Sleepless In ...

      Кихён успевает в последний момент. Как воздух со свистом рвётся в том месте, где секунду назад стоял этот чокнутый парень, он ощущает собственной кожей — оглушённый пронзительным гудком и дезориентированный светом, Кихён может только оцепенеть.       Машины несутся вихрями по автостраде, бросая резкие порывы воздуха ему в лицо — и в голове Кихёна неожиданно проносится, с такой же головокружительной скоростью, мысль: «давно уже в моей жизни не было ничего настолько яркого…». Бешеный ритм сердца, сухость в напряжённых лёгких и боль ноги, подвёрнутой от резкого движения — всё это заставляет его насквозь прочувствовать своё тело так, как он не чувствовал его с тех пор, как перестал выходить из дома.       Какое-то время ему казалось, что он состоит из одного только голоса — а эти несколько секунд, прошедшие между тем, как Кихён осознал, что человека на его глазах вот-вот собьет машина, если он ничего не сделает, и броском вперёд на автомате с решением любой ценой предотвратить катастрофу — вдруг заставили его ощутить себя… настоящим?.. целостным?..       От этих странных мыслей его отвлекает кряхтение снизу: он не понял, как простой рывок мог сбить незнакомца-суицидника с ног, учитывая, что тот крупнее — но факт в том, что он грохнулся на асфальт и собирал теперь в кучу свои косточки, хотя в первую очередь, конечно же, мозги. Кихён без лишних слов нагибается и хватает его за воротник, чтобы вытащить на тротуар с опасного места: даже не глядя, видя в нём заранее какого-нибудь бомжа или укуренного, морщась — тот не сопротивляется, только машет рукой в сторону выпавшего наушника, оставшегося лежать на асфальте.       Бросив парня около столба, Кихён возвращается за наушником, подбирает его и… внезапно тянет к своему уху, поддавшись какой-то таинственной силе, сказавшей ему сделать так — но не успевает ничего услышать, потому что парень на тротуаре громко ахает.       Кихён поворачивается и наконец видит довольно внятно в свете фонаря его лицо: чистое, бритое, хотя и ужасно мятое — но на бомжа он уже не похож с таким лицом, это точно. А глядя с двух метров в его расширенные, полные шока, но на удивление светлые глаза с таким чистым, кристально ясным блеском, Кихён чувствует, что он и не укуренный. Значит, в самом деле, просто суицидник?..       Или же…       — Что ты здесь делаешь?.. — спрашивает незнакомец.       Кихён теряется. Что это за… вопрос?.. Он вздрагивает, заподозрив…       — А почему бы мне здесь не быть? — но говорит вслух прежде, чем позволяет себе подумать. И, теперь уже не решаясь подслушивать, подходит и отдаёт наушник на вытянутой руке.       Тот долго не берёт, а продолжает разглядывать его в упор, не моргая, этими красивыми блестящими глазами — так, что не привыкший к подобному, чуть-чуть испуганный и смущённый Кихён уже думает возмутиться. Но в то же мгновение незнакомец наконец-то накрывает своей его руку и суёт наушник себе в карман. Кихён обращает внимание на то, что второй находится у него в ухе, но так и не знает, играет там что-то или нет.       А может быть всё же…       — Хах, не знаю… — парень подает голос, и тон его отдаёт тяжёлой хрипотцой. Бледное с тёмными пятнами, осунувшееся лицо озаряется лёгкой улыбкой и становится чуть дружелюбнее. — Знаешь, мне просто кажется, что тебя здесь не должно быть сейчас… вот и всё.       Он вдруг смеётся, немного ошарашено и даже как-то нервно, а затем приглаживает всклоченные волосы и закрывает рукой половину лица. Взгляд его скользит за спину Кихёна — туда, где постепенно темнеет закат — и выражение растерянности в нём резко сменяется мечтательным восторгом. Желая узнать, чего же такого поразительного он там увидел, Кихён тоже оборачивается — и не может сдержать улыбки, потому что ему тоже очень нравятся эти магические переливы оттенков неба.       Но разве сейчас вообще время думать об этом?.. Что это такое с ним?..       — Я… — Кихён почти неосознанно проверяет свои наушники, висящие на шее. Убеждается, что эфир идёт, как запланировано. Одна за другой включаются песни — те, которые он тщательно отобрал для сегодняшнего особого вечера. — Я здесь… просто блуждаю в поисках людей, чрезмерно увлечённых своими фантазиями. И не даю им в этих фантазиях потеряться.       — Что ж… хороший ответ, — отзывается парень, опуская глаза — так, будто понял его, хотя Кихён не уверен, что знает и сам, что это должно означать.       Кихён удивлён, что происходящее совсем не напрягает его и не вызывает у него ощущения лёгкой жути в душе: чуть не случившаяся страшная авария, а теперь ещё это странное знакомство… Но, как ни странно, сердце его остаётся спокойным: Кихёну вполне комфортно в этой до ужаса странной ситуации, как будто всё именно так и должно быть, на этой улице, под этим небом — он целиком доверяет своим предчувствиям.       Оглядевшись, Кихён внезапно осознаёт, что вокруг нет ни единой живой души. Машины всё ещё едут мимо и окна горят в домах — но Кихён не ощущает чужого присутствия. Будто на этой улице остались только они двое, да и закат этот странный тоже горит только для них. А ещё… на самом деле, что-то словно нашёптывает ему, что между ним и этим чудаковатым парнем должна быть какая-то связь, которую он просто не уловил пока — как бы глупо это ни звучало.       «Ты знаешь меня?..» — хочется Кихёну спросить, но он не успевает.       — А-ащ, — потому что тот встаёт на ноги, вполне владея своим телом — только вдруг морщится, как от приступа резкой боли, и Кихён подбегает к нему в беспокойстве, не задумываясь.       — С тобой что-то… — он стесняется и даже не знает, как спросить. — Ты больно ударился?       Парень только отмахивается, давая понять, что это не стоит его внимания. Затем поправляет куртку, старается привести себя в как можно более приличный вид — и если так подумать, то выглядит вполне прилично, если не обращать внимания на то, что вся одежда у него в пыли, словно ему пришлось где-то на земле поваляться, и на болезненно отёкшее лицо.       — Представишься? — вдруг он спрашивает, с какой-то картонной улыбкой, Кихён сначала немного теряется. Всё-таки… не знает?       — Кихён, — решает не говорить фамилию на всякий случай, чтобы не возникало ненужных ассоциаций. В то же время, впрочем, он всё ещё твёрдо уверен, что никто его не узнает.       — Ли Хосок, — отвечает тот, наоборот выделив фамилию, и пару секунд смотрит в упор, как будто ждёт от него чего-то — но, не получив реакции, снова улыбается, встряхнув головой. — Ты прости меня… за это.       Будто очнувшись от забвения, Кихён резко вспоминает события последних минут, и до него теперь доходит во всей полноте ужасного смысла тот факт, что, не сделай он ничего, и человек перед ним мог бы быть сейчас мёртв или, во всяком случае, он точно попал бы в больницу. Кихён не уверен, что сам Хосок хорошо это понимает: в нём не чувствуется никакого испуга за себя, как если бы он был не вполне внутри своего тела. Кихён всё ещё придерживается мнения, что он не пьян и не под кайфом, но тогда… это рассеянное выражение, шатающаяся походка, вялый голос…       — Ты можешь… считать это болезнью, — неожиданно говорит Хосок. И молчит пару секунд, точно пробуя на вкус это слово. — У меня проблемы со сном, поэтому временами я могу как бы… спать наяву. И даже видеть какие-то сны при этом… Такое случается. Похоже на лунатизм, но наоборот… в каком-то смысле… если честно, я не знаю. Впервые это со мной так по-настоящему.       — Но это же очень опасно! — вздрагивает Кихён, похолодев при воспоминании о том, как смерть пронеслась от него в полуметре.       — Ты прав, — соглашается Хосок, пожав плечами. Кихёна всё ещё пугает его безразличный тон. Как будто его это особо и не колышет. Кажется, что его колышет куда больше нечто другое. В очередной раз он оглядывает Кихёна с ног до головы: — Может быть, я и сейчас тоже сплю? Хм… — он так задумывается, будто всерьёз допускает такую возможность. И бормочет, так что Кихёну едва удаётся разобрать: — На самом деле… это было бы самым логичным объяснением…       Кихён срывается с места, снова не утруждая себя раздумьями, и прикладывает ладонь к его плечу. Затем проводит рукой вниз вдоль рукава, находит на ощупь чужую ладонь и крепко сжимает её — ледяная — при этом наблюдает всё время за заторможенной реакцией: такое чувство, как будто каждое слово и прикосновение доходит до Хосока через толстый слой поролона. Может быть, он правда какой-то частью своего сознания спит — но Кихёну хотелось бы доказать, что он не часть этого сновидения.       — Я тебе гарантирую, что всё это происходит взаправду, — не зная, как же ещё его растормошить, Кихён начинает трясти ладонь вверх-вниз. Затем краснеет от смущения и пытается разжать пальцы.       — Во сне ты бы тоже так сказал, — фыркает Хосок и вдруг сжимает его руку довольно крепко. — Ну ладно… я верю. Я вроде как осознаю, что ещё не такой поехавший.       — У меня тут дом недалеко, — Кихён не знает, зачем вообще он это сказал. Просто вырвалось. — В этом районе… я тут гуляю…       — Лично я в этом районе работаю уже четыре месяца и не видел тебя никогда, — замечает Хосок, заставив Кихёна вздрогнуть. — Впрочем… это на соседней улице. Ну, наверное… — Хосок оглядывается, щуря глаза на яркий свет фонарей. — Я вроде и понимаю, где мы, но не особо-то понимаю, как я сюда попал, если честно… ах, неважно. Плевать.       С этими словами он отворачивается, вдруг вспоминает о том они всё ещё держатся за руки — и резко отпускает свою; а затем начинает тереть глаза и массировать виски, будто бы всё ещё надеется проснуться, или же будто его сразила острая головная боль. Кихён не знает, что делать и как ему помочь, хотя очень хочет: он ведь всегда был горазд давать советы: чесать языком и обещать поддержку на словах — но когда всё доходит до необходимости реальных действий… его пожирает ступор.       Этот человек... он явно не в порядке. Ему нужна помощь. И, кроме Кихёна, никого рядом нет, чтобы сделать хоть что-нибудь...       Должно быть, впервые уже за долгое время ему выпал шанс помочь кому-то вот так… не в амплуа Ю Кихёна с Dawn FM — а в качестве себя настоящего, который тоже должен быть хоть на что-то способен. Не зря же ему дано это тело из плоти и крови, которым он уже давно в каком-то смысле, не пользовался. Снова собравшись с мыслями, Кихён трогает Хосока за плечо.       — У тебя всё хорошо? — но конечно же, он не смог придумать ничего лучше, чем задать такой дурацкий вопрос. А всё потому, что Кихён безумно стесняется и чувствует себя жуть каким неловким, как и всегда. Он не успевает объяснить, что имел в виду.       — Нет, — честно выговаривает Хосок, даже немного повысив голос. Затем задумывается и резко меняет ответ: — Да, — но осознаёт, что доказать это не получится, поэтому вздыхает: — Да какая тебе разница?..       Кихён съеживается от такого тона, он не понимает: они с Хосоком вроде бы видят друг друга впервые в жизни — но тот ведёт себя так, будто за что-то на него зол… хотя, вполне нормально же быть злым без причины, когда ты не выспался, разве нет? В свою очередь, Кихён решает быть чутким и понимающим, тем более что им движут самые лучшие намерения.       — Спасибо, — Хосок уже и сам смягчается, видимо осознав, что его поведение выглядит некрасиво. У него никак не получается выдавить из себя улыбку, но он произносит со всей возможной искренностью, опять гипнотизируя его своим круглым мерцающим взглядом. — Ты же… спас мне жизнь.       — Спас, — признаёт Кихён, затем морщится. Как будто ничего умнее сказать не мог…       Хосок неожиданно всхлипывает. Кихён сначала даже не понимает, что это было всхлипом — но замечает, как ещё сильнее, чем прежде, вдруг начинают блестеть глаза напротив и как в них появляется чувство… Кихён никак не может это чувство понять. Ему кажется, что Хосок смотрит на него таким взглядом, будто он сделал для него нечто такое, о чём сам не имеет ни малейшего представления... Он по-прежнему чувствует, что все эти эмоции не имеют прямого отношения к инциденту на дороге. Но что они значат тогда?..       — Ты плачешь? — Кихён пытается хотя бы продолжать разговор, когда тот усиленно отворачивается.       — Нет, — бросив это, Хосок, впрочем, сразу же проводит ладонью по лицу, вытирая слёзы. — Да… — нервно сглатывает. — Да какая… тебе разница?..       Кихён сосредоточенно вздыхает несколько раз, повторяя себе, что он справится и сделает всё, как надо. Он ведь хорошо понимает людей, он очень чуткий эмпат — ему не раз это говорили; но всё-таки, как ни посмотри, одно дело — утешать людей на расстоянии и говорить им, что всё обязательно будет хорошо, не видя при этом их лиц, снимая с себя значительную часть ответственности и часто не слыша ничего в ответ, а совсем другое — успокоить кого-то, кто находится рядом, осознавая, что реакция на твои слова может быть самой непредсказуемой.       Внезапно растеряв все слова где-то у себя под ногами, потерявший заодно всю уверенность Кихён тупит взгляд: он натыкается на свою туго набитую поясную сумку и вспоминает, что там должно лежать кое-что — поэтому шарится рукой в глубоких недрах, параллельно поглядывая, чтобы Хосок не подумал от него сбежать. Тот, кажется, не думает, но не хочет и оборачиваться.       — Вот… у меня платочек есть, — Кихён наконец выуживает из внутреннего кармашка кусок ткани и надеется, что тот хотя бы чистый. Затем подходит к Хосоку, мягко и очень нерешительно кладёт ладонь ему на плечо, обходит и старается как-нибудь ненавязчиво протереть ему щёку.       Хосок втягивает в себя очередной тихий всхлип, обрывая поток эмоций на середине. Он быстро жмурится, стыдливо отводит глаза, забирает платок у Кихёна из рук и сам вытирает оставшуюся влагу. После чего стоит ещё довольно долго, не двигаясь, прижав этот платок к своим векам и как будто нашёптывая что-то одними губами.       — Извини, — говорит он, наконец, вслух. — Честно говоря, сегодня у меня был… очень-очень плохой день.       Кихён качает головой и вдруг осознаёт, что сейчас его лице само собой возникает выражение, которого не было там слишком давно — светлая, а главное искренняя улыбка. И он не может понять, с чего вдруг в эту секунду у него становится так тепло на сердце. Он делает шаг и берёт Хосока за руку, на этот раз уже гораздо уверенней: вздрогнув, тот всё-таки не вырывается — Кихён переплетает их пальцы, как не мог сделать ни с кем уже много-много месяцев, и зная, что это то самое, что помогает, когда ты разговариваешь с человеком лицом к лицу. Он не помнит, когда в последний раз его сердце так отчаянно билось, не помнит, когда он говорил с подобным воодушевлением и искренне верил во все свои слова. Он чувствует, что эмоции его сейчас не уходят в темноту ночи, теряясь где-то в пустоте — а попадают прямиком в чужое сердце.       — У всех у нас бывают плохие дни, — произносит он тихо, пытаясь показать, что это нормально. Кихён слышал за свою карьеру уже много историй, самых невообразимых, самых гнетущих, и слышал много слов чужой боли — он был научен ценить, понимать любую, ничего не стесняться и уж тем более не осуждать. — Мы незнакомы, но я правда хочу помочь тебе всем сердцем, поэтому… ты можешь, если хочешь, рассказать мне то, что лежит у тебя на душе… если тебе некому выговориться… и я бы мог… как бы… что-то для тебя сделать…       Кихён поражается тому, как слова, что без усилий ложатся в тонкую поэзию, когда он сам с собой наедине, превращаются сейчас в тяжёлые кирпичи с необработанными краями, из которых просто не построишь ни одну нормальную фразу. Он жуть как стыдится своей неловкости, своего сомнительного красноречия, но всё же упорно продолжает что-то говорить, надеясь, что это помогает.       