Холодный ветер

Избавившись от Валиде Султан столь изящно я испытала облегчение — никто не раздаёт пощёчины направо и налево, не смеет указывать мне, чего я могу или не могу делать… Но, честно признаться, я заскучала — испытав вкус авантюризма, я уже не могу отказаться. Это словно морфий или опий, от которых очень сложно отказаться. И теперь я думаю, во что бы ещё я могла бы затянуть свою дражайшую персону и о чём ещё я могла бы наверняка пожалеть спустя время. — Не нравится мне твой взгляд, девочка моя, — сказала мне Долунай, пока я поедала свой любимый виноград — Неужели ты действительно хочешь стать его женой? — Не так важно, чего хочу я. Важно то, что подарит мне дополнительную силу и безопасность. Это же важно и Ибрагиму, а потому мы сделаем друг другу такой взаимный подарок, — я разгладила складки на платье и поправила подвеску, думая, что ещё можно сегодня сделать — Нигяр выдали замуж и устроили в мой приют казначеем с неплохим жалованьем, мужа её, по дружбе, устроил на службу паша… Отправь послание Коркуту-эфенди — я загляну сегодня и посмотрю, как идут дела. Одеваясь, я думала — кому, как не мне, знать цену слову и то, какую порой силу оно имеет. Слова убивают и воскрешают, могут поднять армию и подавить восстание. Они могут стоить дорого, настолько, что и за всю жизнь можно не заработать. Но я так же понимала и ценность дел, действий, которые мы творим — они гораздо ценнее слов. Да, они могут быть не так сентиментальны, но более… показательны, как бы то ни было странно. — Они молятся за вас каждый день, госпожа, — говорил мне Коркут, что вместе с Нигяр сопровождали меня по территории приюта — Радуются, что теперь хоть кому-то есть дело до героев войны, вдов и сирот, которых раньше обижали содержанием и уважением. — Я далеко не самое лучшее творение Аллаха, эфенди и я это прекрасно понимаю. Да и за каждым грехи водятся, — я поправила одеяло мирно спящей маленькой девочки-сироты — Единственное, чего бы мне хотелось, так это того, чтобы за меня было кому помолиться после моей смерти. — Да будь ты проклята, Гюльбахар! — неожиданно раздалось на весь зал, служивший столовой — За что нашу Валиде обидела? — Найти этого разговорчивого, — приказала я стражнику, а потом посмотрела на Коркута, что был тут ответственным за «бумажную» работу — Молятся, говорите? Слышу я их молитвы, — тут ко мне подошёл тот же стражник и сообщил, что того человека нашли — Покажи мне его. Я увидела перед собой обычного мужчину в немного пыльной и порванной одежде. Не держи его на коленях передо мной стража, так я бы на него и не посмотрела, но раз так обстоятельства сложились, то придётся и поговорить. Хотя нет, это не самый обычный эфенди — на его лице застыла жуткая вечная улыбка (улыбка Глазго), про которую, мнится мне, лучше не спрашивать: — Как зовут, ага? — поначалу он не хотел отвечать, а потому я жестом приказала охране слегка встряхнуть этого эфенди — Так как твоё имя? — Хакан, — будто выплюнул он, но меня это только позабавило. — Такое благородное имя для столь легковерного человека, — я присела, решив смотреть аге в глаза — А представь, как бы Стамбул оплакивал шехзаде Мустафу, который чуть не погиб из-за недовольства Хафсы Султан мною. Ты бы тогда так же кричал в мою спину? — я взяла его за щетинистый подбородок, уже заставляя Хакана смотреть мне в глаза — Выбор тебе даю — идёшь ко мне на службу и доживаешь отведённый Аллахом срок безбедно… — Или? — в ожидании произнёс эфенди, хотя я уловила некоторые нотки страха в голосе. — Или ты отправляешься отсюда куда-угодно в ожидании хотя бы похвалы от своей дражайшей Валиде, — я поднялась в полный рост и посмотрела на агу — Я не собираюсь покупать тебя или что ты там успел придумать себе. Я лишь хочу, чтобы ты пораскинул мыслями — у тебя наверняка есть семья, которую надо кормить, одевать. На это всё деньги нужны. А, судя по тебе, они вашей семье