевшемся баритоне, как и лёд, звенящий в темноте, как и кусочек замёрзшей воды, обжигающей ненасытным холодом. От перетекаемой в угрозу фразы по коже бегут мурашки, одной, матерь божья, фразой Высший способен спугнуть некогда уверенный вид, и меня не может это не раздражать. Сжимаю челюсть вместе, не переставая следить за тем, как он слезает с кровати и с лёгкой расстановочкой останавливается у окна. Руки занесены за спину, мышцы напряжены, на ничем не прикрытую спину падает блик полной Луны, что в эту ночь светилась ярче обычного — он весь погружён в себя, и нет свободного места для кого-то другого. Впредь, под бледными лучами, я отчётливо вижу очертания татуировок, коими покрыта добрая половина верхнего тела — сильные руки, грудь, спина. Смысл самой большой — расположенной на груди — осознавать до сего момента не представлялось возможным, хоть и с каждым последующим днём становилось всё любопытнее и любопытнее. Меня непреодолимо тянет к нему, и это желание пересиливает всё остальное. Быть может, расскажи я ему хоть что-то о себе, он даст понять о своей жизни куда больше, чем мне на данный момент известно? — Можешь идти, — бросает коротко. Тревога обостряет все чувства, как и уходящая Царица Ночи, её присутствие оставляет за собой лишь лёгкую звёздную темень. Мы оба молчим, и молчим дольше положенного — одно дыхание, некогда варьирующее на грани страсти, прерывается оглушительным безмолвием. Люцифер отступил, заметив рану, но почему — или с какой целью — мне так и не довелось понять. Безвозмездно я колеблюсь, обдумывая последующий шаг, прикусываю губу, понимая, что виновата перед ним, как и он виноват передо мной. Мы все совершали ошибки — это удел живых существ. Винить себя в этом глупо. — Я сказал, ты можешь идти. — Тебя так испугало моё прошлое? — голос выдаёт внутреннее недопонимание. — Неужели что-то может испугать всемогущего сына Сатаны?.. — Радуйся, что ещё жива, Непризнанная, я ведь могу и передумать. — Опять угрозы, — не сдерживаюсь, закатываю глаза к потолку, возводя руки в немой молитве. Обстановка помещения странно умиротворяющая, и всё причитает здесь безупречному порядку — стопка книг, небрежно выставленная бутылка виски, те же бордовые шторы, оттеняющие проникающий в покои свет. В обители Высшего уютно, и это не может не напрягать — я отвлекаюсь от осмотра, наблюдаю за ним, его словами, мимикой, жестами. Порой не узнаю, забываюсь, но также быстро прихожу в себя, закапывая все чувства глубоко под землей одной колко брошенной: — Какая ирония, Люцифер. Я всё удивляюсь, как остаюсь живой, здесь, в покоях принца Ада, ночью, едва не убив его самого. Всё не могу понять, почему ты строишь из себя безжалостного и кровожадного, когда на деле таковым не являешься, и стоит тебе поневоле раскрыть эту самую светлую часть своей души... Ты снова закрываешься, причиняешь боль другим. Неужели никогда не настигает желание познать иной мир, как-то измениться? — встречаю одно негодование с его стороны. — Стать не тем, кем тебя все видят, показать, что ты другой и что в тебе есть свет, помимо полной чаши тьмы? Люцифер резким движением поворачивается — и вот, я уже стою перед ним. Аккуратно беру его свободную ладонь в свои, также медленно прикасаюсь к животу, слепо ища раненное место. Расплываюсь в лёгкой улыбке, наконец делаю первый шаг — Демон в недоумении складывает брови у переносицы, тяжело втягивает в себя воздух. Не он изменит себя, так я попытаюсь сделать хотя бы что-то. Принимаю таинственный вид. Отныне, окрылённая этой мыслью, пытаюсь заполнить чем-то гнетущую тишину. Порой матушка вверяла, что многие наделены даром довольно хорошо строить предложения, да так, что акцент делается лишь на самом важном — а, значит, пользоваться тем самым уже пора. И хоть тревога возникает рядом совершенно бесшумно, в груди всё ещё полыхает шквал эмоций — от обиды и непонимания до пылкого желания и традиционной привязанности — остановить боевой настрой не могло уже ничто. Я поднимаю глаза, встречаясь с его, спешно сообщаю: — Мне было шестнадцать на тот момент, как возникло это ранение, — в удивлении изогнутая Люцифером бровь говорит о многом, мужчина, по всей видимости, не ожидал столь скорых откровений. Вся нелепость ситуации будоражит, но я всё равно смею продолжить недосказанное предательски хриплым голосом. — Тогда казалось, что вся жизнь только впереди, юношеские годы вот-вот покажут себя во всей красе, а любовь не иссякнет никогда, ей не было предела. Уилл рос со мной, жил в двух шагах от моего дома, и я не могла представить своё существование без него. Мы были неразделимы с самого детства, а порой, начитавшись комиксов, сравнивали самих себя со скоплением атомов в огромном и не имеющем границ Космосе, с двумя ярко светящимися звёздами, что в конце концов отыскали друг друга, две противоположности — он, вечный оптимист, с горе пополам понимающий смысл романов и прочих книг, и я, искусный интроверт, не дружащий с ядерной физикой. Все думали: как столь разные личности сольются воедино? Но мы были созданы друг для друга — Вики-Уилл, Уилл и Вики делали вместе всё, испокон веков, с самого рождения, как если бы уже тогда знали, что впоследствии будут неразделимы. — Ты любила его. — Больше всего на свете, даже больше обожаемого мною тогда яблочного пирога и прогулок по окрестностям Италии, Алисы, семьи. Никто не был способен разжечь во мне такую страсть, на какую был способен он, — сглатываю. Сердце сжимается в плотный комок от одного только всплывшего перед глазами портрета парня и безостановочно ноет в натиске тоски по нём. Боль от потери не покидала меня вплоть до прибытия на Небеса, лишь учёба сумела зализать раны и хоть как-то отвлечь от пережитков прошлого. Потом Люцифер. Шепфа. Бесконечные, изнуряющие тренировки. Я совсем позабыла о