На второй минуте задушенного блеяния, как Кихёну это кажется, Хосок неожиданно останавливает его, просто приложив палец к его губам и впервые, кажется, по-настоящему тепло улыбнувшись в ответ. Затем скользит вдоль его щеки кончиками пальцев, так что у Кихёна по спине пробегают мурашки — но тут же, резко опомнившись, одёргивает руку и убирает её в карман. Чуть прикусывает губу и шепчет, очень тихо:       — Ты как… — и здесь он тоже себя одёргивает, говорит в итоге что-то другое — не то, что сначала хотел. — Ну разумеется, ты… такой.       Кихён пару раз моргает в растерянности, но решает не спрашивать, что это значит — ему вполне хватает понимания того, что это комплимент, так что он посылает Хосоку ещё одну робкую улыбку вместе с обеспокоенным взглядом. Почему-то у него ощущение, что Хосок не хочет выговариваться, а может ему этого вовсе не надо. Всё же успокоив эмоции, тот вздыхает, поправляет наушник и задумывается о чём-то, словно мучительно принимает решение.       — Давай я провожу тебя до твоего дома, — предлагает Кихён, не зная, что ещё в его силах. — Или может… тебе надо куда-нибудь в больницу?       — Нет, — Хосок отвечает с внезапной решимостью. А затем вдруг смотрит ему прямо в глаза. — Можешь сходить со мной в одно место сейчас? Пожалуйста.       Кихён изумлён подобной просьбой, и он как-то не очень уверен. Даже не потому, что ходить в какие-то там места с малознакомыми людьми может быть довольно опасно — а потому, что он хотел бы вернуться домой до конца эфира и сказать что-нибудь для слушателей перед сном. Он вышел на улицу сегодня… ведомый каким-то странным и необъяснимым предчувствием, мечтая понять и почувствовать на себе влияние магии этого вечернего часа. Ощутить себя слушателем, своим же собственным, и понять, что чувствуют люди. Поддаться настроению города, увидеть фантазию, которую рисует — собственными глазами.       Начало эфира было записано заранее, но вот для его конца он ничего не записал.       — Это не займёт много времени, — говорит Хосок, достав телефон и взглянув на часы. И, ни с того ни с сего: — Ты успеешь.       Кихён снова не решается ничего у него спросить.       Они идут вдоль улицы, необычайно тихой и почти пустой: Хосок идёт медленно, прихрамывая, всё ещё морщась от боли, до сих пор не объясняя, что с ним; Кихён, в свою очередь, тоже не может бежать из-за подвёрнутой ноги. Они с Хосоком ни о чём не разговаривают и даже не смотрят друг на друга, но — Кихён даже осознаёт это не сразу — они всё ещё держатся за руки, причём Хосок сжимает его ладонь как-то по-особому бережно: не потому что забыл про неё и держит на автомате — а потому, что ему отчего-то важно её сжимать. Только через какое-то время, на углу более оживлённого перекрёстка, Хосок заставляет себя разжать пальцы. И Кихёну сразу становится холодно. Он вдруг ловит себя на мысли, что ему ни разу не было холодно за эти десять минут, пока его ладонь грел этот незнакомый человек... а как только тепла не стало, под рёбрами вновь воцарилась эта гнетущая пустота. Неужели он настолько одинок, что любой, хоть мало-мальски тёплый жест сразу значит для него так много?.. Он вздрагивает, на момент ощутив себя безумно уязвимым.       Тогда же Хосок наконец нарушает молчание и предлагает Кихёну кофе.       — Зима всё-таки, — объясняет он, окинув взглядом улицу. — На тебе лёгкая ветровка, а я таскаю тут тебя… вдруг простудишься...       В этой внезапной заботе Кихёну чудится что-то: нечто полузабытое и далёкое, к чему на протяжении месяцев его сердце неосознанно стремилось. «Кихён-а, хочешь кофе?» — его коллеги на работе всегда предлагали это, когда собирались идти на перерыв, а у него был эфир или другие дела... они всегда заботились о нём так искренне...       — Вообще не холодно, — Кихён знает, что холод в его душе не имеет ничего общего с погодой. — Плюсовая температура. Я всё говорил на трансляции, что вот-вот пойдёт снег, да вот только тут скорее дожд…       Он понимает, что только что ляпнул, и бьёт себя ладонью по губам. Хосок приподнимает брови и чуть усмехается, но ничего не говорит на этот счёт. Почему-то, решает не спрашивать, что это значит.       — Это ведь я тут должен заботиться о тебе... — фыркает растерянный Кихён, надеясь замять свой промах. Не то что бы он особо думает над словами. — Тебе же, в свою очередь, не нужно ничего для меня делать...       — Боже, — Хосок закатывает глаза. Качнув головой, он вздыхает: — Да прекрати ты так париться.       Но с кофе больше не настаивает. И они продолжают идти дальше вдоль улицы, шаг за шагом, дом за домом: то и дело оглядываясь по сторонам, в какой-то момент Кихён ловит себя на том, что стук его сердца учащается — что?.. Не может быть.       Потому что он узнаёт эти места. Из мрака в сознании опять выплывают всё те же картины прошлого, разрозненные образы из далёких воспоминаний: он уже давно не был в этом районе, слишком давно…. И он всё ждёт, что Хосок сейчас свернёт куда-нибудь в другое место — но тот продолжает уверенно идти по дороге, которую Кихён знает слишком хорошо.       В душу начинают закрадываться подозрения.       Он не может поверить в то, что они действительно сейчас придут туда. Нет, если это так, значит… Неужели?.. Кихён не рискует ничего спрашивать, тем более что Хосок снова кажется ему задумчивым и неприступным. Он нервно вздыхает, пытается занять чем-то руки. Вдруг вспоминает про эфир, о котором как-то забыл напрочь. По расчётам, запись должна идти ещё минут… двадцать пять. И Кихён не уверен, что успеет вернуться домой вовремя. Он пытается распутать наушники, которые каким-то невероятным образом закрутились в узел на его шее, чтобы узнать, что там сейчас за песня. Но пальцы не слушаются, руки дрожат по непонятной причине. А может быть, и по понятной. Сердце бьётся просто как сумасшедшее: Кихёна бросает в жар, он ничего не в состоянии сделать. Он уже точно знает, где они, и не может только понять, для чего же им здесь быть.       Напротив этого здания.       И тут Хосок внезапно останавливает его сражение с дурацкими проводами лёгким прикосновением к локтю. А через секунду он уже опускает руку в карман и молча вставляет Кихёну в ухо свой наушник — тот самый, который ронял на асфальт. Кихён цепенеет.       — У нас с тобой играет одно и то же, я так понимаю, — Хосок улыбается, не поворачиваясь. И смотрит перед собой. — Ещё мы, кстати, пришли.

«Мы с тобой только и делаем, что прячемся. Только и делаем, только и делаем, только и делаем, что прячемся».

      … стучат в голове Кихёна фразы, как будто ровные, ритмичные колебания маятника. «Oh Wonder — All We Do» — он сразу же узнаёт эту песню. Это значит, что до конца эфира осталось около пятнадцати минут, и он ошибся. А ещё это значит, что Хосок ему солгал.

«Всё, что мы делаем, так это гоняемся за дневным светом Снова и снова, гоняемся за дневным светом..»

      А впрочем, ему ведь не приходилось лгать напрямую, потому что Кихён так и не задал, собственно, прямого вопроса — того, что неизбежно крутился в голове с первых же минут этой странной встречи.       — Мы знакомы?..

«Мы только и делаем, что лжём и ждём… Бесконечно, раз за разом, мы лжём и ждём…»

      Хосок вздыхает.       — И да, и нет… — он бормочет практически себе под нос, всё ещё не решаясь поворачиваться. А затем кивает перед собой. — Это здание…       — Здесь раньше был офис радиостанции, в которой я работал, — говорит Кихён.       — Я тоже работал там.

«Всё, что я делал сегодня, так это ошибался».

