Trigonometry

— Сон Минги, если ты сейчас же не перестанешь — я возьму эту ручку и выколю тебе ею глаз, — совершенно спокойным тоном проговорил Чонхо, не переставая строить какой-то замысловатый график в тетради. Минги на секунду перестал клацать наконечником колпачка и поднял глаза на безмятежно сидящего напротив одноклассника. Но Чонхо на его гляделки не только не среагировал, но, кажется, и вовсе их не заметил. Поняв, что Чхве всего за два месяца их совместной «каторги» умудрился каким-то образом привить себе иммунитет к его персоне, Минги вновь опустил голову на лежащую перед ним книгу и, подняв руку над головой, вновь принялся клацать. Кто он такой, чтобы так просто сдаваться? Чувство вины за содеянное перед Чонхо, которое он ещё довольно остро ощущал в первые несколько дней, успело разлететься в прах, стоило этому коротышке один раз открыть рот на первый же день отбывания наказания. Сон так и не понял, каким образом этот несносный ботаник умудрился познать дзен в столь короткие сроки, но теперь просто считал своим долгом если не просто вывести его, то хотя бы вызвать прежнее минимальное раздражение. Минги было откровенно скучно. Вместо того, чтобы зависать на переменах с друзьями он теперь обязан таскаться с этим занудой, который только, кажется, и делает, что носится из кабинета в кабинет, изводит учителей своими «уточнениями» и прозябает в библиотеке, вместо того, чтобы радоваться жизни и заняться чем-нибудь хоть отдалённо напоминающим веселье. Ручка из рук неожиданно пропала и Минги, до этого полностью ушедший в свои рассуждения о тщетности бытия и деспотичной форме правления школьного патриархата, поднял голову и с удивлением посмотрел на сидящего с другой стороны парты одноклассника. Лицо Чонхо всё так же напоминало непоколебимую фарфоровую маску, а ручка Минги, до этого служившая орудием мести, теперь проворно строчила что-то в тетради, тогда как перед старшим лежал уже порядком исписанный карандаш. С самым тяжёлым и горестным из всех доступных ему вздохов, Минги вновь приложился головой о гладкую поверхность парты, не зная куда себя деть. До тренировки — единственной отдушины, которая была ему доступна (родители, впечатлившись нравоучительными речами директора Пака, также решили не отставать и чуть ли не посадили его под домашний арест — благо тренер спас его от угрозы запрета посещать тренировки, очевидно выплакав возможность не забирать у него лучшего из игроков), было ещё добрых полтора часа. Телефон трагически поведал о минимальном заряде батарее ещё на последнем уроке, так что парню ничего не оставалось, кроме как самобичевания из-за отсутствия привычки ставить технику заряжаться на ночь и сетования на Чонхо, которому похоже совершенно пофиг на страдания ближнего своего. — А может ты хоть на улице позанимаешься? — предпринял отчаянную попытку Минги, без особой надежды посматривая на сидящего напротив, — Вон на улице такая погода чудесная, — он с тоской посмотрел в открытое окно, за которым действительно во всю лучилось солнце, не смотря на то, что календарь давно показывал начало ноября. — На внутреннем дворе сейчас во всю тренируется дискуссионная команда и шуму там больше, чем на стадионе, — неожиданно ответил младший, впрочем, даже не переставая писать сложные формулы от одного взгляда на которые у Минги начинали слезиться глаза. — Так пошли на стадион? — ляпнул старший, не ожидавший того, что контакт будет успешным. С террористами душевнобольными лучше всего договориться — так ведь говорят? — Сядешь на трибуне подальше от ребят — тебе ничего мешать и не будет. Пойдём туда, а? Иначе я выть скоро начну… пожалуйста? Шансов на то, что ему дадут «добро» было не то что мало — а даже скорее в минусе, но кто не рискует, тот шампанского всё равно пока пить не сможет, так как ещё не дорос (спасибо, мамочка). — Хорошо, пошли, — коротко согласился младший, дописывая очередное число и закрывая тетрадь. — А? — пожалуй, покажи кто-то сейчас Минги единорога, у того было бы меньше удивления. Чонхо тем временем с самым безмятежным видом собирал вещи, про себя улыбаясь нелепому виду одноклассника. Да, пускай его и выводил из себя этот человек, Чхве не считал себя совсем уж извергом. Откровенно говоря, за прошедшие недели он уже несколько раз подходил к директору с просьбой отменить наказание, но Сонхва был непреклонен и все доводы просто сводил к нулю одним единственным взглядом в котором почти капсом читалось «иди, дитя, с Богом и не мешай взрослым принимать правильные решения». Так что Чонхо на время капитулировал и оставил эти пустые попытки до лучших времён. Единственной своей победой на этом фронте, Чхве мог считать то, что он всё же умудрился выторговать сокращение «срока» до одного семестра, вместо назначеных двух, но прошедшие шесть недель явно показали, что и этого будет достаточно чтобы его нервы знатно так поредели. Минги явно бесило, что его ограничивают и не дают творить, что вздумается, а потому его настроение уже сейчас было больше похоже на обиженного