нём. Высший догадывается о причине краткой заминки, делает шаг вперёд. Тёплая, точно родная ладонь продолжает удерживаться на повреждённом месте, что уже укрыто свободным атласным одеянием бежевого оттенка, и столь нежное касание преемника Тьмы успокаивает, образовывая в голове рой противоречивых мыслей — я не зацикливаю внимание ни на одном. Проблеск чего-то мною нераспознанного мелькает в его зрачках, полных глубины, упёртый взгляд алых очей становится намного ярче обычного, озаряя всю тьму. Отчего-то присутствие Демона странным образом положительно на меня влияет лёгкой волной полного умиротворения. — Амбициозные, не ведающие границ, мы направлялись в кругосветное путешествие, сбежали из дома, подальше ото всех. За нами гнались копы, за двумя шестнадцатилетними идиотами, вдруг решившими, что все их проблемы сотрутся в порошок, будь они вместе — полный бред. На тот момент в полной мере того мы не осознавали и, согласно обыкновенному невезению, грёбаный тормоз ожидаемо отказал, машина Уилла выехала навстречку, мы рисковали... Он не выжил, — зажмуриваюсь. Едва видимая слезинка скатывается по щеке, быстро стираемая ладонью. — Не выжил, Люцифер, хотя умереть должна была я, поскольку я оказалась на пороге его дома с двумя сумками в руках, я ненавидела своих родителей и хотела поскорее избавиться от них, именно я была причиной всего этого, и из-за меня он тогда сел в эту ненавистную машину, успокаивал после очередного приступа, был рядом и был готов, твою мать, на всё. Что же со мной? О чём я думала, когда понимала — вот он, конец, скоро наступит? Я не думала о семье, не думала о нём. Меня интересовало лишь то, каков Ад в действии. В самый последний миг своей жизни я думала об этом и ни о чём другом. Голос подрывается, и не в моих силах сдержать поток норовивших выпуститься на волю слёз. В приступе паники от бремени прошлого, поминутно качаю головой, неуверенно приподнимаю сверкающие во мраке ночи васильки, ловлю его — кровавые, ненасытного вампира. Верховный Демон впервые в неком бездействии замер, слегка поджав губы — виноватое выражение лица плохо сочетается с холодной решимостью в зеницах. Я первая тянусь к нему, обхватываю лицо обеими ладонями, сама не ведаю, что творю, но на подсознательном уровне осознаю, как это правильно. Сообщаю, что отпустила его. — И теперь собираюсь отпустить то, что возложено на мои плечи, Люцифер, — теперешняя пауза длится недолго. — Убить тебя не смогу, даже если сильно того захочу, и подчиняться тебе ни за что не стану, тем более, будь то дело, касающееся Дино. Как хочешь манипулируй, что хочешь делай, мне довелось пережить слишком многое, я справлюсь с тем, что сейчас на меня навалилось, поверь. Но одно знаю точно: Создателя так просто не переиграть. Одной мне не удастся победить того, кто мудрее и сильнее втрое, а то и больше раз, — сглатываю. — Сам посуди, тебе же выгоднее вступить в его шахматную партию. Шепфа желает твоей смерти — зачем? Мы оба ищем ответы и обязательно их найдём, только, похоже, объединив собственные силы. Следует краткий смешок — Люцифер постепенно расплывается в улыбке, язвительной и явно неискренней. Запрокидывает голову назад, долгое время смотрит в потолок, обдумывая сказанное и вместе с тем прокручивая застывшие в воздухе слова снова и снова. От его болезненной усмешки становится в тысячу раз хуже, и я начинаю жалеть, что на ходу придумала столь уязвимую ловушку как для себя, так и, похоже, для нас двоих. Не это ли начало конца? Вряд ли хоть что-то мне поможет, разгадай он все до жути нечистые помыслы — моё существование на этом с вероятностью 99,9% закончится. Именно поэтому следует выкарабкиваться из своего положения как можно скорее. — Предлагаешь объединиться? — с уст мужчины подобное звучит ещё возмутительнее. — Против кого, Уокер? Создателя? На полном серьезе собираешься потянуть меня наперекор Небесам? — прикусываю губу ещё сильнее, практически до металлического привкуса крови. Мне не страшно, нет, скорее волнительно находиться рядом с тем, кто вчера чуть не задушил Ангела из-за не так подобранного слова, немного непривычно предлагать ему такого рода сделки, хорошенько то не обдумав, а посему я спешу скривить носик в неком отвращении от попыток унизиться и замечаю, как со временем его юношеская порывистость превращается в неугомонного Джокера, наигранная сдержанность в настоящую, а быстрота движений в разумный расчёт своих действий дальше, чем на два шага вперёд. Он заглушает низкий хохот приложенным к губам кулаком, в который раз всматривается в глаза, что неизменно сияют неестественным блеском в кромешной тьме, с минуту раздумывает и лишь после, чуть наклонившись к лицу, в непозволительном для Ангела и Демона расстоянии шепчет замогильным шёпотом: — Каковы гарантии, что это не очередной твой хитрый план, Непризнанная?.. Правильно — никаких гарантий, ибо мы оба способны на многое и каждый в полной мере это осознаёт, тщательно анализирует, сто раз обдумывает, дабы чуть позже, перед окончательным решением, вынести правильный вердикт. Самое неизбежное только впереди, я шла на рискованный шаг — но разве был выбор? Все прошедшие события наталкивали лишь на одну мысль, делали независимой и готовой за себя постоять. Никакой Создатель и никакие иные крылатые существа больше не остановят, если я хочу узнать, что задолжала Ребекка Шепфе, зачем в некасаемое сторонников тёмной стороны дело внедряют Люцифера, а все собранные для меня задания столь сложны на практике — придётся пойти на крайние меры, за которые обязательно будет нестись ответственность. В таком случае, будь, что будет, мне уже нечего терять. Отныне пешкой в руках повелителя Вселенной я не буду, пускай Ребекка хоть сожжёт меня заживо, начнёт угрожать и выпытывать истинные причины сего необузданного порыва, довольно. На