as it happened to be

                                 Когда это случилось в первый раз, Мобу едва исполнилось пятнадцать. Узнай об этом хоть кто-нибудь, было бы плохо, очень плохо. И Моб это прекрасно понимал.       В тот день он застал Учителя в офисном кресле непривычно бледным и уставшим. Как выяснилось позже, уставшим он не был — Учитель был немного пьян.       Как произошло всё остальное, был ли тому виной алкоголь — и по сей день остаётся загадкой, но тогда Моб впервые ощутил на себе всю прелесть оральных ласк.       Щёки пылали, губы дрожали, колени гуляли из стороны в сторону — влажные губы Учителя, умело ласкающие член, буквальным образом сводили с ума…       Второй раз случился на следующий вечер, когда Учитель молча взял его за руку и, не утруждаясь объяснениями, повёл в свою квартиру. Моб не знал, чего ему ожидать, но член стоял всю дорогу, так и норовя продырявить брюки.       В этот раз он сам оказался на коленях. Минет по наитию вышел неумелым — сбивчивым и чересчур осторожным, но плеснувшее на пылающие щёки семя стало высшей из всех возможных наград.       Моб стыдливо утёр губы, не решаясь поднять глаза; на этом они распрощались и после не виделись пару дней.       Моб всё обдумывал и обдумывал произошедшее, в конце концов умозаключив, что поступает он не иначе как верно и правильно, ведь своего учителя он желал уже очень и очень давно. Тайком. Урывками постыдных мыслей. Грязными, рвущими в клочья все представления о приличном, грёзами во сне и наяву.       Моб — счастливчик, ведь так сложилось, что их не совсем адекватные желания оказались обоюдны.       Аратака слишком долго был один, а с Мобом и его переходным возрастом всё и без объяснений было предельно ясно.       В третий раз, когда пути к отступлению отрезаны, а идти на попятную уже слишком поздно, Моб оказывается прижатым к кровати. Его смазывают, осыпают рваными поцелуями по плечам, шее, макушке, щекам, ставят на колени.             — Сначала будет немного неприятно, но, думаю, мы с этим справимся, малыш… — сиплым шёпотом уверяет его Аратака.       Чужой член — такой твёрдый и обжигающе горячий — упирается в девственно узкое колечко мышц. Моб не может расслабиться, но в то же время очень хочет, чтобы это случилось.             — Учитель? — вполголоса бормочет он, — Со мной ведь ничего не будет?             — А что с тобой может быть?..             — Не знаю…       Моб и правда не знает, чего боится.             — Всё будет хорошо. Тебе понравится, вот увидишь. Постарайся не напрягаться.       Моб кивает. Выдыхает. Мышцы повинуются.       Он знает, чего хочет, он всецело верит и беспрекословно повинуется указаниям Учителя.       Первое проникновение затягивается надолго — Рейген поливает себя смазкой так, что уходит без малого два бутылька, но покуда это работает, он спокоен. И Моб спокоен.       Наконец, как только благословенная теснота обволакивает плоть, Учитель утробно рычит, тогда как напуганный Моб просто лежит на животе с широко распахнутыми глазами.       Их третий раз медленный, осторожный, тихий.       Моб сжимает зубы до скрежета, не пропуская ни звука. Он совсем ничего не знает о сексе. Он не может закрыть глаз, он не может расслабиться… Лоб сочится испариной, чёлка назойливо липнет к коже.       Ему не больно, разве что странно от происходящего — ощущения до неловкого схожи с привычным физиологическим процессом, отличным от чего-то приятного, но Моб не жалуется.       Он стойко терпит до конца.       Четвёртый раз происходит в офисе, снова спонтанно. В середине рабочего дня Рейген закрывает дверь на ключ, и где-то на задворках сознания у Моба зарождается понимание, а чуточку позже — принятие.       Рейген начинает с поцелуев.       Моб сначала пугливо отстраняется, ведь до этого они не целовались в губы. Он вообще ни с кем не целовался!             — Не бойся, Моб.       