щенка, которого не выпустили гулять. Глупого хаски, который перевернёт весь дом, потому что непонятливые люди сами сидят в своей коробке и его не пускают. Какие там стадии принятия неизбежного существуют? Чонхо, кажется, видел все эти пункты лично и со всей возможной наочностью, хотя для него самого это больше напоминало девять кругов ада, ну, или его demo-версию. Отрицание. Первые две недели Минги активно пытался игнорировать слова директора и слинять по любому поводу. Будучи пойманным в очередной раз, он вновь закипал и начинал злиться, а попадало опять ни в чём не повинному Чонхо. И, пожалуй, если бы не его железобетонное терпение — без массового геноцида не обошлось бы. Хотя у младшего порой проскакивал соблазн хорошенько стукнуть старшего твёрдым гипсом по чугунной головушке — для профилактики, скажем так. Но факторы в виде больной ноги, скудности навыка растяжки и роста оппонента, всё же спасали последнего от неминуемой расправы. Так что Чонхо вяло отругивался, всё чаще предпочитая просто игнорировать выпады в свою сторону. Гнев. Больше всего Минги бесило то, что у него нет возможности как прежде заниматься со своей компанией профессиональным битьем баклуш и прочими «важными» делами, который раньше разбавляли скучную школьную рутину. Близкие друзья Сона (Чон Юнхо, Чхве Сан и Чон Уён), а по совместительству — ещё и товарищи по команде, старались проводить с ним время по возможности, но Чонхо, будучи заявлен как участник олимпиад сразу по нескольким дисциплинам, практически каждую перемену курсировал от одного учителя к другому, обсуждая спорные вопросы и таская при этом горы макулатуры (точнее таскал её теперь Минги, но не суть). Старший же был обязан находиться рядом, а значит и топать по всем этим экзекуциям, показывая своё недовольство при каждом удобном (и не очень) случае. Как результат третьей, четвёртой и первой половины пятой недели: шесть сломанных карандашей, пять ручек; случайно раздавленные наушники и одно баскетбольное кольцо, которое тот оторвал на радостях в первый день возвращения к тренировкам. И, возможно, если бы не отдушина в виде спорта, Минги бы бомбило куда больше. А так — раздражение находило хоть какой-то выход, кроме вечной грызни со своим «товарищем по несчастью». Торг. Этот этап припал на вторую часть шестой недели, и, пожалуй, выглядел он мрачнее всего. Сон ходил несколько дней к ряду нервный и почти молчаливый, а его попытки вывести Чонхо стали напоминать ворчание ребёнка, которого уложили спать, а он всё не унимается, хотя глаза уже слипаются. Были предприняты несколько поползновений вымолить «амнистию» у директора, но тот благополучно свалил по каким-то там сверхважным делам и пришлось идти к завучу, который также имел возможность дать помилование. Но Ким Хонджун его просьбе внимать не стал, сослался на неоспоримость директорской воли и велел холопам покинуть сии хоромы и не топтать грязными кедами белые директорские ковры. Теперь же проходила четвёртая фаза — то бишь «Депрессия». Сон, хоть ещё и трепыхался, но по большей части уже успокоился и, сам того не замечая, медленно перекочёвывал к стадии принятия. Самого же Чонхо всё это время больше всего нервировало то, насколько сильно ущемлялись права его внутреннего интроверта. А теперь, когда вместо уютного одиночества за ним почти целый день таскается то и дело бухтящий раздражитель, ростом почти под два метра с нескончаемым запасом сарказма — он уже откровенно устал со всем этим бороться. К тому же, как бы сильно его не раздражал Сон Минги, Чонхо не был тем человеком, который будет кого-то ненавидеть просто потому что «надо». Да, он довольно слаб в общении и ему было легче с первых дней отстранить от себя всех, чем тратить энергию на то, чтобы понравиться всем и каждому. Младшие и средние классы он окончил в довольно элитных школах, где дисциплина и учителя больше напоминали армию, чем учебное заведение. Дети, являвшиеся, по большей мере, наследниками корпораций или просто из довольно обеспеченных семей, кажется уже с младенчества учились обгонять конкурентов или лестью и средствами искать себе выгоду. И Чонхо, родители которого просто хотели дать своему ребёнку хорошее образование, внезапно попал в этот мир, где всё строится на холодных расчётах и лицемерии. Но дети быстро привыкают к новым обстоятельствам — так уж устроен наш мозг. Умение приспосабливаться — одна из главных особенностей всего живого. Вирусы, растения, животные, люди. Глупо, конечно, сравнивать человека с кактусом, но суть остаётся той же — для того чтобы выжить нужно адаптироваться. Учиться защищаться, превосходить окружающих. Не сделаешь этого — останешься на всю жизнь в тени, не имея возможности раскрыться в полную силу. Будешь лишь тусклым побегом, по которому топчутся те, кто обошёл тебя. Человек — самое высокоразвитое создание на Земле. Но то, что заложено изначально не вытравить из себя ни техническим прогрессом, ни хвалённым интеллектом. Выживает сильнейший. Но началась старшая школа и Чонхо оказался словно