      Хосок смотрит на квадратное здание в три этажа, заросшее почти со всех сторон деревьями: там, на фоне белых кирпичных стен — запутанные голые ветви; вокруг ещё клумбы, на которых ничего не растёт уже второй год, потому что владельцам офисов по продаже кондиционеров, повесившим снаружи свои безвкусные вывески, до красоты очевидно нет ни малейшего дела. Хосок вспоминает, как он сам когда-то ухаживал за этими клумбами, и на мгновение, всего на мгновение, ему становится очень тепло на душе — в светлом омуте этих воспоминаний он даже забывает про Кихёна, который всё так и стоит после его ответа с растерянным выражением на лице.       — Прости, что я не сказал сразу, — бормочет Хосок, подозревая, что тот может чувствовать себя обманутым. — Всё думал, стоит ли… и собирался уже промолчать, но вдруг что-то… не знаю. Не знаю, зачем это всё. Может, и не стоило тебя сюда приводить…       Стыд пожирает его: стыд и оттенок дурацкой радости, давно задавленной радости — от того, что они наконец-то вдвоём, говорят друг с другом, пусть даже так… Теперь Хосок может сказать Кихёну: я был, я был там, а ещё… он не выдерживает и бьёт себя ладонью по лбу, чтобы только заткнуть фантазии и своё дурацкое эго. Ну и что ты?.. Чего же в тебе такого особенного, а?       — Вообще, я работал звуковым инженером в техническом отделе — но в какой-то момент все прознали, что я к тому же ещё и довольно неплохой программист, поэтому стали звать меня то туда, то сюда, в разные части офиса, чтобы я разбирался с чужими компьютерами: сканировал их на вирусы, программы всякие ставил… пусть это вообще не то, чем должен заниматься программист… а впрочем, без разницы, — Хосок машет рукой, не понимая, для чего же ему углубляться в детали. Эти дурацкие детали уже очень давней, не имеющей теперь смысла жизни. Но слова против воли срываются с языка. — Я же и твой компьютер смотрел пару раз… жаль, что ты меня не помнишь.       Хосок наконец-то встаёт к нему вполоборота, но только для того, чтобы понаблюдать за реакцией: Кихён всё ещё выглядит очень изумлённым и растерянным, но потом напрягает память, морща лоб по-забавному, и бросает на Хосока несколько быстрых взглядов, при этом очень неловких.       — Мне тоже, наверное, жаль… что я тебя не помню, — шепчет он, неожиданно покраснев. Хосок качает головой, уже собираясь сказать ему, что всё в порядке. Но тот внезапно добавляет: — Вернее, думаю, теперь я вспомнил тебя… — ещё один взгляд украдкой. — Да, точно, вспомнил… впрочем, я просто помню, что был такой человек, который всем помогал, но ничего конкретного о нём… просто не отложилось.       — Что ж, я всегда это понимал, — Хосок улыбается, опять через силу, как было почти всякий раз за последние полчаса. И в ту же секунду жмурится, надеясь умереть на месте, чтобы ему не было так стыдно с самого себя: — Но в лицо это услышать, как оказалось, всё-таки больно… я и не надеялся ни на что, но…       Хосок неосознанно, почти случайно на него смотрит, произнося эту фразу — и вдруг замечает, что у Кихёна глаза на мокром месте: его веки кажутся теперь влажными, а нижняя губа едва заметно дрожит. Кихён смотрит во все глаза на трёхэтажное белое здание, испорченное теперь безнадёжно, не похожее совсем на то, которое они оба когда-то любили по-своему и которое считали своим вторым домом; но память никак не обманешь — ведь именно здесь с ними случалось столько хорошего, а хотя и плохого тоже; в любом случае, это место для них обоих многое значило, даже, возможно, слишком.       — Ну а ты-то чего реветь собрался? — Хосок машинально трогает его за плечо и наклоняется — тут со дна его памяти встаёт что-то такое далёкое, можно было бы сказать, что привычка, но дело в том, что даже так Хосок никогда его не называл: — Кихён-щи?..       Если бы Хосок нашёл в себе силы тогда, пару лет назад, обратиться к Кихёну хоть как-нибудь, а не стесняться даже смотреть в его сторону — то они бы вряд ли встретились сейчас так тупо. Впрочем, разве Вселенная могла бы преподнести ему какой-то больший подарок, чем эта удивительная встреча? Такая удивительная, что до сих пор едва удаётся поверить в неё… подобным встречам следовало бы происходить лишь во снах…       — Я не из-за тебя реву, — сипит Кихён, неожиданно разозлившись — будто теперь они внезапно поменялись местами — впрочем, слёз своих скрывать он даже не пытается.       — Да знаю, что не из-за меня, — Хосок смеётся, почти искренне, сам не понимая, что на него вдруг нашло. — Ещё бы тебе из-за меня переживать…       Тут он внезапно, совершенно внезапно и для себя, и для Кихёна — обнимает его. Это больше теперь не про эго, не про фантазии, которые не стали реальностью, не про задавленную радость и невоплощённые желания — нет, всё это отходит на второй план. Хосок обнимает Кихёна, только потому, что тот чувствует то же самое, потому что сейчас они разделяют одни и те же чувства на двоих. Сожаление о прошлом, тоску, горечь неоправданных ожиданий; ещё они оба скучают, просто безумно — по себе прошлым, по тому, как раньше был устроен для них мир…       Вот уж кто бы мог подумать… Человек, которого Хосок всегда считал другим и абсолютно от него далёким — будто пришедшим с другого полюса Земли; тот, кто, как он думал, никогда не будет способен заметить его и уж тем более понять — сейчас, кажется, понимает его лучше, чем кто-либо другой на всём белом свете.       — Просто… мне вдруг стало так невыносимо горько… — Кихён шепчет ему в плечо, кажется поражаясь этой странной и неожиданной связи, возникшей между ними, но не пытается отрицать её. — И я столько думал… о том, как раньше всё было понятнее, проще… приятнее, веселее… просто… да я как будто оказался в какой-то параллельной вселенной и жил в ней, месяц за месяцем, и я чувствовал себя таким потерянным… почти всё время… что я делаю и для кого… зачем я всё это делаю?.. Я не понимаю… если всё обернулось хорошо для меня, если мне все говорят, что я добился успеха — почему мне самому так плохо?.. Что со мной не так?       «Это ему здесь было нужно выговориться, а вовсе не мне» — с улыбкой думает Хосок, поглаживая Кихёна между лопаток, и старается унять его дрожь. Он неосознанно касается его щеки своей, чувствует запах кожи и парфюма — аромат такой же, как два года назад, будто бы ничего не изменилось — Хосок млеет, на момент забывает, где он и как сюда попал. Незаметно возвращается на место сонливость, его сознание заволакивает мягкой, тёплой пеленой, и определение «так уж вышло» ко всем событиям меняется на: «так должно быть».       Но уже очень скоро закат подойдёт к концу. Ещё чуть-чуть, и мерцающее небо над городом станет совсем-совсем тёмным. Это значит, время фантазий на сегодня закончится, и тогда…       — … а теперь ты… знаешь, я потерял всех, кто был мне дорог… — он всё продолжает слушать Кихёна краем уха, и ему болезненно давит сердце: он понимал это, всегда понимал, на каждом эфире — улавливал эту боль, затаённую в тёплых интонациях Кихёна и отчаянный вой об одиночестве, спрятанный между красивых слов; ведь он хорошо знал его, настолько хорошо, что ему с самого себя теперь стрёмно — таким вот искусным он был сталкером, что вечно ошивался где-то с Кихёном поблизости, а тот даже не запомнил его в лицо.       — Прости меня, — говорит Хосок просто, толком не зная, за что извиняется, а Кихён, впрочем, и не слышит его.       — Ты словно ниточка… что вдруг связала меня… с этим прошлым, — чем больше он говорит, тем сильнее давят его руки: а у Хосока ужасно болят рёбра, покрытые синяками, следами его позора — и он говорит себе потерпеть. — Да, я толком не помню тебя… но я помню, как мне всегда было хорошо… среди людей, таких же, как ты, и как я чувствовал себя на своём месте, как мне всегда было легко и комфортно… как нравилось чувствовать себя настоящим… — он вдруг смеётся сквозь фразы, старается спрятать лицо: — Да я не знаю уже, что несу… просто мне так одиноко… ты знаешь, всё это время мне было так одиноко… они все слышат меня, каждый вечер они меня слышат — а я сам уже не знаю, мой ли это голос или чей-то чужой…       Хосок вспоминает про то, что в наушнике до сих пор играет музыка — у Кихёна, кстати, тоже: что за песня на этот раз, перестаёт быть важным; потому что все слова меркнут, растворяясь на фоне того, что говорит Кихён, опять и опять: слова льются из него неуправляемым потоком, местами очень невнятные и почти бессвязные слова, цепочки каких-то рассуждений, голые эмоции — всё то, что Кихён так долго держал в себе, о чём никому не мог рассказать… всё это так резко выливается на Хосока.       