northern lights

Её цветотип — палитра зимы, снежными вихрями пронизывающая его до костей всякий раз, что он смотрит в её глаза. Обжигающе и ошеломляюще, но холод стал ему чуть ли не родным в попытках растопить её закованное угольным льдом сердце. Чёрный Натаниэль вычеркнул из всех списков вместе с тем, как немного, правда, помешался на красном — цвет её костюма пылал жаром, тянул к себе, напоминал о нём самом, чёрт возьми — гены ведь не скроешь. («Мы бы отлично смотрелись вместе, — подсказывает чутьё, — и дело касается не только совместимости цветовой гаммы».) Горячие оттенки маслом ложились на шероховатый холст, сливаясь в любимую фигуру. Пропорции уже давно все выучены — разбуди ночью, и карандаш даже в полной темноте очертит идеальный контур. Он гордился этим выжженным клеймом в памяти, своей неутолимой жадностью, и презирал того, чей аппетит был слишком пресыщен. Сомнений в том, что солнечный мальчик даже не назовёт точный цвет её глаз — аквамарин — даже не возникало. Натаниэль полюбил прохладу её взгляда — ведь если он покажет, насколько она ему нравится вся, то шансы же появятся, да? «Да? Да?» — спрашивал он себя и с отвращением понимал, что не участвует в беспроигрышной лотерее — в билете на месте выигрышной комбинации раскрывают беззубые пасти шесть нолей. Он отчаянно боролся с каким-то вредным и досадным чувством, прожигающим грудь чуть пониже левой лопатки. Не ревность, нет, просто на душе с недавних пор скребет чёрной кошкой обида, что, будучи первооткрывателем этого сокровища, владельцем ему теперь уже, скорее всего, не стать. «Черт бы побрал этого тупицу Агреста», — раздражённо думал Натаниэль, выводя тёмно-тёмно-синим вызубренную последовательность пятен. Чёрный тюбик вчера отправился куда-то далеко и надолго: — Перехожу на новый уровень, мам, — пожал плечами парень в ответ на донельзя удивлённое лицо родительницы, обнаружившей далеко не пустую упаковку в мусорном ведре. Резкими мазками кармина он изливал накопившуюся за целый день на задних рядах ярость (галёрка как увеличительное стекло — видно всё, и даже чуточку больше), стремясь закрыть незавершенный гештальт. Высунув от усердия кончик языка, с запачканными слегка краской волосами — дурная привычка закладывать за ухо кисть — он рисовал девушку своей мечты и чьей-то чужой жизни, облачая её в алый доспех, под которым она прятала себя всё это время. Он ведь не дурак, он ведь догадался. А когда сопоставил все подозрительные факты, то даже не удивился, когда случайно оказался не в то время и не в том месте. Про природу странной нелюбви к чёрному, наверное, даже и говорить не стоит.