The Saltwater Room.

Глава 1 Я родился 27 сентября 1925 года. Мама рассказывала, что в тот день ярко светило солнце, но не слепило глаза и жарило кожу, а наоборот, приятно грело. Я всегда любил мамины истории, она на самом деле мастерски умела их рассказывать. Из самого скучного пересказала будничных новостей она могла сделать целое шоу, с самой богатой мимикой и интерпретацией она была великолепна . По крайней мере, мне так рассказывали. Я вообще мало помню о маме, только отдельные фрагменты. Например, мягкие руки и длинные светлые волосы, щекочущие мои лоб и щеки, когда она укладывая меня спать, целовала, и, подоткнув одеяло, и взмахом палочки зажигала маленькую свечу в магическом крутящемся ночнике, горя всю ночь он вырисовывал самые что ни на есть причудливые узоры на стенах и потолке. Ещё я помню день, когда её не стало, 4 октября 1930 года. В тот день шел дождь, небеса тоже плакали. От счастья, что такой прекрасный ангел затерялся среди белоснежных облаков или от горя? Ведь она покинула нас, свою семью.На этот вопрос я так и не смог себе ответить. Странно было видеть белую как снег маму, такую прекрасную, близкую и одновременно далекую, осыпанную цветами. Она любила цветы, особенно белоснежные, простые в своей красоте ромашки, с маленьким кружочком солнышка посередине. Дождь в тот день так и не прекратился. На мой пятый день рождения, за неделю до своей смерти, мама сказала, что дождь — это пение ангелов, и что когда она уйдет, я должен внимательно прислушиваться к каждой капле, потому что она будет петь для меня. Я спросил, куда она собирается уходить, а мама в ответ только погладила меня по волосам. И вот она ушла. Каким был отец в день похорон, я не помню, возможно, его там просто не было. После маминой смерти в нем что-то надломилось, как будто магия времени, веками изучаемая моей семьей, превратила его организм в часы с набором разнообразных шестеренок, и все они в момент заржавели от бессилия, от внезапного груза и невозможности что-либо предпринять. Наверное, отец последовал бы за мамой, но, к счастью, этого не случилось. Николас Джейкобсон, отец отца и мой любимый дед, приехал в наш дом 23 августа 1930 года и сразу же по приезду отвесил отцу весьма сильную пощечину с колкой фразой: — Живых трупов время не щадит. Поселившись в нашем доме, дедушка — великий мастер-часовщик вытащил отца со дна пропасти. Тогда я мало понимал происходящее, но отчетливо помню свою радость, когда папа, впервые за долгое время, с улыбкой поднял меня на руки. Тот день отпечатался как один из самых счастливых в моей памяти. Дедушка заменил заржавевшие шестеренки в механизме отца. Но сейчас, думая о постаревшем за один день папе, я никак не могу понять ту сильнейшую привязанность, что была между моими родителями. Неужели из-за одного человека можно потерять волю к жизни? Я очень скучал и скучаю по маме, но все равно не понимаю. Как-то я спросил об этом у дедушки. Он задумчиво на меня посмотрел и сказал: — Любовь, как и время, мальчик, вечная и не щадящая. Когда-нибудь и ты это поймешь. Признаться, я опять ничего не понял, но больше вопросов задавать не стал. Раз дед сказал, что я пойму это, значит, пойму, ему я доверял больше, чем кому-либо. Сам дедушка проводил бабушку Корнелию в вечный путь, когда папа еще не закончил школу. Странный парадокс нашей семьи, уже которое поколение, жены умирали раньше своих мужей. Дед как-то сказал мне, что это своеобразная плата за почти вечную жизнь TemporeCustos, что в переводе означает «Хранитель времени». Моя семья овладевала и совершенствовала это искусство веками. А время в ответ за право называться искусством сотворенным и преобразованным руками волшебников, щедро одаривала Хранителей непозволительно долгой жизнью, но, с другой стороны ревниво убирало женщин каждого Хранителя через некоторое время после рождения наследника. Бабушка Корнелия одна из немногих, кто смог увидеть, как её ребенок идет в школу. Но и тут свою роль сыграло то что, у бабушки и дедушки всего три ребенка, и первые две были дочки — тетя Лиллия и тетя Кора, а Уильям, то есть мой папа, родился самым последним. И так бывало у всех в мужчин нашей семье, у