И сметает его, отдаляя сознание от действительности.       — Знаешь, — говорит он тихо, но таким серьёзным тоном, что Кихён замолкает, подняв заплаканные глаза. — Я ведь в то время был очень сильно влюблён в тебя.       Хосок вздыхает, желая просто всё это отпустить. Сейчас, пока ещё можно, пока не стало совсем холодно и темно.       — Я был влюблён в тебя той глупой детской влюблённостью... которая даже не давала мне с тобой заговорить. Я просто смотрел на тебя, на то, с какой страстью ты работаешь, и восхищался всем, что вижу, всем, что знаю о тебе... это было моей главной тайной тех лет. Эта тайна... наверное, она и до сих пор живёт в каком-то уголке моего сердца. Потому что сейчас оно бьётся ужасно быстро, и игнорировать это я просто не могу.       Кихён цепенеет: уже не растерянно, а шокировано — его губы в изумлении приоткрываются, и Хосоку очень хочется поцеловать эти влажные красноватые губы, даже сильнее, чем хотелось тогда, в прошлом: если бы ему выпал такой шанс два года назад, он бы поцеловал — но сейчас Хосок резко отталкивает от себя Кихёна и мечтает, чтобы на землю поскорее опустился мрак. Потому что, даже если фантазия воплощается, это — всего лишь фантазия. Тем более, Хосок не уверен, что достоин даже её.       — К сожалению, моя жизнь… она сложилась не очень хорошо после того, как я перестал тебя видеть. В смысле, не то что бы это было как-то связано... а хотя, может и было, — шепчет он, снова чувствуя себя зависшим в каком-то полубреду, и всё тело его целиком опалено жаром. — Мне жаль, что я так и не заговорил с тобой тогда. Не сказал хотя бы, как ты меня вдохновляешь и радуешь... даже просто тем, что ты есть, что приходишь каждый день в офис и всем улыбаешься своей солнечной улыбкой. Ведь может быть… — Хосок касается своих бедных ноющих рёбер, чувствуя всю живущую в них боль, — …тогда всё было бы совсем по-другому?..       Он думает: почему же они встретились, вот так внезапно, через два года — для чего?.. Стояли в самых тёплых, самых нежных объятиях, которые знали на протяжении лет, доверяя друг другу свои самые сокровенные тайны, которые больше ни с кем в этом мире не могли разделить... будто старые друзья, которыми никогда не были. Будто близкие люди, разлученные не столько временем, сколько пространством...       Кихён всё ещё таранит его этим бледным шокированным взглядом — Хосок ведь знал, что он так отреагирует: а как же ещё ему было реагировать?.. Ему хочется уйти. На душе становится так горько и мерзко, так невыносимо от осознания собственной несостоятельности, от мыслей обо всем том, что он потерял — и всё же он продолжает стоять напротив и продолжает смотреть на Кихёна, ожидая какого-нибудь слова от него, наверное, подтверждения, что он может побыть ещё немного в этой проклятой фантазии, как бы тяжело ни было её потом покидать.       Но Кихён говорит что-то абсолютно левое, чего сонный, измученный мозг Хосока вообще никак не способен воспринять — и он даже не понимает, к чему это, кажется, он потерял всякую нить разговора. Кихён опускает голову и бормочет:       — Я, кажется, уже совсем не такой человек, каким ты мог видеть меня… уж не знаю, как ты изменился, но вот я изменился очень сильно, и неважно, как там в итоге сложилась моя жизнь… может быть, раньше я бы обрадовался…       — Чего? — Хосок даже наклоняется и заглядывает ему в лицо, пытаясь разгадать, к чему это сейчас.       — … я бы правда очень обрадовался, если бы кто-то сказал, что влюблён в меня, путь даже и по-детски — поясняет Кихён с улыбкой. Он действительно улыбается, и теперь уже очередь Хосока испытывать шок. — На самом деле, зря ты мне тогда не признался. По крайней мере, мог хоть познакомиться подойти...       — Я много чего мог сделать или не сделать, только какая теперь-то уже разница?.. — Хосок вздыхает, на секунду решив, что ему всё равно.       — А почему же ты вдруг говоришь мне обо всём этом сейчас?       Хосок вздыхает. Почему… Он смотрит усталым, затуманенным взглядом на почти уже тёмное небо, затем достаёт из кармана телефон и бросает взгляд на часы.       — Потому что… — тянет, прикрыв опухшие веки. — Потому что через пять минут фантазия рухнет. И тогда всё это просто исчезнет, наверное. Всё всегда исчезает… Пока ещё было время, мне захотелось так просто это сказать.       — То есть, ты всё ещё думаешь, это сон?.. — приподнимает брови Кихён, соединив их над переносицей. Странно, что на него не произвели никакого впечатления слова о времени.       — Ну, я думаю, что после подобного сна я бы наконец выспался, — отвечает Хосок просто. — Как-то удивительно, что ты не снился мне никогда, хотя твой голос всегда меня успокаивал. Вполне может быть, что я сейчас умираю, и это — лучший сон в моей жизни, как бы мой предсмертный сон… — он цепляется за эту мысль, на момент она кажется ему самым разумным умозаключением за день. — Если задуматься, за эти сутки я мог замёрзнуть насмерть, а потом меня чуть не сбила машина… где гарантия, что этого не случилось?.. Может быть, я сейчас лежу на асфальте в луже крови, а твой образ явился ко мне, как фантом…       — Поверишь в реальность происходящего, если я тебя поцелую? — ответ Кихёна кажется немного неожиданным. Хотя, насколько Хосок знает его, такое более или менее в его духе.       — Если ты поцелуешь меня, тогда я, пожалуй, не смогу верить больше никогда и ни во что, — Хосок качает головой, потому что он устал от того, что Кихён всегда готов делать ради других что угодно.       — Ну тогда я не буду этого делать, — тот фыркает.       — Вот и не надо.       Хосок улыбается, измождёно и мечтательно. И тут он ловит себя на мысли, что в самом деле без понятия, сон это или нет. Внезапно ему начинает хотеться, чтобы это не было сном. Хотя он просто не представляет, что будет делать со всем этим: когда проснётся… с этим признанием Кихёну, и неважно, которому: из прошлого или же настоящего — а ещё со стыдом, который точно навалится на него, как только он вспомнит все ошибки, совершённые им до этого дня…       Нет-нет. Это сон. Это просто сон. Его очередное бредовое видение. Такое красивое, такое тёплое… вот бы оно не заканчивалось никогда.       — Так что же мне сделать? — Кихён всё ещё смотрит на него выжидающе.       — Выключи эфир, — произносит Хосок первое, что только ударяет в голову, и не сразу понимает, что это ему даст.       Он совершенно не ожидал этого: был уверен, что Кихён начнёт спорить — однако тот достаёт свой смартфон из кармана, нажимает что-то несколько раз — и музыка в наушнике глохнет. Тишина. Всё тут же заполняет абсолютная тишина… и Хосока будто окунают с головой в ледяную воду.       — Ты чего?.. — шепчет он, изумлённый.       — А чего? Напишу потом, что технические неполадки, мало ли… — Кихён пожимает плечами. — Это просто эфир. Ничего особенного. Обыкновенная интернет-трансляция. Другое дело, если с тобой вдруг что-то случится, да ещё и на моих глазах…       — Нет, я бы не назвал это обыкновенной трансляцией… — качает головой Хосок, искренне изумлённый тем, что небо в тот же миг не рухнуло и мир не разваливается на куски. — Вот уже больше года в одни и те же дни… в одно и то же время… никогда не было никаких неполадок… ты не слышал, как люди говорят, будто твои эфиры творят в городе магию?..       — Магию творят не эфиры, — Кихён качает головой. — Магию творю я сам. Я сам решаю, для кого её творить: для города или, скажем, только для тебя. У нас приблизительно две минуты… поэтому давай, загадывай желание, представь, что я волшебник. Так чего же ты хочешь?..       Хосок замирает с приоткрытым ртом и ловит последний отблеск солнечного света на горизонте. Ещё совсем чуть-чуть и, может быть, всё в самом деле исчезнет...       — Дай угадаю... поспать?.. — Кихён не может удержаться от насмешки.       Хосок прикрывает глаза.       — И проснуться, — сейчас для него это гораздо важнее. — Проснуться так… чтобы ты был рядом.       Кихён кивает, и тут Хосок видит перед собой его яркую, солнечную улыбку — ту самую, по которой так сильно скучал.       А после весь город тонет во мраке, холодном и абсолютном — вся боль наконец испаряется, и с Хосоком вдруг случается магия, в которую он не верил и которой он никогда не ждал.

***

Любой человек ждёт, чтобы с ним приключилось чудо. И с некоторыми оно действительно приключается. Здесь главное проснуться И осознать, что ничего не исчезло. А затем не разочароваться, увидев, на что похожа твоя фантазия при ярком свете дня.