протяжении всего года Демоны демонстрировали, какими независимыми они могут быть, прибегая к жестокости, и если удел Ангелов — терпеть бесконечные унижения, то не на ту сторону пал мой выбор, с них пример брать я не стану. Ведь тёмная сторона вкуснее светлой, когда начинает вовлекать в свои сети. — Ты не доверяешь мне, я не доверяю тебе, хорошая команда из нас получится — Ангел и Демон, Демон и Ангел, — мыслю рационально, кажется, задумываю гениальный план в своей голове всего за пару минут. Приходит озарение, и я не могу не расплыться в лёгкой полуулыбке. — В силу нашей вражды — неброско, более-менее скрытно, главное, что без всяких подозрений, Люцифер, матерь божья, как же раньше не додумалась... — Знаешь, я понял только одно: ты ёбнулась либо головой об унитаз, либо обо что-то более тяжёлое, поскольку предложить тако-ое прежняя Уокер явно бы не осмелилась. Так сильно горит воодушевление расплатой? — вспыхиваю — полная чушь. Он тянется к повисшей прядке волос, дабы впоследствии намотать на кончик пальца, не упускает шанс съязвить: — Хорошо же потрепали, однако, и морально, и эффективно. Обида стальной хваткой пережимает всё горло — становится сухо, точно в пустыне, никак не сглотнуть. На правах сторонницы светлой стороны, ничем не прикрытые намёки на оскорбления летят в сторону, так и никем не пойманные. Бесспорно, чувство приближения сведения счётов настигает быстрее, чем ранее предполагалось, я прислушиваюсь к себе, стараюсь найти хоть нечто, похожее на жалость в своём сердце, но... ничего нет. Внутри шевелится лишь желание поддаться влечению, и всего в одно мгновение я срываюсь — ладонь, как по сигналу, порывается отвесить хлёсткую пощёчину ему, жестокому Высшему, за всё заслуженное. Ожидаемо, и это заканчивается самым жалким для меня образом, о чём я позже жалею: сын Дьявола перехватывает замахнувшуюся над ним руку за запястье, и в тот же самый миг зеницы воспламеняются самым истинным пламенем, что возгорается медленно, но верно. Искорки огня открывают взору вид на внезапно напряжённые мышцы, он приближён ко мне крайне близко — чем быстрее шагает, тем скорее я становлюсь прижатой к стенке вслед за ним. Сумасшедшие, но такие влекомые глаза глядят со злобой, в них беспрерывно читается одно ясное: тебе конец. Сглатываю. Приевшийся и низкий хрипловатый голос проникает своим напряжением и смятением под самую кожу, ибо ещё никогда он не слышал ничего более абсурдного от той, кто предпочитает по обыкновению молчать. Скулы очерчиваются резко и чётко от сердито сомкнутой челюсти Демона, и если я не из тех людей, кто мог как ни в чём не бывало подшутить таким образом над человеком, то сейчас явно говорю на полном серьезе. — Согласна, было глупо просить помощи у тебя, единственного, кто с этим связан точно так же, как я сама, единственного, кто в самом деле сильнее других прочих, как бы мне не хотелось то признавать, — спина окончательно встречается со стенкой, тело оказывается плотно прижатым под натиском принца Преисподней, и данная перспектива нисколько не останавливает. — Я недовольна тем же самым фактом, Люцифер, но только ты сможешь разгадать этот чёртов секрет всех, судя по всему, Небес, что того стоит. И если тебе так сложно переступить свою гордость, как переступила свою я, то прискорбно. — Отрицательного ответа не следовало, Непризнанная, а уже вынесены какие-то выводы, — едкая усмешка не сходит с губ — всё это время он издевался? — В тебе говорит не та Уокер, кого я мог когда-то желать, ты другая, точно не Ангел и вряд ли сторонница моей стороны. Скорее всё та же Непризнанная, разозлить которую проще простого, и нет больше собранной и независимой младшей Уокер, что так отчаянно тянула меня на светлую сторону. Люцифер отпускает руку из своей сноровки, резким движением отстраняется, отворачиваясь на сто восемьдесят градусов спиной, со всё той же угрозой. Шагает по направлению к выходу, видно, в уверенном стремлении выставить меня полной идиоткой. Хмурюсь, то ли ранее не догадываясь, как будет сложно убедить мужчину, то ли до конца не осознавая, как рискован сей шаг. Вот только никто не знает: я не отступлю ни за что на свете, и если импровизация мне в самом деле поможет, всегда считаясь верным выходом из любых ситуации, я приму её помощь. Будь жертва опаснее, чем кажется вначале, всё равно. — Так вот оно что, запретный плод и для тебя сладок, верно, Люцифер?.. — медленно подхожу к нему, вожу большим пальцем по запястью и мысленно проклинаю всю округу. — Так тянет на недосягаемых, — снова коварная ухмылка, и впредь он не определён. Встаю на цыпочки, обвиваю изящную шею будущего правителя Тьмы ладонью, намеренно выдыхаю в самую мочку уха до безумия жгучее дыхание. Соблазняющий шёпот звучит у самых слуховых рецепторов, как если бы эхом несясь на всех порах в желании взбудоражить каждый орган. Я не другая, скорее мы оба иные, чего сами пока до конца так и не понимаем. И им, и мною управляет нечто неведомое — чувствами, желаниями, неожиданными прихотями. Даже сейчас в груди стремительно расползается поверье, что на деле я просто хочу забыться, здесь и сейчас, в его руках, только бы не возвращаться обратно в комнату и только бы не жалеть о том, что в который раз было не сделано в силу собственной трусости. Мне попросту надоело отрицать истинные желания только из-за звания сторонницы светлой стороны. Люцифер сглатывает. Как ни странно, продолжает в упор глядеть лишь в одну сторону, не смея как-либо обратить внимание на отчаянные провокации в свой адрес — удивительно. Соблазнить Владыку Ада оказалось не такой простой задачей, как я думала, стоит приложить немало усилий, дабы заполучить по итогу желаемое. А нужно ли? В одночасье отстраняюсь: сомнения некогда застилали разум, и я не ведала, что вообще творю. Высший, кажется, не