которых первенцами были девочки. Может, потому что у дедушки с бабушкой их было двое и это дало отсрочку, а может еще почему-то, но бабушка увидела, как её сын на пятом курсе становится старостой своего факультета, Рэйвенкло. Она очень гордилась им, но, увы, так и не смогла лично ему об этом сказать и так и не увидела Уильяма на рождество. Надо сказать, что причина смерти жен нашего рода всегда была одна и та же — они будто высыхали изнутри. Целители только разводили руками и говорили, что это сильнейшее проклятье, которое накладывают еще в утробе матери. Медленное усыхание официально считается одной из немногих неизлечимых магических болезней. Оно появляется внезапно и за каких-то шесть месяцев превращает человека в живого мертвеца. Смерть наступает неожиданно, и как говорил дед, весь процесс болезни протекает весьма болезненно, особенно в последние часы жизни, когда вся боль концентрируется в главном человеческом органе. В сердце. И человек от боли раздирает себе грудную клетку ногтями, уже не отдавая отчет своим действиям. Кстати, из-за того, что дедушка мне это рассказал, у них с папой вышел не шуточный спор. Отец считал, что мне пока рано знать о таких вещах. А дед настаивал на том, что мне нужно быть готовым к тому, что мне придется пережить в будущем. Отец странно отреагировал на эту фразу: он дернулся, и, повернув голову ко мне, сказал вполголоса, но так, чтобы дедушка услышал: -Кто знает… Время непредсказуемо и всегда идет бок о бок с пророчествами… — после он развернулся и вышел из комнаты. Дед, глубоко вздохнув и растрепав мне волосы, с грустной улыбкой вышел следом. Я с самого раннего детства привык, что в семье Джейкобсон взрослые любят говорить туманно, с загадками. И я должен был это понимать… но не понимал. Просто никак не хотели эти туманные фразы, а тем более, латинские формулы, которые, цитирую деда: «Обязан знать каждый хранитель!», оседать в моей голове. Дед злился и говорил, что передать наследие семьи такому неучу, как я, это то же самое, что сразу кинуть семейное древо в камин. Но я не обижался, скорее его недовольство подстегивали меня к действию. Была ещё одна любимая дедовская фраза, которую он произносил чуть ли не после любой моей ошибки: он говорил о том, что наш род это не то сборище напыщенных аристократов, которое он видит каждый год на, «Обязательном рождественском балу для верховной знати магического мира». В названии бала при этом было столько яда, а в глазах деда полыхало такое пламя, что я начинал гадать, что произойдет раньше – меня заживо испепелят, или сначала пустят яд в кровь. Но кое-что у меня все же получалось, я очень даже хорошо летал на метле. Когда я привел этот аргумент дедушке, то пролежал целый день на койке под присмотром домового эльфа с фурункулами по всему телу и мыслями о том, зачем я вообще открыл рот. Я знаю, что дед любит меня и хочет помочь мне, но иногда он хотел просто невозможного! Как, например, выучить все зодиакальные созвездия, и не только их магические свойства, а ещё то, как они друг на друга влияют? Он начал было ворчать на мое недовольство, но неожиданно успокоился и произнёс то, что я, наверное, запомню на всю жизнь: — Ты, кажется, не до конца понимаешь, что значит ноша Хранителя, мальчик. Это не развлечение, как кажется многим. Игры с временем — подумаешь? Но запомни, Натаниэль, так думают лишь глупцы. Это не моя прихоть, это наше наследие, и я знаю, что ты справишься. То, что ты сын Уильяма и мой внук, доказывает, что ты сможешь выдержать все это. А то, что, как ты выразился, тебе всего десять лет – не аргумент. Тебе уже десять лет! В учении не важно — молод ты или стар; постигнешь и станешь мастером. У рожденных в нашей семье никогда, слышишь, Натаниэль, никогда не бывает простой судьбы. Пойми ещё, что вбитое в голову знание – не мудрость. Тебе все это пригодится. Надо признаться, что после дедушкиной речи у меня вправду дела пошли куда лучше. Я больше не жаловался, если заданий было слишком много, и сам иногда стал практиковаться в магии. Дед и отец были довольны. И я, наконец-то, хоть немного почувствовал ответственность за семью и за будущее, которое мне уготовано судьбой.