очень нужны. Извини за прямоту, но ты, похоже, связался с опасными людьми. — Хорошо, госпожа. Простите меня за мои глупость и невежество. Благодарю вас за великодушие, — поклонившись, он коснулся лбом каменного пола и поцеловал подол моего платья. — Присматривать за ним день и ночь, — прошептала я на ухо одному из стражников и спешно покинула приют. — Что б ей весело жилось, — прорычала я, сидя в карете — Даже из Акшехира добралась своими щупальцами, каракатица. Ну, будь я на её месте, то поступала бы так же… Хотя, я бы на её месте не оказалась бы, а просто применила бы другой яд. Войдя во дворец, я, решив поддаться какому-то неведомому чувству, направилась в теперь уже пустующие покои Валиде. Мне так хотелось взглянуть на те стены, подушки на тахте, камин и прочие атрибуты мебели, что стали свидетелями моих унижений. Взглянуть на них и будто этим предметам доказать, что: «Вот она я! Смотрите, что я могу. Тот, кто унижает, рано или поздно будет унижен так, что никогда больше не поднимется». Может я и многое на себя беру, просто доказав свою правоту в деле о яде, но я почему-то горжусь собой. Не знаю, как описать это чувство… Пожалуй, что заносчивость, но мне нет до этого дела. — Что вы тут делаете? — спросила я у группы рабынь, что стояли у дверей в покои — Кто там сейчас? — Хюррем Султан и Махидевран Султан, — ответила мне одна из девушек, после чего я незамедлительно вошла. Пройдя в покои, я увидела двух женщин, которые, судя по взглядам, были готовы вцепиться друг другу в волосы, но сдерживали себя до последнего. Увидев меня, они прекратили спорить и поклонились. — Кто вам позволил быть тут? — я приблизилась к госпожам и стала смотреть каждой в лицо, ожидая, что хоть кто-то заговорит или выдаст себя выражением лица — Эти покои будут закрыты до тех пор, пока повелитель не выберет нового управляющего гаремом. Насколько мне известно, он ещё никого не выбрал. — Хюррем начала переносить сюда свои вещи, — объяснилась Махидевран, заставив меня обратить внимание на несколько сундуков, стоящих посреди комнаты. — Госпожа, но разве эти покои не должны принадлежать главной женщине в гареме, и… — Аллах Всемогущий, пошли мне терпения, — я потёрла глаза и глубоко вздохнула, продолжая сдерживать смех, а потом резко сменила милость на почти что гнев — Вы — фаворитки падишаха, подарившие ему наследников, а ведёте себя не лучше рабынь в гареме! Вы обе покинете эти покои немедленно. Новая же хозяйка войдёт сюда только по желанию повелителя. Если он примет решение в твою сторону, Хюррем, то я и слова не скажу. Как и в случае Махидевран. А до тех пор покои будут закрыты. Закончив с этими делами, которые даже и делами назвать нельзя, я ещё не знала, что мне предстоит «воспитательная» беседа с моей сестрой Хатидже. Да, я помню ту нежность и любовь, с которыми они относились друг другу, особенно после смерти мужа Хатидже — Искандера-паши — тогда Хафса просто глаз не сводила с дочери, что совсем недавно сняла траур. А о беседе я поняла тогда, когда увидела служанок сестры у своих дверей. — Здравствуй, Хатидже, — я вошла с улыбкой, но сестра продолжала смотреть на меня злобным волком, что не удивительно — Я думала, что ты мне уже высказала своё разочарование. Или ты не по этому поводу? — Я всё ещё не могу поверить в то, что произошло, Гюльбахар, — спокойно, без прежней ненависти, произнесла госпожа, жестом приглашая меня присесть — Когда я только всё узнала, то была очень зла на тебя и на Ибрагима-пашу. Ровно до тех пор, пока сама не увидела те пятна на руках матери… Сразу представила, что не сок грибов это, но кровь — твоя или же Мустафы. Стало так страшно, если бы яда добавили больше, чем было нужно Валиде. Как бы она тогда смотрела в глаза повелителю? Я этого просто не могу представить. Я ни разу не прервала сестру во время её исповеди. Мне было искренне жаль её. А как иначе можно говорить, смотря