совершенно в другом мире. Параллельная вселенная, в которой учителя относятся к своим подопечным как к обычным детям, а урок могут внезапно отменить из-за того, что в школе какой-то клуб устроил мероприятие. Несделанные домашние задания. Опоздания. Проваленные тесты и куча шансов «сдать позже». Чонхо чувствовал себя словно пресловутая Алиса в зазеркалье. Он не понимал, почему родители выбрали именно это место, но спорить не стал, так как был точно уверен в том, что поступит в выбранный университет и при любом раскладе будет среди первых в списках поступающих. Нужно лишь спокойно доучиться три года в этом хаосе, как ему казалось изначально, и дальше вернуться в привычную атмосферу. Но «спокойно» не получилось. Да, на первый взгляд отсутствие дисциплины на самом деле таковым не оказалось, а методы учителей, хоть и диаметрально отличались от прошлой школы, но были достаточно действенными, чтобы давать хорошие знания. И Чонхо бы мог сказать, что эта атмосфера нравилась ему куда больше, ведь наконец исчезло вечное напряжение, которое давило него так долго. Но, как всегда, есть одно маленькое «но» — уж простите за тавтологию. Ну как «маленькое»? Почти на полторы головы выше самого Чонхо. С повадками гиперативного щенка и извечным бардаком не только на голове, и внутри неё. Сон Минги. Ходячая мигрень и самый шаблонный представитель школьных сачков. И сколько бы сил Чонхо не прикладывал для того, чтобы игнорировать это неугомонное создание, сколько бы не просил оставить его в покое — Сон лишь больше начинал видеть смысл своей жизни в том, чтобы довести его до белого каления. В такой вот «идиллии» прошли первых два года старшей школы. Оба парня довели свои навыки сарказма и подколов, кажется, до совершенства, но Чонхо всё так же не понимает, почему его не могут просто оставить в покое. Он не нудный заучка, который агрится на всех, кто просит списать или зловредно напоминает учителю о забытом домашнем задании. Он просто обычный, и отдал бы всё на свете, лишь бы его не замечали. Но в жизненные планы Минги это, похоже, явно не входило. И может быть они бы спокойно доучились последний год, регулярно собачась по уже установленному расписанию, а затем разошлись как в море корабли, встретившись только через несколько лет на встрече выпускников, но одному «гению» пришло в голову спрятать чужой портфель, а другому (да, Чонхо осознаёт свой проёб) — самостоятельно попробовать его достать. И на что он надеялся со своим ростом и явно спущенной на тормоза физической подготовкой? Да, порой даже самые умные тупят, и Чхве Чонхо — не исключение. Казалось бы, Чонхо теперь должен считать Минги своим врагом номер один, но в любом происшествии всегда виноваты двое. Не пойди Чонхо на поводу у своих принципов — он бы мог попросить кого-то из знакомых достать пропажу, но разумная мысля, как водится, приходит опосля (если вообще приходит), а потому Чонхо теперь раз в неделю таскается в больницу и возится с гипсом (та ещё пакость, нужно признаться). Да, можно конечно было обвинить Минги во всех грехах земных, но Чонхо за эти два года привык считать себя умнее этого великовозрастного ребёнка, а потому, в сложившейся ситуации всё же признаёт часть и своей вины. И вот сейчас, видя, как это горюшко не может найти себе место, Чонхо всё же решил проявить великодушие. Будь его воля, он бы отпустил Сона на все четыре стороны, так как за прошедшие две недели уже нет желания даже просто лениво переругиваться, не то что пакостить друг другу. Но директор Пак на пару с завучем не дремлет, а потому слишком велика вероятность, что при первой же попытке дезертировать их избавят от привилегии в виде сокращения срока наказания. А на стадионе в это время действительно никого нет, кроме излишнее подвижных дружков и по совместительству товарищей по команде Минги. Скорее всего они, вопреки всем увещеваниям тренера, сейчас скачут без дела на площадке для стритбола. Чонхо сможет спокойно провести время, усевшись на скамейке, подальше от всех, а Минги тем временем поскачет вдоволь. А затем положенное время пролетит и Чонхо спокойно отправится к репетитору, а Сон — счастливый ускачет на тренировку. Все будут довольны, не нарушив при этом никаких правил. «Шах и мат, директор Пак» — подумал Чонхо, складывая последний учебник в сумку. — Ну так что? — он поднял взгляд на Минги, который, кажется, всё ещё старался найти подвох в происходящем. — Если ты против, то мы можем остаться здесь. У меня ещё осталось несколько нерешённых задач по тождественным преобразованиям и… — Не-не-не-не, — спохватился Минги, быстро вскакивая из-за парты и хватая в одну руку свой рюкзак, а в другую — рюкзак Чонхо. — Идем-идем! На воздухе оно лучше думаться будет! Видя, как радостно подпрыгивают торчащие во все стороны персиковые пряди, Чонхо едва сдержал улыбку, но всё же сумел придать лицу серьезное выражение, когда Минги остановился на самом пороге, дожидаясь, когда он его догонит — с загипсованной ногой хорошую скорость развить не так-то просто, знаете ли!