на шутку разъярён: внутренне он закипает от всепоглощающей ярости ровно до тех пор, пока мне не приходится смириться со своей участью и топать к выходу — не так, видно, быстро. Он опережает, с силой прижимает к двери, мощным и вовсе незамысловатым жестом. Один только чуть ускоренный стук демонического сердца заставляет уверовать в реальности происходящего, один ясный разум: сколько бы времени не прошло, мы оба всё ещё здраво мыслим. А, значит, любое решение, любое слово или же действие с его стороны — и всё будет взаправду. — Как же ты бесишь, Уокер, своей нестабильностью. Истинная вершина бесчеловечности — он даёт ветхую надежду на нечто большее ровно в тот момент, как начинает сокращать считанные сантиметры, отделяющие наши лица друг от друга. Всё значащее когда-то, сейчас становится едва ли важным: я отсчитываю мгновение. Ещё одно. И ещё. Кажется, столь относительно необходимый для меня сейчас элемент находится в нём, к несчастью, тайно спрятанный, этот компонент, дышать без которого попросту невозможно, скрывается за обдающей жаром кожей, что до сих пор, не переставая, парализовала каждую частичку тела. Это целое мучение, и эти пытки не так просто остановить — ни отчаянно колотящееся в грудной клетке сердце, ни тянущее вожделение от лёгких касаний преемника Тьмы. Люцифер точно контролировал меня и мои действия, владел и управлял ими, как только хотел, а я не могла этому воспротивиться — то самое поганое чувство беспомощности рядом с ним, и невозможно его полюбить, как-то принять. Каждый раз мне снова и снова приходится мириться со всем тем, что так безотказно он во мне разжигает, что затрагивает, чего никто прежде не мог даже разглядеть. Дьявол знает, от какого движения его рук любая девушка затрепещет в искомом желании слиться воедино, знает, как позабыть и самому позабыться. Принц Преисподней умеет стирать память по щелчку пальца, будь то очень важным или же нет — ему плевать, как плевать на ту, с кем в очередной раз он будет делить ложу. С кем проведёт ночь. С кем опять начнётся всё та же глупая игра в кошки-мышки, и как всегда победителем из неё выйдет только он единственный. Происходящее слишком запутано. Мысли лихорадочно скручиваются в клоаку неразберихи, и я сглатываю, чувствуя приближающееся дыхание, отдающее табаком, на своём лице. Будущий Владыка Ада как если бы спрашивает разрешение, и я недолго думаю над тем, что будет, если в конечном счёте всё обернётся моим согласием. Вероятно, на следующее же утро мы просто забудем о прошедшем и больше никогда не будем вспоминать — тогда чего терять? Я уязвима, уязвим и он, мы нуждаемся друг в друге, совсем как Свет, что не сумел бы и дня прожить без Тьмы. Ничего не значащая слабость, утолимая жаждой, никак не сделает хуже, самое кошмарное со мной уже случилось. Может, поэтому я поднимаю на него взгляд, поэтому разглядываю искорки пламени в очах, сознавая, как скоро полыхающий огонь в них превратится в самый настоящий пепел. Поэтому, чёрт возьми, не отталкиваю мужчину от себя — мне всё равно на запрет и на что-либо ещё, как должно быть всё равно на любые заповеди и прочие значительные вещи, придуманные монашками-Ангелами. Закон Неприкосновения принят лишь для отвода глаз, им не следует никто из «законопослушных», и я не буду становится каким-то там исключением из правил в силу своего родства с главной Серафимой. Пора их нарушать. Томно выдыхаю — Люцифер расценивает сей шаг, как согласие, стремительно поддаётся вперёд, точно зверь, вдруг нашедший добычу, и отныне вся власть над ним находится в моих руках: каждая частичка тела неизменно тянется навстречу самому настоящему Верховному Демону. В двух шагах от неизбежного, мужчина здесь, рядом, некогда клявшийся ни за что на свете не трогать меня и пальцем, исследует всё тело, изучает каждый изгиб талии и каждый проём. Взгляд из-под чуть опущенных и плотно прокрашенных тушью ресниц мог свести с ума любого, эта приглашающая в свои объятия тьма его глаз привлекает, бегая с моих пухлых и потрескавшихся губ на скулы. Я всегда так на него смотрела, чтобы окончательно сломать ледяную преграду, кую выстраивает иногда Дьявол для того, чтобы показать своё мнимое безразличие. Всегда искала то, что он мог скрывать, втайне зная, как много вещей нас объединяет, и даже сейчас мы совсем одновременно, подобно двум противоположностям, согласовываемся: стоит только двум чёрным уголькам, что обрамлены густыми ресницами, встретится с моими, стоит только векам прикрыться, вытянутым кистям рук казаться ещё бледнее на фоне царившего безупречия ночи, а мягким, столь желанным устам еле дотрагиваться до моих. Терпеть пытки больше не в силах: я сдаюсь. Встаю на цыпочки, сплетаю шею двумя руками, придвигаю ближе к себе — совсем бережно и нежно пробую губы на вкус. Колкая щетина непривычно щекочет нежную кожу лица, я укладываю руку на щёку ещё медлящего раздумьями Люцифера. Огонь в груди вот-вот грозит превратиться во всепоглощающее пламя — свободная рука вспорхнула ему на плечо ― он и не думает шевелиться. Выдыхает, и шею опаляет жар, колеблется, не отвечая на задающий такт страсти поцелуй, но и не отстраняется полностью, остаётся лишь в считанных миллиметрах от лица. Ему хватает воли, чтобы не поддаться влечению, или же рассудка, чтобы предотвратить неизбежное — я хмурюсь. Но что его останавливает? — Ты принадлежишь другой стороне, — удивляет ещё сильнее — никогда подобное мужчину с другими неземными не останавливало. — Ты недоступна, и мне это нравится, до безумия нравится. Но все знают: стоит мне только получить желаемое, интерес к этому стремительно угасает. Ты для меня угаснешь, Уокер, — дыхание перехватывает, ведь Люцифер прав. Мы получаем то, что хотим, и уже через секунду в этой вещи не нуждаемся. Получается, позволь я ему сейчас завладеть