на это бледное лицо и опущенные в стыде глаза, пальцы, что нервно мнут ткань красивого голубого платья и слушая этот понемногу срывающийся голос. Своим повествованием она заставила меня уже простить её. Да и как я могла бы злиться на неё за её любовь к матери, которая, почти всегда и почти у всех, бывает слепа? — Хатидже, — я одной рукой взяла её за руку, а другой подняла её лицо за подбородок — Я не злюсь, правда. Не кори себя. — Прости меня, пожалуйста, — она резко обняла меня, чему я была очень сильно удивлена — Мне так стыдно. — Всё позади, — мне было непривычно с кем-либо обниматься, а потому я ограничилась лишь лёгкими поглаживаниями по спине — Если хочешь, то мы могли бы вместе поужинать в саду. Поболтать, как сёстры, — не смотря на то, что Хатидже мне годится в матери по возрасту. Как только растроганная сестра удалилась, как по велению Всевышнего, вышла моя верная Долунай, опираясь на трость. По её лицу было сложно понять, что она думает или собирается сказать — это значит, что что-то не самое лучшее: — Не томи уже, Долунай, — я поднялась с тахты и подошла к няне — Что-то сильно страшное? — Не кажется ли тебе, что сегодня день какой-то странный? — я рассмеялась от души, едва услышав её слова — Что смешного? — О, дорогая моя! — я даже немного зашлась в кашле после смеха — День к обеду не подошёл, а уже столько всего случилось — у другого бы человека на неделю хватило, — после рассказа о случае в приюте, старая хатун насторожилась, а я только с пониманием покачала головой — За тем агой будут присматривать, чтобы не доносил ничего и никому, кроме меня. Знаю, что рискованно, но когда я шла по прямой дорожке… — Не говори так — всегда идёшь напролом, умудряясь вертеться, аки уж на углях, — я снова рассмеялась, представляя несчастного змея. Остальной день я посвятила так любимому мной чтению, ведь из-за последних событий не получалось уделять этому делу достаточно времени. И вот теперь, наконец, мои ручки добрались до подарка Сулеймана — книги Макиавелли. На оригинальном языке. Я настолько увлеклась, что не заметила, как начала покусывать палец. Заметила только тогда, когда пошла кровь. — Замечательно, — проворчав, я взяла платок и перевязала палец — Юлия! Скажи, чтобы подали ужин в саду. И для Хатидже пусть приготовят её любимые блюда. Пусть я и сама предложила сестре поужинать вместе, но теперь я ощущаю это тяжёлым бременем, нежели приятной заботой от предвкушения встречи. — Риза. Принеси зелёное платье и помоги мне собраться, — я убрала книгу и распустила волосы, решив уложить их немного иначе, чем с утра. — Ваше любимое или которое расшитое? — решила уточнить девушка, что правильно, ведь у меня теперь есть несколько платьев различных оттенков зелёного. — Нет, принеси то тёмно-зелёное с вышивкой, — да, будь отец жив, то не похвалил бы меня за такое количество нарядов, да и ещё примерно в одном и том же цвете — И принеси браслет, который мне подарила Хатидже. Он не очень сюда подойдёт, но ей будет приятно. Риза помогла мне заплести волосы в красивую косу, пока я рассматривала себя в зеркале — вышивка в тон платья была малозаметной, но, когда двигаешься, её очень хорошо видно. Именно этим меня подкупила когда-то эта ткань. Украшений я, кроме того самого браслета, не надела — пусть и приходилось мне надевать несколько раз богато украшенные наряды и сияющие украшения, что я вполне могла носить согласно своему статусу, но мне это доставляло лишь минутные радости. — Госпожа? — обратилась Риза, когда я я уже собиралась выйти в сад — Можно у вас спросить? — в ответ я посмотрела на неё и в ожидании подняла бровь — Почему вы передумали уезжать? — Просто оказалось, что моя гордость для меня намного важнее, чем мои прихоти, — я расправила плечи и расправила складки на платье — Так и ты поступай, Риза. Никогда не позволяй себе проявить слабость или унизить себя — только тогда тебя будут