      Над городом виснет странное ощущение перемены: всё так же пылает на закате небо и всё те же звуки наполняют улицы, залитые оранжевым светом — но что-то становится иным в самой атмосфере, в тех чувствах, что рождаются одновременно в тысяче сердец; невозможно облечь в слова то, что можно ощутить лишь душою, но кажется, что город никуда не уходит и не становится фантазией — теперь это просто город, живущий своей обычной жизнью перед сном; и нет больше таинственного трепета воздухе, и нет чувства, что всё замерло — этот город не выпадает из мира, и вечер в нём не отделён от всей остальной жизни под завесой идеальной иллюзии, которая с наступлением ночи обязательно пропадёт.       «Я счастлив приветствовать всех слушателей, как всегда на нашем дорогом Dawn FM. Это Ю Кихён, который вовсе не такой уж идеальный, каким хотел бы казаться — но который старается изо всех сил, чтобы подарить любовь и надежду как можно большему числу людей».       Втянув в себя свежий вечерний воздух, Кихён улыбается: слова легко складываются в голове, срываются с языка, и для него самого, по крайней мере, они звучат гораздо живее и эмоциональнее, чем раньше. Они больше не похожи на заклинания или на строки из нерифмованных стихов; теперь это — разговор обычного человека с другими такими же людьми, целиком на равных: уже не монолог в пустоту, а сердечное, самое искреннее послание, которым Кихён хотел бы делиться с миром.       Даже если оно не такое красивое и складное, как было раньше… даже если от него больше не веет так сильно магией… Кихёну нравится, что теперь он может вести эфиры счастливым, и он надеется, что это счастье, бьющее из него фонтаном, кого-то заражает... И пускай отныне люди слушают его голос, не будучи завороженными, а улыбаясь. Кихёну куда сильнее нравится город, весь светящийся от улыбок жителей, чем погрязший в зачарованной дремоте.       «Что ж, снова пошёл снег… одевайтесь теплее, чтобы не простудиться, заваривайте чай покрепче и, разумеется, оставайтесь со мной, чтобы получить заряд положительных и согревающих эмоций. Вы, как и раньше, можете писать мне на сайте сообщения: на что-то я отвечу в эфире, а всё, что не успею, обязательно прочту после. Каждый из вас важен, каждый заслуживает быть понятым и услышанным… спасибо вам, что продолжаете оставаться со мной».       «Я изменился? Я стал другим?..» — такие мысли без конца осаждают его голову. Задумываясь, он понимает, что это не так. Просто он наконец стал единым целым: тот он, который был раньше, и «тот Ю Кихён с Dawn FM» — они соединились и образовали его настоящего — такого, каким он хочет быть, того, кем он себя ощущает. Его голос и тело, мысли и чувства — всё наконец пребывает в гармонии. Конечно, остаются сомнения и противоречия, неуверенность и страхи, но всё-таки...       Да, он занимается своим любимым делом с радостью. Давно ему не приносили столько удовольствия эфиры, хотя, казалось бы, что изменилось?.. Всё в то же время всё те же люди слушают его... может быть, их даже меньше стало. Но Кихёну не так уж важно, нравится ли он таким всем, когда он настоящий — или нет. Он готов дарить искренние чувства тем, кто готов понять и принять его искренность. А остальные пусть ищут их у кого-то ещё.       Поставив плейлист проигрываться, Кихён снимает наушники и кладёт их на стол. Затем он вздыхает от лёгкой усталости, но плетётся не на балкон, как когда-то раньше, чтобы таращиться на мерцающую пустоту — а на другой конец комнаты, где с дивана опять доносится сопение, настолько громкое, что Кихён боится, как бы его не было слышно при записи.       Кихён подходит к спящему Хосоку и никак не может сдержать улыбки. Тот лежит, как обычно, завернувшись в одеяло и крепко обняв подушку — так тепло становится под сердцем от вида этой умиротворяющей картины... Не отдавая себе отчёта, Кихён тянется рукой, чтобы коснуться его волос, подумав, что наверное они очень мягкие. Но резко останавливает себя где-то на полпути, чувствует, что краснеет — и одёргивает ладонь.       — Э-эй, вставай-ка давай, — вместо этого несколько раз пихает Хосока в бок, а потом ещё и трясёт его для верности. — Тебе же на работу скоро.       Хосок жмурится во сне, бормочет что-то, как ребёнок, кое-как продирает глаза и секунд десять разглядывает Кихёна в полнейшем изумлении, хотя это изумление, конечно, ни капли не сравнится с тем, что было в самый первый раз, когда Кихён притащил Хосока к себе домой в день их знакомства; наверное, когда-нибудь он привыкнет вот так просыпаться и осознавать, что его жизнь — это не последний бред шизофреника, но Кихён, впрочем, пока ещё не уверен, что должен позволить ему привыкать.       — Слушай, ты вот уже месяц таскаешься ко мне домой, разваливаешься тут и дрыхнешь: как же я, спрашивается, должен к этому относиться? — пока Хосок усиленно трёт глаза, Кихён обрушивается на него с потоком негодования, не слишком правдивого: он соврёт, если скажет, что присутствие Хосока его не радует — но так бесит, что тот приходит каждый день просто чтобы поспать!       — Ну-у, — стонет тот, пытаясь накрыть голову подушкой. — Пощади-и же меня… моя квартира так далеко от работы, а твоя так бли-и-зко… мне лень тащиться до неё, здесь удобнее.       Кихён не выдерживает и бьёт его под рёбра коленом — пока тот болезненно морщится, рывком отбирает у него подушку, чтобы швырнуть её в другой конец дивана. Бесит… Чёрт, как же бесит. Кихён уже весь трясётся, готовый рвать и метать. Это правда, что выспавшийся Хосок ведёт себя, по сравнению с Хосоком невыспавшимся, адекватнее раз так в десять, и он даже не похож на чудика, вообще никак — но зато у бодрого Хосока появляется эта склонность издеваться и будто бы нарочно бесить…       — Ладно, — Хосок смеётся, бросив всякое сопротивление, а затем с максимально невинной улыбкой шепчет: — Ты же знаешь, что это неправда... Всё дело в тебе.       Кихён чувствует, что краснеет, благо хоть этого не видно — иначе бы он умер от стыда; да ему, как оказалось, покраснеть вообще ничего не стоит, а ведь он думал, что привык к комплиментам — но куда там! Когда Хосок смотрит вот так на него (и даже если толком не видит, потому что свет выключен, и комната заполнена полумраком), когда делает голос таким мягким и вкрадчивым — ничего не удаётся поделать; Кихён абсолютно не привык к такой близости, к такой искренности, хочется просто закрыть ладонями пылающие щёки.       — Всё жду, пока ты меня не выгонишь, — в отблесках лунного света видно, как Хосок улыбается, нежно и сонно, а волосы на его голове напоминают вихрь. — Спасибо, что не сделал этого до сих пор.       — Ты… — Кихён тупит глаза, всё-таки вынужденный признать, что млеет, и ему было бы приятно и дальше так нежиться в тепле этих слов, наплевав на всякую неловкость.       — Как эфир?.. — спрашивает Хосок уже бодрее и громче, принимая вертикальное положение и неосознанно беся Кихёна тем, что он опять не слушал; временами он слушает, но Кихёну хотелось бы, чтобы это было каждый день и желательно до конца, а то, глядя на Хосока, который постоянно при нём вырубается, создаётся чувство, что его голос нагоняет лишь скуку и желание спать. Хотя мозгами Кихён понимает, что дело не в этом.       — Как обычно, всё нормально.       Проклятый Хосок. Кихён обещал ему магию, а в итоге остался очарованным сам. Очарованным настолько, что сам себе по-прежнему не может поверить. Неужели он правда когда-то мог не замечать такого человека рядом с собой? Игнорировать то, что совсем рядом был кто-то настолько необыкновенный?       Это правда, что Хосок большую часть того времени, что находится у него дома — спит. Он часто говорит, улыбаясь: «ты единственный, кто меня успокаивает, единственный, кто может забирать все мои кошмары». Ему здесь комфортно и легко, будто он всю жизнь с ним прожил, и Кихёну, как ни странно — тоже. Присутствие кого-то в квартире не напрягает, нет, а расслабляет и радует: даже когда всё, что он слышит от Хосока — это сонное сопение, Кихён уже чувствует себя более нужным в этом мире и гораздо менее одиноким. Укрывает его одеялом, шепчет на ухо что-нибудь успокаивающее, если чувствует, что тому может сниться кошмар. Хосок на самом деле всегда успокаивается.       А в те часы, когда Хосок не спит, он превращается в самого интересного человека, которого Кихён вообще встречал: у него большой опыт в жизни, он в разных местах был, делал самую разную работу, многое повидал — и давно уже такого не было, чтобы Кихён не говорил сам, а слушал кого-то и причём с таким интересом, что просто забывал обо всём остальном на целые часы. Кроме того, у Хосока руки растут из крайне хорошего места, да и вообще его профессиональные навыки пришлись Кихёну очень кстати: как звукотехник, Хосок тщательно настроил для него всю аппаратуру в импровизированной студии, дал советы по покупке новой, да к тому же ещё и сайт отладил каким-то магическим образом, так что всё стало работать лучше в разы.       