собою, всё закончится — хорошо или не настолько? Сын Сатаны не тот, с кем нужно связывать свою судьбу, и даже сейчас он даёт это понять, долго всматриваясь в глаза, более, чем предостаточно. Я не могу не прикусить губу в страхе за последующие слова — собственная противоречивость поглощает от минуты к минуте. — Готова ли теперь ты к моей тьме? Задаю себе тот же вопрос. Снова и снова. Впрочем, разницы нет, заведомо отношения с Демоном были обречены на провал, мне не надо от него большего — ни свадьбы, ни детей. В данную секунду и в данную минуту я в первый раз знаю, чего в самом деле желаю, и упустить шанс исполнить эту самую прихоть — сотая по счёту ошибка. Поэтому я киваю своим мыслям, беру его за щёки, чуть их сжимая, навлекаю хитрую ухмылку, после чего он не сможет отказать, спешно говорю: — Либо ты трахаешь меня сейчас, Люцифер, либо никогда, — мы находим компромисс — он усмехается. В тот же миг, всего одним рывком перехватывает талию, впивается в губы, облокачиваясь на подоконник, и нет никого способнее принести большее удовольствие. Я отчётливо слышу стук наших сердец, дрожу от его касаний, что принялись искать застёжку платья по всей спине, улыбаюсь. Поцелуй выходит чувственным и страстным, жадным, как самый первый, казалось, многолетней давности. Внутри точится навязчивая мысль, и я опасливо хмурюсь — заходить дальше будет верхом глупости, но, как во сне, мы оба не реагируем на пустые доводы остановиться. Отрава Люцифера, способная навеять призрачную иллюзию симпатии, действует исправно и медленно сводит с ума: я лишь плотнее прижимаюсь к оголенному торсу и постепенно начинаю сходить с ума от нарастающих эмоций. Одеяние спадает на пол, и его руки скользят по бёдрам решительнее обычного. Без понятия, как и когда оказываюсь в его власти, прижатая к стенке и приподнятая над землёй, без понятия, как быстро перехватила ногами торс — и, признаюсь честно, мне всё равно. Тугой узел из исходящего от Люцифера тепла и взметающихся ввысь искр становится всё больше, и игнорировать это ощущение не представляется возможным — по телу пробегает волна маленьких электрических разрядов, затрагивающих каждый орган. Во рту совсем неожиданно становится слишком сухо, при ощущении на шее обжигающего прикосновением острого кончика языка, что прочерчивал дорожку мягким поцелуем, он кусает мочку уха до боли, порождая вскрик. Я прогибаюсь назад, и эта поза явно неудобна — сильные мужские руки скользят по округлым бёдрам, мои ладони сжимают тёмную рубашку на плечах. Мне неведомы эти ощущения — прикосновение обжигающих неистовым пламенем губ на шее, сбитое дыхание и запотевшие ладони на оголённой коже — но когда Люцифер в очередной раз скользит кончиками пальцев против роста перьев, по всему телу, совсем как цунами, прокатывается волна целостного блаженства. Впредь того глубоко осевшего осадка страха, — что он, не дай Шепфа, окажется на несколько сантиметров ближе к моему лицу, чем требовали того всепринятые законы — не волновал ни под каким углом. Боль уходит на второй план, как и вместе с тем стеснение, что оставляет пространство лишь для медленных размеренных вдохов на плече у заносчивого Демона. Мы оказываемся над кроватью — мягкой и наверняка удобной. Аккуратно, с предельной осторожностью он укладывает тело на смятые простыни бордовых оттенков, нависает тенью надо мной. Трепетное волнение колет сердце, и я приостанавливаю его, коснувшись плеча. Бросаю томный взгляд: им как бы рассказываю то, что донести пытаюсь. Люцифер в недоумении сжимает челюсть вместе, долго выявляет истинную причину колебаний. — Серьёзно? — пинаю коленкой в живот. — Да не злись, Непризнанная, — хитро улыбается, прикусывая мочку уха. — Твой бывший — полный дебил, раз не успел... Перебиваю кратким поцелуем — вспоминать об Уилле нет ни желания, ни настроения. Пока Люцифер способен затмить даже его, многое перестаёт иметь и малейшее значение, я лишь повинуюсь. В глазах разжигается огонь неистового влечения — от близости наших тел исходит лава, припекающая сильнее всякого солнца. В блеске шелков и мерцания жемчужин, роза и лилия, самая красивая и почти самая юная среди окружающей её цветущей свиты — он видит меня именно такой. Или же видел, как недосягаемую и непорочную: я горю так, что не могу в это поверить. Теряю остатки самообладания и ударяюсь в панику, слышу, как стучит по рёбрам сердце. Дыхание в натиске тоски по его ласкам перехватывает, минуты перетекают в целую вечность, пока идёт это неумолимое ожидание. Губы дрожат, но я сдерживаюсь. Более того ― ни одна мышца на лице не дрожит, мне не приходится переживать за то, что все те нежные краски, обычно придающие моему живому облику столь счастливый вид, померкли в его видении. Он должен сделать всё медленно — минута за минутой дарить всю свою нежность, добиваясь такой близости, какую не удастся позабыть. И Люцифер уже предвкушает, как будет медленно, шаг за шагом, открывать все прелести этой самой близости, как сделает из, казалось бы, бывшей Непризнанной ту, кто будет принадлежать только ему. Его мысли открыты, глаза открыты, по всей видимости, только мне, в них беспрерывно читается наталкивающая мысль на то, что ощущает он себя неким скульптором, эдаким Пигмалионом, у которого в руках сейчас собственная Галатея. Во власти Высшего остаётся всего один маленький штрих, и вот — я стану его совершенством. Но стоит только ему заметить мои плотно сжатые кулачки и почти надрывное молчание, как мужчина понимает, что действовать надо иначе. Преемник Тьмы — что ему не свойственно — берёт кулачки в ладони и нежно касается поцелуями побелевших от напряжения костяшек. — Не бойся. Шёпот и приевшийся запах хвои окончательно располагает к себе. Он проводит ладонью по напряжённым белоснежным ногам, и становится нестерпимо жарко. Внутри всё