уважать. Покинув свою обитель спокойствия, я ступила в море тревоги и постоянных склок. Я кожей чувствовала, что кто-то с кем-то ругается, кто-то собирается что-то утащить с кухни или ещё что-нибудь в таком духе. Но теперь этот дворец змей является моим домом, из которого меня вряд ли кто посмеет выгнать. — Ты грустна, Хатидже, хотя, мне кажется, раньше была веселее. Что-то случилось? — сказала я вместо приветствия сестре, которую только увидела. — Да ничего, что должно тебя тревожить, Гюльбахар. Сначала я на этом и успокоилась, решив начать разговор на отвлечённую тему — дети Хатидже, цветы, погода, еда, но я всё равно видела, что что-то терзает её: — И всё же… — протянула я, красноречиво смотря на сестру — Не в моём характере говорить о том, что мне могут доверить. Так что можешь высказаться. — Я овдовела. Ты это знаешь… Но я не отчаиваюсь найти своё счастье, — она лениво ковырялась в жареной птице, а потом и вовсе отодвинула от себя блюдо — Однако, похоже, я теперь должна искать счастье в своих детях. — Хатидже… Твоему старшему сыну двенадцать лет, а младшему всего четыре. У обоих тот возраст, когда они нуждаются в матери. Я думаю, что и отец им будет нужен — мальчишки должны получить мужское воспитание, а потому ты не должна закрываться в себе, — я протянула ей чашу с лукумом и бокал с вином — Ты ещё молода и прекрасна. Уверена, любой паша отдаст Аллаху душу за один твой взгляд, — я настолько давно так не льстила людям, что аж скулы сводит от такого количества сахара, но я продолжаю улыбаться. — Не любой… — на этом, я думала, что наш разговор на эту тему закончился, ведь этого мне хватило для умозаключений — Может ты меня и простила, будучи сестрой, но другие… Других я разочаровала. — Ты про Ибрагима-пашу? — всё же я права и, думаю, ей будет крайне неприятно узнать, что я собираюсь выйти за него, как только представится удобный момент сказать об этом брату — Ты ему симпатизируешь? — Да. С юности. Сегодня, поддавшись порыву, хотела извиниться и перед ним за всё сказанное, но в ответ получила лишь: «Жаль, что такая благородная госпожа не может спросить прежде, чем обвинить», — Хатидже стала с каким-то нездоровым энтузиазмом поедать лукум, да так, что пришлось его забрать обратно — Моя ошибка… — неожиданно она посмотрела на меня такими глазами, что даже мне, человеку с выдержкой, стало немного неловко — Гюльбахар, ты же смогла найти с пашой общий язык? Помоги мне, пожалуйста. — Хатидже… Да, я в хороших отношениях с визирем, но не настолько, чтобы я могла указывать ему, что делать. В конечном итоге, мы все — подданные султана Сулеймана и, как он прикажет, так и будет, — мне кажется, это был наиболее удачный способ увильнуть от возможных эмоций сестры — Да и мне как-то пришлось познакомиться лично с Хюсревом-пашой. В положительном ключе — добрый, вежливый, но с лидерскими качествами, как мне кажется. Произвёл хорошее впечатление при нашей единственной встрече. Я думаю, вам стоит познакомиться друг с другом. — Я подумаю над твоими словами, Гюльбахар. По её лицу было понятно, что её неприятно задели мои слова, но что не сделаешь ради достижения собственных целей… Да, как мужчина и как субъект политики, Ибрагим привлекательнее, нежели Хюсрев, являющийся лишь вторым визирем совета, но ведь это не самое важное для жизни, верно? Хм, смешно. Об этом говорю я — человек, который всё же ценит свои власть и влияние и который очень не прочь их преумножить. Просто я поняла, что даёт власть, но пока разум не оставил меня с пониманием того, что чем выше поднимаешься, тем больнее падать. — Хатидже неравнодушна к вам, а вы делаете предложение мне. Какая разница для вас, на какой из дочерей султана Селима жениться? — спросила я у визиря после того, как увидела его на балконе из своих покоев — Или же вы подразумеваете иные цели? Ибрагим… — Хатидже неравнодушна к вам, а вы делаете предложение мне. Какая