Рейген снова притягивает его к себе, придерживая двумя руками. Со второй попытки Моб расслабляется, приподнимается на цыпочках, пытаясь сократить ощутимую разницу в росте.       Его долго и сладко целуют, затем торопливо раздевают догола, когда сам Рейген лишь расстёгивает брюки, чуть приспуская их вместе с бельём.       На столе в мгновение ока оказывается смазка, презерватив и в скором времени сам Моб.       Времени на подготовку уходит меньше; движения Учителя становятся куда более точными, смелыми, выверенными.       Вскрытая упаковка летит в сторону, липкое резиновое колечко раскатывается по члену одним коротким движением, Моб сам покорно прогибается в пояснице, раздвигая ягодицы руками.             — Я… Вам... нравлюсь? — сдавленно мычит он, ощущая уже знакомую наполненность.       Аратака двигается сразу, входя во всю длину.       Мобу не больно и в этот раз. Он начинает сомневаться, что подобный акт вообще способен доставить дискомфорт.             — Очень, Моб…       Моб, вдохновлённый его ответом, податливо ёрзает, лихорадочно двигая бёдрами. Теперь он знает о сексе больше. Теперь, во второй раз, ему так кажется…       Чужое дыхание полуденным зноем оседает на бледной коже, чужие руки скользят по телу, прощупывая пальцами каждый сантиметр.       Рейген набирает темп, его дыхание тяжелеет. Моб закрывает глаза, отдаваясь ритму беспорядочных шлепков.       В горле пересыхает именно в тот момент, когда он понимает, что невольно стонет.       Ему… приятно?       Дыхание Учителя становится хриплым, покрывая руки от самых плеч россыпью колких мурашек.       Ему… приятно!       В этом не остаётся сомнений. В такие моменты мир перестаёт делиться на «правильно» — «неправильно», в такие моменты мир просто перестаёт существовать.       Глаза закатываются от удовольствия, сухость растрескивает губы. Комната, обращаясь в цветастый вихрь, поглощающий всех и вся на своём пути, теряет очертания.       Моб не успевает переключиться, зрение всё ещё плывёт, когда Учитель подхватывает его на руки, переворачивая лицом к себе. Моб сам охотно впивается в чужие губы, его более совершенно не заботит, что он не умеет целоваться.       Лицо у Учителя раскрасневшееся, кожа— липкая. Моб утыкается лбом в чужой лоб, даже сквозь завесу перемешавшихся тёмных со светлыми волос ощущая влажные капли.       В помещении и правда так жарко?..       Думать тяжело. Дышать тяжело. Охота закричать, надрывая глотку, но он не может — они не одни. Моб в бессилии до хруста запрокидывает голову назад.       Слёзы вот-вот хлынут от удовольствия.       Всё, на что он способен в этот самый момент — шелест пересохших губ — «да-да-да-да-да»…       Это… очень приятно!       Моб вскрикивает, дугой выгибаясь в чужих руках, Учитель двигается так быстро…       Хлопки усиливаются, нарастает шум в ушах, всё тело пробивает незримым ударом в двести вольт, в момент высвобождая наружу чистую, стопроцентную силу…       Мебель взмывает вверх, зависая под потолком; стенды, фотографии, вывески дрожат мелкой дрожью; чайные кружки на журнальном столике пускаются в дикий пляс; окно жалобно дребезжит…       Моб вскрикивает что есть мóчи, окропляя белёсыми подтёками белоснежную рубашку и фуксовый галстук — в эту самую секунду окна и стёкла с треском разлетаются в мелкую крошку, как по мановению зависающую в воздухе, а входную дверь вышибает, едва целиком не снося с петель.       Моб оседает в чужих руках. Аратака кончает следом — секунда в секунду с разносом офиса.                   — Сигэо! — откуда ни возьмись материализуется сгусток зелёной энергии, — Мелкий, чё у тебя тут стряслось?!       Когда это случается снова, Моб в свои пятнадцать знает, что кончится это не лучшим образом.              Ведь когда-нибудь             кто-нибудь                   непременно об                         этом узнает…