кипит, требуя ещё, больше и больше, тело отчаянно просит всё то, что Люцифер мог дать. И я поражаюсь силе собственной страсти, когда вижу его взгляд — в нём плескается такой пожар, что на секунду кажется, задержи ещё хотя бы немного внимание на нём — любой сгорит без остатка. Так силён он, и так крепнет его желание. Всё лишнее уже на полу — нижняя сорочка, белоснежные кружева, брюки и рубашка. Покои переполнены приглушёнными отзвуками стонов, духота не смеет выходить за пределы окон. Он раздвигает ноги, заглядывает в затуманенные страстью голубые глаза, вверяет, что стоит совсем немного потерпеть. Судорожно сглатываю — неизвестно, каково это чувство в деле, но всё равно киваю и поддаюсь навстречу. Люцифер, едва сдерживаясь, входит в тело, вместе с тем ощущая, как мышцы невольно сокращаются от незнакомых и неприятных ощущений. Не сдерживаюсь — лицо искажает гримаса боли, и он останавливается, давая передышку. Для верности ждёт ещё пару секунд, и лишь после начинает двигаться, осторожно и нежно, стараясь не причинять ещё больше неудобств. Боль исчезает, и страсть возвращается с ещё большей силой, заставляя обоих ускорять темп. Дышать становится труднее, жар кажется всё более нестерпимым, он собирается где-то внизу живота. Ногти цепляются в спину мужчины, оставляют глубокие царапины, в агонии непомерного удовольствия, пока из горла время от времени вырываются стоны — я закрываю глаза, предчувствуя приближение к развязке. Тяга к нему не угасает ни на мгновение, та нега, нахлынувшая на нас обоих, в один миг поглощает и укутывает каждого в свои объятия. Это не сон, не иллюзия, не кошмар — точная реальность. На самом деле слух улавливает слышимые удары кровати о стену, отчаянные стоны, прерывистое дыхание. Кажется — вот-вот, и эта страсть разгромит всё в округе, любую деревяшку постели и любой стеклянный бокал. Мои руки хватаются за красные простыни так, что костяшки на пальцах белеют от натуги, его ладонь тянется к моей, сплетает пальцы вместе, а сам он двигается всё быстрее и жёстче, как если бы помогая вознестись на вершину блаженства. Непривычное напряжение внизу живота продолжает нарастать, жар накатывает волнами вместе с лёгкой дрожью, по всему телу расходится наслаждение, и нет ничего того, в чём я могла ещё нуждаться. Память стирается проникающими в голову просьбами продолжить и вместе с тем остановиться, свободная ладонь зарывается в его волосы на затылке, а спина изгибается в искомом желании. Задыхаюсь: яркий экстаз оказывается развязкой, и я тихо шепчу ему на ухо, чтобы он остановился, чтобы избавил от тех страданий, которые может принести эта ночь. Чтобы перестал влюблять в себя ещё сильнее.

***

Ласкающая слух мелодия в голове не даёт покоя: я нахожусь в приятном полусонном состоянии. Что-то тёплое греет голову и распространяется по всему телу приятной волной; глаза щипит, кости ломит, но даже невзирая на это, чувствую себя отдохнувшей — не наполовину и не на долю процента, а полностью отдохнувшей. Учитывая, как долго мне приходилось находиться в состоянии постоянного беспокойства, терпеть все бессонные ночи и ощущать себя никому не нужной, беспомощной — ночь с Люцифером принесла с собой порцию сил. Как никогда, я переполнена нескончаемой энергии и воодушевления. Жар окатывает с ног до головы, как только я открываю глаза и вижу перед собой широкое окно и тюлевые занавески, колыхающиеся под тяжестью ветра и достающие практически до потолка своими низами. Да, мне уже давно удалось прийти в себя и отлично понять, что это не моя с Лилу комната, и уж тем более не привычные покои на Земле. Что-то новое, хотя и обстановка здесь определённо лучше: приятные чёрно-красные тона, немного мебели, цветы в горшках и мягкая — о Шепфа, безумно мягкая — кровать. Ночь близится к рассвету, а я всё ещё нахожусь у него, при осознании чего коротко вздыхаю. Пока расплывшаяся перед глазами картина кажется до невозможности странной, в самом деле глаза видят прохладную ладонь Люцифера, расположившуюся на животе, что чуть приобнимает талию. Его горячее дыхание опаляет шею, губы касаются нежной кожи, а грудь вздымается при каждом вдохе и выходе — явно спит. В ту же секунду понимаю: это действительно произошло. Я в самом деле сделала это. Мы сделали, без каких-либо причин и предисловий — по собственной инициативе, собственному желанию, и никакой запрет, никакой факт, заключавший в себе то, что Высший — невероятно эгоистичный манипулятор с поднадоевшим клише «нелюбимый ребёнок» — стал первым, не будоражил так сильно. Зажмуриваюсь, ибо верить в происходящее никак не хочется. Организм опьянел? Разум сошёл с ума? В ином исходе — без понятия, в каком — свою грёбаную девственность я потеряла с самым заядлым бабником всего поднебесья. Нарушила запрет, боюсь, даже все заповеди... Узнай обо всём Ребекка, Шепфа — так тем более, и мне не жить, существование скорее сотрут в порошок, сожгут заживо, я и вякнуть не успею. Уязвимость этим самым усиливается в разы больше, чем была — мои поздравления самой себе. Официально начинаются беды с головой. Жмурюсь, прикрывая глаза ладонью. Заснуть вряд ли получится, и я, с мыслью о скорейшей амнезии, кое-как убирая лицо от подушки, высвобождаюсь из его объятий, но не без последствий: копна волос спутывается и под тихим шёпотом моих ругательств всё-таки выбирается на волю. Времени не теряю, быстро выхватываю кинутое на пол платье, надеваю без промедлений и ищу нечто, способное укрыть от дуновения прохладного ветра. Единственное, что мне сейчас по-настоящему нужно — свежесть, улица и уединение. Существует только одно место, дать которое сможет всё и сразу — крыша школы. Добираюсь быстро — ночью многие спят или же распивают последние запасы алкоголя — мне удаётся проскользнуть мимо многолюдных мест совершенно никем незамеченной. Крыша