Иногда он пил с Кихёном чай: по утрам, когда тащил свою тушку с работы и был всё ещё слишком взвинчен, чтобы ложиться спать. Необходимости уснуть до восхода солнца у него больше не было: хоть при самом ярком свете дня, Кихён всегда мог сделать так, чтобы Хосок отправился в царство морфея; и тот всегда говорил, что это его суперсила — а Кихён начинал считать себя слишком скучным; потом они выяснили, что это всё-таки болезнь, и Хосок начал пить лекарства, приписанные врачом: он изо всех сил старался справляться с собой, побеждать своё тело и мозг, отвыкшие вести здоровую жизнь, отвыкшие чувствовать себя здоровыми; и всё равно он ходил на эту тупую ночную работу, потому что был слишком упрям.       Когда они сидели и пили чай, Хосок искренне улыбался, он говорил, что чувствует себя довольно-таки счастливым, по крайней мере куда счастливее, чем месяц назад; и Кихён тоже чувствовал себя очень счастливым благодаря его присутствию, только стеснялся об этом сказать.       Он влюбился, влюбился просто без памяти, толком не заметив, когда это случилось и как. Это можно понять, просто послушав его эфир: только идиот бы не разгадал, почему он вечно такой счастливый и восторженный, с чего весь этот дурацкий повеселевший тон.       — Включи свет, — вдруг говорит Хосок, вытягивая ноги. — Хочу посмотреть на тебя.       Всё стало как-то совсем иначе в жизни Кихёна, кроме этой его привычки вести эфиры в темноте: и если поначалу он сохранял полумрак в квартире, чтобы не мешать неспокойному сну чувствительного Хосока, то теперь всё чаще использует его, чтобы скрывать пунцовость собственных щёк.       — Зачем тебе на меня смотреть?.. — он хмурится, злится специально, чтобы скрывать смущение и в голосе.       — Потому что ты очень красивый, — отвечает Хосок, добивая этим Кихёна окончательно.       Проблема (или как раз-таки не проблема?) в том, что чувства Кихёна вроде бы как должны быть взаимны. Но за весь этот месяц Хосок ни разу даже не заикнулся о признании, которое сделал перед ним в тот знаменательный вечер, и Кихён подумал, что тот забыл о нём, или может... дело всё-таки в том, что он изменился?.. Может, таким, как сейчас, он Хосоку уже не нравится?.. Кихён много думает об этом, но спрашивать напрямую боится. Он пока так и не нашёл в себе смелости о чём-либо спрашивать у него.       В любом случае, Кихёну ничего больше не остаётся, кроме как отойти и включить наконец свет. Хосок на секунду морщится, но затем, когда глаза привыкают, действительно смотрит прямо на него — и ему явно не чудится в чужом взгляде нечто большее, чем простое добродушие. Хосок скользит взглядом своих внимательных сияющих глаз прямо как в первую... точнее, не первую вообще, но первую лицом к лицу встречу, по нему от ног до макушки — и Кихёна это точно так же, как тогда, смущает.       — Чего?.. — хмурится он.       — Я всё ещё не верю, что ты настоящий, — тянет тот, качая головой. — Ищу какой-нибудь подвох. Слишком уж идеальный, чтобы быть правдой… это точно обман моего сознания… а-ах… какой же длинный сон… — он запрокидывает голову и начинает усиленно тереть глаза. — Когда я очнусь от него, то непременно высплюсь, да вот только, кто бы мог подумать, едва ли обрадуюсь…       — Хватит флиртовать со мной, — Кихён решет идти в наступление и возвращается обратно к дивану. Может быть зря, потому что вблизи увлечённый взгляд Хосока плавит его ещё сильнее: сердце сходит с ума и внутри всё горит.       — Я не флиртую, — произносит Хосок, всё так же простодушно, наверняка замечая его реакцию, и всё шире, всё довольнее улыбается. — Я просто отрабатываю за всё то, чего когда-то в прошлом не сделал... я же должен тебе очень много комплиментов, да? За все те моменты, когда хотел сказать их, но промолчал.       — Хах, это для тебя что — словно долг вернуть? — Кихён немного теряется, не зная, как ему реагировать. — А когда ты свою квоту выполнишь, то бросишь меня?       Кихён невольно и неосознанно — как у него это часто бывает — высказал вслух самый главный свой страх. Он просто не в состоянии описать, сколько же всего одно только появление Хосока изменило в его жизни. Он даже не может этого понять... всего лишь один человек. Всего лишь его присутствие, его рассказы, его советы, улыбки и внезапные комплименты, случайные и нарочные касания — если всё это вдруг пропадёт, что Кихён будет делать?.. Ведь он наконец-то почувствовал себя настоящим, живым... и он не хочет, чтобы всё стало, как раньше, не хочет быть больше один.       Пронаблюдав за его встревоженной реакцией, Хосок бросает свой игривый тон и становится вдруг очень серьёзным. Прямо как... тогда. Кихён сглатывает.       — Знаешь, я всё ждал, пока ты поднимешь эту тему... — бормочет Хосок, пытаясь заглянуть ему глаза, хотя Кихён их старательно прячет. — Но ты так и не поднял.       — Тему?.. — конечно, Кихён понимает, о чём речь, но не очень понимает, что же от него сейчас требуется. Что он должен сказать?..       — Я ведь уже признался, что влюблён в тебя. Но видимо, мне стоит повторить это ещё раз?       — Я... — Кихёну кажется, его взволнованное сердце скоро пробьёт рёбра насквозь уже к чёртовой матери. Если бы он вёл прямо сейчас эфир, этот стук услышал бы весь город — и все узнали бы, насколько он безнадёжен. Кихён уверен, Хосок тоже слышит и всё понимает, это будоражит ещё сильнее. — Но ведь ты сказал... что был влюблён в меня. А это было уже давно, и я был совсем другим человеком…       — А как по мне, ты не капельки не изменился, — Хосок хмурится, явно успокаивая его, но после смягчается и бормочет: — Разумеется, я не стану утверждать, что раньше знал тебя близко… но теперь, чем больше мы общаемся, тем больше я вижу, что ты именно такой, каким я ожидал тебя увидеть. Признаюсь, я вру, и ты всё-таки не идеальный… как минимум, ты больно бьёшь меня по рёбрам ни за что и всё такое… — Хосок смеётся, а Кихёна захлёстывает эмоциями всё сильнее, и он даже не может сказать уже, какими. — Но у меня никогда и не было каких-то завышенных ожиданий по поводу любви или отношений. Поэтому я не разочаруюсь, можешь об этом не волноваться. Ты всё ещё удивительный по многим причинам, и я действительно счастлив, что могу быть рядом с тобой.       — Я… — Кихён понимает, что он не выдержит, если будет дальше слушать это, он теряется, не зная, как должен отвечать: его переполняет благодарность, он хочет сказать Хосоку многое, но... сначала надо быть уверенным, что он всё понял правильно. — Что в итоге ты пытаешься этим сказать?       — Раньше я просто испытывал к тебе поверхностную симпатию... — наконец, их взгляды встречаются. — А теперь, кажется, ты действительно нравишься мне.       Кихён замирает. Сейчас всё... такое настоящее. Это краше любой фантазии, слаще самого глубокого сна. Такие чувства он бы не придумал, никогда бы не смог сымитировать или изобразить. Нет, они рождаются сами по себе, приходят из неоткуда — и захватывают с головой. Должно быть, это те чувства, которых так жаждет неспящий город. Но никакие радиоэфиры, ничьи отдалённые слова, даже самые тёплые, не смогут их подарить. Каждый человек... так или иначе, дожидается своего момента. А уж нашёл ли он своё счастье сам или же то явилось ему с помощью магии — не так важно...       — Хосок... — Кихён хочет сказать так много, что в конце концов у него не остаётся слов.       — Иди сюда, — тот просто манит его к себе, и Кихён медлит секунду, но затем всё-таки забирается к нему на диван, неловко примостившись рядом.       Хосок сразу садится к нему вполоборота и притягивает к себе в мягкие объятия: Кихён расслабляется, едва почувствовав тепло его рук, ощутив на щеке дыхание — в самом деле, рядом с ним так тепло и комфортно... и если Хосок отпустит его сейчас, он, кажется замёрзнет в своей толстовке — хотя минуту назад ему было даже немного душно в ней... А через секунду Кихён уже практически изнемогает, когда, не дав опомниться, руки Хосока медленно скользят с его плеч на спину, а затем на пояс — и тянут ещё ближе к себе. Кихён поддаётся. Жар палит его изнутри, и в сердце, и внизу живота, повсюду — Кихёну горячо, но он хочет, чтобы было ещё горячее. Чтобы вытравить из-под рёбер остатки пронизывающего чувства холода, раз и навсегда.       В какой-то момент Хосок чуть отстраняется, но только для того, чтобы заглянуть ему в глаза, задать вопрос и получить немое разрешение — после этого он смотрит вниз, на его губы, снова так медленно: каждое его движение безумно неспешно, может быть, потому что он всё-таки ещё проснулся не до конца. Всё такое неторопливое, сонное, ленивое — и Кихёна тоже это поглощает, он забывает про время тонет в мягкости одеяла и чужих рук. Потом прикрывает глаза, больше от робости, чуть придвигается вперёд — подавшись навстречу, Хосок прикасается к его губам своими сначала слегка, по-прежнему растягивая момент, пытаясь распробовать эти ощущения — а через какое-то безумно долгое время незаметно перемещает руку на плечо Кихёна и наконец углубляет поцелуй, погрузив их обоих в центр эмоционального всплеска.       