разница для вас, на какой из дочерей султана Селима жениться? Или же вы подразумеваете иные цели? Мне всегда казалось немного странным, что она обращается ко мне столь уважительно. Я ни разу, за всё время нашего общения, не был ткнут в то, что я раб падишаха — это я знаю и без постоянных напоминаний со стороны других людей. Уважая других, ты заставляешь уважать себя — так сработало и с Гюльбахар Султан. Изначально я не воспринимал её всерьёз, но теперь, общаясь с этой девушкой, я не считаю её заигравшимся ребёнком. И теперь, после дела о ядах, когда мы оба получили осуждение со стороны близких, мы были единственной поддержкой друг другу. Эти её слова про испорченную крышу — так жестоко, но так точно… — Что же вы молчите, паша? — она подошла ближе, медленно покачиваясь из стороны в сторону, будто делала одолжение всему миру — Впрочем, ваше молчание способно сказать даже больше… — Вы решили согласиться, не так ли? — вместо ответа эта волчица только усмехнулась. — Нам это обоим будет полезно. Я дам вам дополнительное влияние, а вы мне — безопасность. Таков уговор? — с недавних пор я стал замечать, что мне нравится этот озорной взгляд и усмешка этой юной госпожи, но её логика и порой корысть меня настораживают. — Вы правы, госпожа, — мне показалось, буквально на секунду, что её опечалили мои слова, однако, даже если это так, то госпожа это скрыла очень умело. — Я поговорю с повелителем о том, что хотела бы выйти замуж и тонко намекну про вас, — госпожа, едва ли искренне, улыбнулась и подошла к краю балкона, смотря куда-то далеко — Знаете… Смотря туда или на море, мне нравится чувствовать, что моё существование для этого мира ничего не значит — просто дуновение ветра, которое через пару минут пропадёт и через минуту про него забудут. Поэтому мне хочется после себя что-то оставить, чтобы это дуновение хотя бы раз в пару лет появлялось, — совершенно непринуждённо облокотившись на балюстраду, она посмотрела на меня и улыбнулась, но в этот раз искренне и даже расслабленно — А что останется после вас, паша? Лет через тридцать или сколько вам отмерил Аллах вы умрёте. За что вас вспомнят через сто или двести лет? Вы задумывались об этом? — Признаться, бывает иногда, госпожа, — я позволил себе повторить позу Гюльбахар, только чуть поодаль, чему девушка не препятствовала — Я понимаю, что участвовал во многих походах, принимал решения, но и понимаю то, что в будущем это припишут повелителю. — Зачастую нас помнят только за наши грехи, а благие дела уйдут на второй план, паша. Кто-то из кожи вон лезет, кто-то просто делает и всё, а кто-то и этим не озабочен и живёт счастливо. Выбор за каждым из нас. Вопрос лишь в том, что нам нужно, — девушка устало потёрла глаза и зевнула, вызывая у меня тихий смех своей расслабленностью — С другой стороны, хочется бросить всё, купить небольшой дом на берегу моря и жить там, забыв о том, к чьей семье принадлежишь. И я до сих пор не решила, чего же хочу больше… — Мы никогда не станем другими людьми, госпожа. Мы родились теми, кто мы есть. Вы родились госпожой — дочерью могущественного и даже опасного человека, хотя нам обоим известные люди пытались это отрицать. Я же, до определённого момента, жил той жизнью, которую вы описали. Это и правда было похоже на Рай… В сравнении с той жизнью, которой живу теперь, но я тоже не знаю, хотел бы я вновь жить той жизнью. Возможно, но не до конца дней, — я уже видел, как Гюльбахар почти заснула на этой балюстраде, но из последних сил слушала мой монолог — Вам нужно поспать — у нас обоих завтра будет непростой день. — Я благодарю вас за разговор, паша — давно хотелось высказаться, — госпожа тут же оживилась и, перед тем, как уйти к себе в покои, произнесла те слова, которые я уже никогда не забуду — Только ваши поступки всем показывают, кто вы на самом деле — паша или же раб… Доброй вам ночи… — И вам доброй ночи, госпожа…