школы — то самое пристанище, знать о котором могут единицы, если знают вообще, и я не беспокоюсь о том, что кому-то взбрело в голову глубокой ночью просидеть на черепице в раздумьях. Воодушевлена этой затеей настолько, что не замечаю, как быстро одолеваю сотни ступеней, на ходу поправляя шерстяной плед, как уже готова распахнуть врата в излюбленное место и остаться наедине со своими грузными думами. Правда, пожелания рассеиваются в одночасье — стоит скрипучей дверце приоткрыться и впустить в излюбленное местечко, взору открывается вид на блеклый силуэт. Крепкого, довольно складного юношу, возможно, Демона. Знакомая фигура напоминает кого-то очень даже приятного, сильного, опрятного — мне выдаётся шанс долго перебирать всевозможные варианты на явного претендента. Рыжая макушка наталкивает на гениальную мысль: — Феникс, — приходит озарение — он молчит. Расположившийся у подножия крыши Высший находится на опасном расстоянии до неизбежного падения, я успеваю заметить лишь то, каким незамысловатым жестом он смахивает слезу с щеки, опускает голову вниз, крепко-накрепко сжимая бутылку Глифта в руках, выдыхает пар в морозный воздух. До жути непривычно видеть его таким — не саркастичным, не весёлым и вовсе не гиперактивным придурком всех Небес. Парень не здоровается, даже, казалось бы, не замечает моего присутствия, и я бы в самом деле допустила бы такой исход, не подвинься он в сторону. Уступает место рядом с собой — сажусь. Аккуратно, в страхе как-либо отпугнуть и сказать что-нибудь не так, ведь мне интересно, что именно послужило причиной сего настроения, хоть и страшно осознавать, какие вещи он может скрывать. Говорят, тишина равносильна успокоению. В таком случае, будь то правдой, мне не нужно ничего говорить — просто молчать, глядеть в пустоту, на самом краю черепицы, прижавшись плечом к высокому устремившемуся ввысь шпилю, и изучать каждую сверкающую звёздочку в бескрайнем небе. На земле мне всегда внушали, что глаза — зеркало человеческой души, но здесь, на Небесах, зеркалом души считаются громоздкие неуклюжие отростки, что торчат из спины и покрыты кремового цвета оперениями. Наши крылья — точно такая же часть тела, как у людей руки и ноги, ходить и что-либо делать без которых будет невозможно. Эти пернатые друзья могут укрыть от любых недугов, даже порой от холода и прочих ненастий, за что каждый им в полной мере благодарен. Однако же я просто терпеть не могу, когда эта незаменимая ничем конечность неземных вздрагивает при скорбных воспоминаниях, при каждом лёгком порыве ветерка, выдавая всё волнение. Считаю их своими предателями. Правда, сейчас, решительно ничего не зная, игнорирую их дребезжание, позволяю хрупкой черепице раскрошиться при поданном спокойном голосе, пока острые кончики его перьев задевают моё плечо. — Сегодня кое-что произошло. Энергия Феникса источает неподдельный интерес. Я слабо улыбаюсь, и залитое синими красками небо убаюкивает пастельными росчерками, заменяя родных. Когда сам того не подозреваешь, простые на первый взгляд вещи приносят вместе с собой успокоение надвигающейся ночи, и только далеко, там, на горизонте, в том месте, где зашло солнце, сказочное небо ещё редеет багровыми полосами, точно вымазанное широкими ударами огромной кисти — настоящая красота природы, и наблюдать за ней мы оба можем хоть целую вечность. Только она дарит некое спокойствие, умиротворение, из-за чего поскорее хочется выложить близкому другу принца Ада всё-всё на свете. Нас что-то как если бы объединяет, здесь и сейчас. Быть может, равноценное отношение к такому чудесному времени суток, как сумерки, или же тесно связанное друг с другом прошлое — не знаю, известно только одно: в чём-то мы схожи. Ему я почему-то могу довериться, как никому другому, и уже даже собираюсь последовать порыву всё высказать, как вновь он опережает — рыжая макушка Высшего поворачивается в профиль. Сегодня старший брат Ади печальнее обычного, об этом говорят его припущенные вниз уголки губ, растрёпанная шевелюра из кудряшек медных отливов, непривычное для парня молчание и слегка затуманенный алкоголем взгляд изумрудных очей. Нехарактерный для рыжего облик разгорает во мне желание развеселить его, обнять и как-либо поддержать, но я до сих пор нахожусь в полном неведении, по какой-такой причине он расстроен. Ничего не могу поделать: желание просто поговорить пересиливает всё остальное. Раз уж начала, нужно закончить, как бы безумнее последующее не звучало. — Я переспала с Люцифером. Высший давится выпитым глотком Глифта. Кашляет, в недолгом анализе услышанного, постепенно заливается низким смехом, будто он способен заглушить возмутительное заявление. Былая печаль отступает, и хотя бы это меня радует: отныне передо мной предстаёт всё тот же озорной рыжик, умеющий съязвить. — Вау, ну и как он?.. — Феникс, — пинаю его в бок. — Что? — он смотрит прямо в глаза, взглядом, явно не поощряющим затею. Взглядом, поневоле кажущимся открытым, голым, таким, что каждую границу изумрудных зениц можно разглядеть без всякого труда. Вечно весёлый, язвительный и подобострастный — здесь он иной. Здесь нет того Феникса, словить шутку которого можно было на расстоянии двух метров от него самого, нет той улыбки с ямочками, что оголяла ряд белоснежных зубов. Сейчас вечный в тени друг Люцифера, как открытая книга передо мной, и он хочет ею являться хотя бы единожды, хотя бы перед сторонницей стороны, противоположной его. Теперь я знаю, предельно чётко понимаю: даже такие беззаботные неземные скрывают за вечно оптимистичной миной занавес тайн и тёмного прошлого. У всех оно есть, у каждого земного и крылатого существа, и важно то, как умело мы умеем его скрывать от посторонних глаз. Кто-то замыкается в себе. Кто-то ведает всё близкому другу. А кто-то, совсем как Феникс, предпочитает