Тогда Кихён, будто преодолев какой-то глубокий транс, целует его в ответ, конечно же безумно стесняясь своей неловкости — но Хосок не выдерживает и вдруг улыбается прямо ему в губы, снова немного отстраняясь, и Кихён не может не улыбнуться тоже. Он вспоминает, как сильно хотел коснуться волос Хосока, и без раздумий делает это, пока тот не отстранился совсем — зарывается в них пальцами, и те действительно... очень мягкие. Кихёну нужно больше: слишком много тепла, чтобы заполнить пустоту внутри, и он не знает, сколько они так сидят в итоге, наслаждаясь друг другом, иногда переглядываясь, а иногда снова жмурясь, не прекращая случайные и нарочные касания, продолжая изучать свою новую реальность, всё глубже и отчаяннее погружаясь в неё.       Когда Кихён отстраняется совсем, подумав вдруг, что он кажется забыл нечто важное... Хосок выглядит несколько удивлённым. Но в его глазах плещется такое неподдельное счастье, и он с такой непринуждённостью улыбается, что Кихён мгновенно забывает обо всём опять. Он по-прежнему чувствует себя смущённым, особенно теперь, когда они снова смотрят друг другу в глаза, когда держатся за руки — но в его душе слишком тепло, чтобы думать об этом.       — Я тоже тебе нравлюсь, ведь да? — внезапно шепчет Хосок, наклонив набок голову. Всё ещё жутко растрёпанные, теперь даже ещё сильнее, волосы — спадают ему на лицо.       Обескураженный, Кихён магическим образом вспоминает, о чём он забыл. И дёргается, жутко коря себя за такую оплошность. Трансляция идёт всё это время... а вдруг плейлист остановился?.. Чёрт!       — Мне… мне надо вести эфир, — Кихён вскакивает, рванувшись к столу, но Хосок ловит его прежде, чем тот успевает соскочить на пол — тянет назад за пояс и шепчет на ухо, опаляя шею дыханием:       — Ну-у, ответь сначала, — с лёгкой обидой, но требовательно. Едва ли удастся вырваться из его крепких рук. — Ответь на вопрос, и я тебя отпущу.       Кихён оказывается в крайне непростом положении. Каждая секунда может быть на счету... ответить или же ударить его по рёбрам? Кихён злится на такие мысли сам на себя. Но чтобы ответить, ему надо собраться с мыслями... нет у него времени собираться с мыслями, просто нет!       — Нравишься, — выпаливает он, не оборачиваясь. И не прекращает сопротивление. — Нравишься, нравишься, нравишься — а теперь пусти-и-и!       Видимо подумав секунду над тем, чтобы попросить сказать это прямо в лицо, Хосок всё же решает его не мучить и разжимает руки — Кихён чуть не летит носом в пол, запутавшись в одеяле. «Упс» — тот освобождает его из плена, сдавленно хихикнув. Кихён наконец вскакивает и несётся к ноутбуку, спотыкаясь.       Плейлист, к счастью, всё ещё играет. И всё равно слушатели могут так скоро подумать, что у него есть какие-то более важные дела, чем быть с ними... нет, всё, решено! Время эфира — это только время эфира, в первый и последний раз он обжимается с Хосоком, пока должен вести трансляцию... или может совмещать?.. — Кихён снова готов дать себе по лбу за все эти мысли. У него работа, обязательства...       Но Кихён не может сосредоточиться. Надо бы включить микрофон и сказать хоть что-нибудь — но из головы куда-то просочились все слова... тело всё ещё дрожит, губы остаются влажными, в душе разгораются искры. Это невозможно... Это. Просто. Невозможно. Хосок невозможный. Кихён не знает, привыкнет ли он к этому и должен ли позволить себе привыкать.       — Ну так что?.. — раздаются шаги сзади. — Ты уже готов разбить сердца тысячам людей ради одного только меня?       — Вали уже на свою работу! — Кихён шипит и всё-таки оборачивается — Т-ты…       — Но я ведь могу вернуться, верно?.. — Хосок замирает в дверном проёме, уже в свитере, который он быстро натянул на майку. Слава богу, он зачем-то спал в джинсах... Иначе бы ещё долго одевался... к тому же, Кихёну явно было бы куда более неловко, будь тот без них.       Как бы то ни было, он ничего не отвечает. Пытается безуспешно выдумать что-нибудь адекватное для эфира, надевает наушники, тянется рукой к кнопке включения микрофона, но... сдаётся. Впрочем, лишь для того, чтобы заорать в коридор:       — В любом случае я не стану встречаться с человеком, который ночью непонятно где шатается, а днём две трети времени тратит на сон!       В коридоре что-то, вроде бы, падает, и Хосок возвращается назад в дверной проём. Кихён не смотрит на него, но всё же убирает от уха один наушник. Почему-то ведёт себя так, словно дуется — хотя на что ему дуться?.. Он чувствует себя самым счастливым... может быть, вполне возможно, самым счастливым в этом городе человеком... пусть даже только на час, до конца эфира — без разницы... он не должен упускать этот момент.       — Я дотерплю до ещё одной зарплаты и после найду себе нормальную работу, дневную, обещаю, — слышит он, как Хосок говорит ему в затылок, довольно серьёзно. — Знаешь, в какой-то момент я потерял веру в себя... но помогая тебе со всей этой аппаратурой, подумал... я ведь всё ещё хороший специалист. Никто у меня этого не отнимет.       — Вот найдёшь, тогда и поговорим, — фыркает Кихён и не удерживается от подкола: — Ну а пока же я продолжу признаваться в любви тысячам людей, среди которых тебя нет.       — Да делай что хочешь, — бросает Хосок и отворачивается. Но без тени обиды, а с очередной игривой ухмылкой.       «...я уже понял, что ты от меня без ума» — кажется, готов он добавить. Кихён закусывает губу и снова смотрит на микрофон. Надо подождать ещё немного. Пускай уже эта песня доиграет, а пока...       — Хосок! — Кихён всё же собирается с силами и оборачивается в сторону коридора вместе со стулом. Тот, уже в куртке оттуда внимательно сморит на него. — Спасибо тебе... за то, что узнал меня и смог принять.       — Я… — и кажется, что пришло его время смущаться. Впрочем, он находится с ответом довольно просто: — Уверен, нам ещё предстоит ещё многое узнать друг о друге.       Так всё и есть. И им обоим это кажется прекрасным.       «Ну что... как вы себя чувствуете, друзья?.. Простите за некоторую паузу, но я надеюсь, что вы смогли насладиться музыкой, которую я поставил. И... на самом деле я хочу прямо сейчас сказать вам одну вещь, так что слушайте внимательно».       Кихён едва ли не физически ощущает в груди небывалую лёгкость, потому что душа его до краёв наполняется вдохновением. Слова льются свободным потоком, сами по себе — а сам он в это же время думает, пытается осознать, что же в нём изменилось — и улыбка появляется на лице при мысли о том, что теперь он не только одним своим голосом может кого-то осчастливить, кому-то помочь.       Кихён всё ещё отдаёт тепло людям — но теперь уже не отрывает от себя последнее, оставаясь ни с чем. Хосок заряжает его искрами, которые он затем свободно рассеивает в ночь. Сейчас он наполнен и может делиться эмоциями с другими, не чувствуя никакого опустошения.       «Я знаю, вы можете чувствовать себя одинокими... и думать, что никто не заинтересован в вас, что вы никому не нужны... но, честно говоря, правда в том, что мы не знаем о себе и о людях вокруг многого. Я хочу сказать... вы никогда не знаете, кто и где может восхищаться вами. Может быть, вы чувствуете себя ничтожеством, а кто-то... тот, кого вы, может быть, даже не знаете — в это же время вдохновляется тем, что вы делаете, а то и вовсе... влюблён в вас. Вы не можете этого знать. Поэтому... чаще смотрите по сторонам. Никогда не знаешь, как и каким образом... вы сможете встретить вашего человека».       Кихён задерживается на вздохе, зажмуривается и добавляет, не удержавшись:       «... потому что, увы, я не достанусь никому из вас».       Правда он не знает, что как раз в этот момент Хосок, остановившись на мгновение возле подъезда, вставляет в ухо беспроводной наушник. Изумление накрывает его с головой, однако потом он смеётся. И идёт на работу без всякого желания удавить там кого-нибудь или самому удавиться — идёт, думая обо всём, что пережил.       Город, на который он смотрит ясным взглядом и сознанием — по-настоящему красив. Не хуже, чем во сне и даже получше, чем в больной фантазии. Кругом снуют толпы людей, живущих своими жизнями... чего только не происходит здесь, с этими людьми! Что бы ещё ни произошло с Хосоком, он, наверное, уже ничему не станет удивляться.       Хосок прикладывает ладонь к наушнику, впервые за долгое время вернувшись мыслями к прошлому — но только чтобы сказать очередное «спасибо».       — Может быть, я действительно тогда умирал... и ты спас меня своей магией.       Мрак опускается на город, но ночь больше не приносит с собой пустоты.