The way it slowly changed

      Катре кажется, что она истошно, невыносимо кричит, стремительно пронзая своим оглушительным голосом могильную тишину беззвучного мертвого вечера. Кричит, зверски раздирая горло. Кричит, чувствуя подозрительную соленую влагу на коже, нестерпимо обжигающую старые, но так и незажившие рубцы. Кричит, едва слышно шепча те заветные слова, которые так долго и упорно таила глубоко внутри, не желая верить в них. — Разве ты не поняла? Я люблю тебя! Всегда любила! — истеричные нотки перемешиваются со священным, трепетным страхом, переплетенным с поистине первобытным ужасом. Катра задыхается в своих собственных словах, задыхается в своих чувствах, задыхается в Адоре. В ненавистно-любимом злате ее волос, в тусклом, едва живом взгляде серебристого озера, в горькой полуулыбке человека, который почти смирился со своей безрадостной судьбой.       Нет, пожалуйста… — Прошу тебя, хотя бы в этот раз… Останься! — Катра так и не найдет в себе силы досказать «со мной». Осознание со своей верной спутницей виной пришли к ней слишком поздно — она никогда не сможет исправить все то, что натворила, ослепленная мучительной болью. Она никогда не сможет заслужить прощение. Она никогда не сможет получить ответную любовь той, кто дорога ей как никто другой. Но может ли она попросить хоть об этом? Хотя бы один раз, хотя бы напоследок… Она просит слишком многого, но если это единственное, что она правда хочет больше всего на свете? Больше чертовой, опостылевшей власти, которая оставляла лишь горький осадок где-то глубоко. Больше заветного признания теми, кто ее вырастил и с кем ее вырастили, всегда видевших в ней лишь блеклую, жалкую вторую, которая дожила до своих лет, еще не сдохла в очередной поверженой деревушке только благодаря Адоре, в которую Шэдоу Вивер верила даже тогда, когда та трусливо сбежала в Брайт Мун, бросила их, предала. А Катра всегда, всегда была рядом, наивно надеясь… нет, даже не на признание… Хотя бы на сухую ласку со стороны той, кто заменила ей мать. Ужасную, безжалостную, вечно недовольную всеми (кроме, конечно, любимицы Адоры) мать, к которой Катра все равно доверчиво тянулась, будто бы не зная, что получит в ответ лишь леденящее равнодушие — и это лишь в лучшем случае.       Брошенная ни единожды, бывшая капитанка Орды мечтала заполнить хоть чем-то эту давящую пустоту от ухода тех, кем она дорожила. Мечтала забыть эту пустоту.       Катра честно пыталась — пыталась забыть золотой водопад ее волос, в который так приятно было запускать пальцы, предусмотрительно убирая когти, боясь причинить даже самую незначительную боль. Забыть черты ее лица, которые, как назло, врезались в память слишком хорошо, так хорошо, что вытравить эту память не представлялось возможным. Забыть ее губы, которые… Черт. А вот это уже точно нехорошо.       В Кольце Страха никто не удосужился потрудиться рассказать им про такую незначительную вещь, как романтические отношения между людьми. Да и примера этих самых отношений у них не было — приходилось познавать все самим, целиком и полностью полагаясь на интуицию и рассказы от старших солдат и солдаток (которые в основном были просто их предположениями, отнюдь не всегда верными).       Катра не умеет показывать свои настоящие чувства, но ради Адоры она постарается.