в полном одиночестве оплакивать утрату пережитка прошлого. Во тьме и наступающем малиновом закате за горизонтом, он не тот, за кого себя выдаёт — на краю крыши сидит скорее шестилетний мальчишка, потерявший любимого щенка или же любого другого питомца, нежели рослый мужчина, Высший, от которого все ждут исключительно одних успехов. Только сейчас, видя его таким, мне хочется расспросить его обо всём, что так тщательно он таит и закапывает в себе, хочется просто обнять и хотя бы как-то помочь утолить эту боль. Но на деле мы оба даже не притрагиваемся друг к другу. — Я без понятия, как на это реагировать, Вики, — он ставит бутылку выпитого алкоголя рядом с собой. — Люцифер мой друг, лучший друг, он мне как брат, но это не значит, что одобрять его в качестве твоего партнёра я буду. Ты совсем не знаешь его: ни то, что он пережил, ни то, как менялся, когда с раннего детства его учили насилию. Всё это время Ости была с ним, и только она. Главная стерва школы подняла его на ноги, помогла стать тем, кем он является сейчас, и за это я её просто ненавижу. С ней он становится монстром. С ней Люцифер ожесточается, жаждет крови. Появись ты, младшая Уокер, раньше, — кто знает, чем всё окончилось бы? Быть может, сейчас Люцифер был бы совершенно другим, ведь я вижу, как он смотрит на тебя и как ты смотришь на него. Ещё никогда ни на кого он так не глядел, Вики. Ты первая, единственная, особенная для него, ты меняешь его, но принадлежишь светлой стороне. Мне страшно за вас двоих, страшно, что твоя связь с ним может обернуться самым наихудшим образом, он либо разобьёт тебе сердце, либо вам обоим придётся вытерпеть натиск Небесного Совета, что никогда не закончится счастливым финалом. Не пытайся полюбить его, как он, возможно, начинает питать чувства к тебе. Даже не пытайся понять, поскольку впоследствии привяжешься ещё сильнее. Ты — Ангел, Виктория, он — Демон, и этого не изменить. Как бы нам не хотелось это исправить, всё уже предопределено. Сглатываю — он прав. Жар гнева и отчаяния в полной мере идёт на меня волной цунами, и я торопливо смахиваю с щеки солоноватую жидкость. Закон Неприкосновения всем писан, соблюдать его должен каждый, иначе всё равновесие пойдёт под откос. Это больно признавать, но правильно. Всё, что говорил Феникс — правильно, и теперь я уверена в том, что он настоящий, верный друг, каким должен быть человек, окружающий Люцифера. По сути, мне должны быть безразличны все его предостережения — ночь некогда считалась обычным развлечением — но отчего-то я прокручиваю все его слова снова и снова, с каждым разом убеждаясь в их правоте. Чувства к Демону приходятся в новизну, ещё никогда мне не было так паршиво. Глотку жжёт, всё норовившее выпуститься на волю глубоко осело в душе, но я молчу, не в силах что-либо вымолвить. Феникс резко встаёт, чуть пошатнувшись в нетрезвом состоянии, а я спешу ухватить его за руку, дабы тело парня не полетело прямиком в Небытие. — Не спрашивай о моём состоянии, — видит уже свербящий на кончике языка вопрос. — Я в полном порядке, за исключением бессонных ночей, сегодняшней годовщины смерти моей младшей сестры, полного безразличия от девушки, которая мне нравится, и теперешнего беспокойства за вас двоих, — грузно выдыхает, жмурясь. — Пойми, так нужно. Мне невыносимо осознавать, что будущее, возможно предначертанное всем нам, не за горами, я вижу видения, Вики, и могу лишь предупреждать тех, кто сильно повлияет на него. Просто не тупи, слушайся меня и остерегайся Люцифера. Даже не смей приближаться к нему, иначе конец будет ужаснее, чем мы все можем предполагать. Не спрашиваю, что за видения, и даже не интересуюсь его младшей сестрой, о существовании которой и не догадывалась. Лишь прошу остаться. Нам обоим, как нельзя лучше, сейчас быть в компании кого-либо. Без зазрения совести прошу ещё хотя бы чуть-чуть посидеть на прохладной черепице, поистине этого желая, прошу узреть рассвет и встретить новый день вместе — он соглашается, кивая. Воистину сложный день, в течение которого я и позабыла, как не люблю тяготить к выставлению собственных чувств на публику. Наша правда в том, что, не будь всех этих проблем, ничто бы так нас обоих не объединяло, как общая скорбь. У Феникса — погибшая сестра и Луреза, добиться последнюю попросту невозможно, у меня — Алиса и Уилл, вечная неопределённость, загнанность в клетку. Выговариваться почти незнакомому человеку проще, чем кому-либо, и мы пользуемся этим: беседуем обо всём на свете от заката и до рассвета. В эту бесконечную ночь с неподдельной насмешкой узнаю, как в прошлом году золотая троица — Луреза, Люцифер и сам Феникс — решили отомстить Фенцио за очередное наказание жуткой расплатой: неземные осмелились подсыпать в чай специальный порошок, способный разжечь невыносимую изжогу, и уроков с ним впоследствии не было целый месяц. А когда им было по шестнадцать — на тот момент заядлые лучшие друзья терпеть друг друга не могли — некоторых Ангелов и Демонов заперли в одном кабинете, дабы те убрали аудиторию, что в конечном счёте, разумеется, окончилось самым наихудшим образом — дракой. Узнаётся и то, что высматривать прежде не удавалось: гримаса Феникса меняется, когда истории жизни на Небесах затрагивают Лурезу, он совсем по-детски улыбается, становится счастливее. Видимо, она и делает его таким, каким он является сейчас. Счастливее. Я и подумать не могла, что подобные принцессе Ада на протяжении всей жизни могут поддерживать и направлять на верную тропу размышлений, что самые обыкновенные Демоны могут быть искреннее и честнее сторонников светлой стороны. В таком случае, вполне возможно допустить такой расклад, в развязке которого окажется, что Ангелы — вовсе Ангелы, а Демоны — вовсе не Демоны...

***

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты