last kiss for you.

      Ночь. Что вы знаете о ней? Что вы видите в ней? Что скрывается в ней? И если вы знаете ответы на эти вопросы, то можно ли назвать это ночью? Нет. В этом и шарм. Неуловимый шарм, который понимают разве что истинные ее владельцы. Но сегодня не о луне. Сегодня не о звездах, что падают на потеху и лгут про желания. Так что еще есть в ней? Может, романтика улиц. Может, романтика кафе для двоих. Может это просто квартира, в которой неожиданно отключили свет. Каждый выбирает свою ночь. Но не каждый после нее выберет утро.       Как бы ярок не был свет в клубе, он никому не нужен. Разве что, различать людей, чтобы дойти до ближайшей барной стойки или кабинки туалета. Никто не смотрит на лица, никто не запоминает имен. Секс на одну ночь. Наркотики на один раз. Еще одна стопка или бокал. Последняя сигарета. В чем романтика единицы? Грань, после которой это больше не повторится. Так лучше для тех, кто так готовит. Так легче для тех, кто повторяет про себя эту мантру. Но когда они исполняли свои обещания?       «Еще один раз. Еще один последний раз. Мне просто так одиноко.»       «Еще раз. Один. В горле першит.»       Все идет по кругу. Музыка, деньги, чьи-то отношения, чьи-то мечты. Они зациклены. Потому что зачем что-то менять, когда все что ты хочешь — тут. Зачем брать ответственность, когда по щелчку пальца исполняются мечты? Поэтому тут больше нет мечтателей. Когда желания исполняются слишком легко, нет смысла мечтать. Они не имеют надежд и стремлений. Они пьют яд, им хорошо. Они травятся, чтобы проблеваться и снова его выпить. Потому что этот яд — то, к чему они стремятся. У всех здесь один конец. Да и они одни.       Когда они говорят «один раз», они оправдывают себя. Потому что им кажется, что они заботятся о своей жизни, что они ценят ее. Нет, они ценят ту энерцию, которая когда-то искренне говорила «это последний раз, потому что -». Жизнь чего-то стоила. Раньше. Раньше было лучше? Возможно «да», веротянее «нет».       «Если я подойду к нему, он заговорит со мной?»       «Ну подходи уже, хватит пилить меня своим невинным взглядом.»       Но что сковывает от того шага, что отделяет от пропасти? Надежда, нет… шанс на надежду… тоже нет. Хрупкие осколки «все будет хорошо», «все будет -».       «Ничего уже не будет».       Да и какая ему разница. Он ходит по кругу, а его разрыв подобен смерти. Но лучше ли смерть такой жизни? Он тактически не отвечает на этот вопрос. Его жизнь — удовольствие, что сочится в нем. Что выливается из него, что насыщает его. Но к чему оно, если каждое утро он встречает рассвет в одиночестве? Тогда, если присмотреться, можно увидеть что-то в его мутных глазах. Что-то, желающее вернуться домой. И что-то в этой избитой улыбке, которая напоминает о недавней ночи.       «Еще раз. Я бросаю монетку, поймаешь?»       Что за гранью для него? Что там, внизу, куда он так рискует упасть? Он может рассказать. Он может показать что он видел, пока поднимался сюда. Он борется за жизнь? Нет. Даже не планирует. Его ветвь эволюции прервалась на однозначном шедевре. Его потребности настолько низменны, что он превращает их в шоу. Он придает сакральный смысл своим делам, мыслям, даже нечту, что называют чувствами. Его великолепие, его эго настолько стремится к идеалу, что на вопрос «А есть ли бог?» он даже не отвечает. Нет, он не видит в себе бога, у него совсем другие стандарты. Но, если бы он когда-нибудь и ответил на этот вопрос, то ответ бы звучал так: «Если и есть, то почему же он исполняет только мои желания?» Потому что единственное желание тех, с кем он в последний раз говорил о чем-то свыше, было не исполнено.       Так нравится ли ему жизнь? Да. Нравится ли мечтать? Нет. Он научился исполнять свои мечты. И самые сокровенные фантазии.       «Последний раз. Последний раз, и надо менять место.» — Привет. Отлично выглядишь.       Парень лишь улыбается. Немного стесняется, напоказ. Немного кусает губу, когда, как бы спрашивая разрешения глазами, тут же присаживается рядом на подлокотник кресла. — Здравствуй. Ты… ты тоже, ну…       Как он робок. Как краснеет, а его губы дрожат. Как будет приятно сорвать с его губ первый стон. Но не надо торопиться, он может, как ласточка, улететь. Или глотать. В зависимости от перевода.       Завязывается неловкий диалог, в котором доминирует пригласивший. Как бы он не хотел пропустить мимо ушей монолог своего гостя, но сегодня только он будет развлекать. — Расскажешь что-нибудь о себе? — ухмыляется он. И смотрит в чуть пьяные глаза напротив. — Ну, не знаю… Я в таких местах не очень люблю что-то говорить о себе… — Мы можем сменить место.       Юноша лишь скромно улыбается и кивает головой. А потом торопливо покидает здание вместе со своим ночным спутником.       Уже в машине они снова молчат. Водитель как будто забыл, что хотел разузнать о новом знакомом. А тот лишь смотрит в окно. — Такой обстановки тебе хватит для общения? — легкая улыбка, но взгляд не отрывается от дороги. — Да, но не для более близкого, — юноша бросает томный взгляд и удостоверяется, что он пойман. — Ну и сколько? — взгляд на секунду отводится от дороги и попадает прямо на переминающиеся ноги. — Нисколько, — слегка обиженно отвечает парень, — Я поехал с тобой не из-за денег… — Извини, — вздох. Слегка разочаровывает, — Скоро приедем. — Ничего, я, — «привык», — понимаю, какое впечатление создаю. Так что можешь воспринимать меня как случайного любовника, — автомобиль останаливается. Резко, парня даже слегка качнуло.       Его водитель услужливо открывает дверь и помогает выйти из салона.       Когда лифт останавливается на двадцать первом этаже, они быстро выходят из него и так же быстро исчезают в двери одной из двух квартир. — Хочешь немного пообщаться или сразу перейдем к сути? — усмехнулся хозяин, уже на пороге прижав довольно привлекательное тело к стене. Его собеседник лишь еще больше краснеет, опуская глаза в пол. — Может не сразу… Я немного… — Хорошо.       Его тут же отпускают и провожают взглядом до зала. — Вы коллекционер или просто любите скупать все дорогое? — парень смотрит на довольно большую коллекцию спиртного в стеклянном шкафчеке, будто витрине. — С незнакомцами не пью, если вопрос был в этом, — голос доносился со спины, там, где стоял диван.       Хозяин уже привык к интересу гостей в его доме. Привык к вопросам, к восторженным взглядам. Но он никогда не позволял кому-либо копаться в его коллекции. Она действительно дорогая. Для таких дешевок. — Хорошо, — юноша обернулся и стал подходить к собеседнику, — Нагито, студент. — Изуру, работаю в фирме, — на его губах появилась улыбка, — Ты приезжий? — Да… — подойдя совсем близко, он сел рядом со своим новым знакомым и положил свои руки на его плечи, — Тебя возбуждает такой образ? — Образ… Хочешь поиграть во что-нибудь? Только скажи свой адрес, чтобы я утром вызвал такси, и начнем, — слишком быстро. Он же так стеснялся у двери. — Не стоит, я могу и сам уехать, — Нагито неловко пересаживается на колени и начинает растегивать пуговицы на чужой кофте. — Я настаиваю… Или твои родители могут рассердиться? — провоцирует. Кладет руки на узенькую талию и надеется, что его собеседник все еще «мальчик». — Ты такой заботливый. Хорошо, — вздоргнув от приятных касаний, парень прошептал свой адрес прямо в ухо Изуру, — Запомнил? — Конечно, — его взгляд перешел на ключицу парня, — Побыть твоим учителем?       Нагито робко кивает и убирает руки с последней расстегнутой пуговицы. Потом он раскрывает края кофты, оголяя торс своего партнера, и спускается с колен на пол. — Думаю, ты был отличником в том предмете, что я преподаю, — он не успевает за ходом событий. Без прелюдий, без пошлых слов, без какой-либо атмосферы. Однако у него уже стоял. Довольно интересно. — Нет… Если бы был, я бы не пришел к вам на отработку.       Теперь уже не отвечает Изуру, наблюдая за тем, как парень спускает с него штаны и робко касается ладонью его члена. Потом Нагито так же скромно проводит кончиком языка по стволу, слизывая стекающие капли спермы. — Ты девственник? — недовольно хмыкнув, Изуру берет юношу за руку и дергает на себя. Нагито молчит, пожав плечами. А потом, секунду посмотрев в глаза напротив, прошептал: — Тебе это так принципиально? — Да.       Ответив, хозяин безынтересно отпустил дрожащую руку. — Или ты перестаешь мне врать, и мы начнем, или я начну сам, но тебе не понравится.       Юноша ничего не сказал. Лишь снова сел на чужие колени и, зажав стояк между своих ног, начал тереться о него. Изуру же быстро снял с парня ремень, а другой рукой начал перебирать белые волосы, слегка удерживая парня за них. Проскользнув под джинсы, он нащупал нечто на подобии стрингов и лишь усмехнулся. Совсем не повезло. — Тебе не нравится? — это прозвучало слишком наивно. Хозяин даже слегка улыбнулся. — Конечно. Ты мерзок.       Сказав это, Изуру скинул парня с колен на диван и одной рукой буквально содрал с него джинсы. Юноша вскрикнул. — Но я сжалюсь над тобой и трахну.       Нагито лишь развел ноги, кусая свои губы. Ничего. Так случается. Пора привыкнуть. Потом его разворачивают на живот и приподнимают за бедра. Слышится шлепок. И звук дешевой рвущейся резинки.       Как бы было неприятно, у Нагито все равно стоит. И это лишь подтверждает, что ему, на самом деле, приятно. В каком-то очень извращенном смысле. Его возбуждает касание чужих пальцев к его дырочке. Что-то большое и теплое на его ягодицах. Его возбуждает поза, эти грубые движения и грубые слова. Он ненавидит это в себе. Но ему остается лишь принять. Как сейчас.       Как принятие себя. Как принятие в себя. Жить в ожидании удовольствия — не чудо. Это — его высшее отчаяние. Отчаяние в наслаждении чужим гневом, похотью и жестокостью. Юноша не сдерживается и начинает стонать. Даже вскрикивать. Ему слишком хорошо, чтобы плакать в такой момент. И так же плохо, чтобы улыбаться.       «Каждый раз, когда я смотрю в ваши глаза я вижу ваши желания, вижу вашу похоть, вижу вас. Но я никогда не увижу в них себя. На самом деле вы тоже не увидите меня. Я — ваша ночь. Я — ваша мечта, я — ваш. И это все, что вам нужно обо мне знать.       Я — лишь утренний ветер за окном. Я — метежное воспоминание, которое вы забудите навсегда.       Я — инкуб. Я исполняю ваши мечты в обмен на свои.»       Когда внутри что-то разливается, парень вздрагивает и закрывает глаза, ощущая приятную наполненность и легкую усталость. Но его резко берут на руки и перекладывают на ближайший книжный столик. — Уже устал? — Изуру дает несколько слабых пощечин, чтобы привести любовника в сознание. — Прости, давно не ел, — лишь вздох. Но юноша все же закидывает свои ноги на высокие плечи. — Ты не перестаешь меня разочаровывать.       Изуру снова входит в чужое тело. Такое узкое и горячее. На самом деле он не разочарован. Ну, почти. Ему даже интересно, ведь он никогда не спал с инкубом. Хотя, он не думает, что это — хороший опыт. С девственниками все же интереснее.       Вскоре Нагито начинает толкаться в ответ. Он не настолько плох, как о нем думают. Он не настолько плох в принципе. Но сейчас сугубо о постели. Парень тянет руки, и ему позволяют положить их на плечи. Там, где некогда были ноги, что сейчас беспорядочно мечутся по холодной спине. Движения становятся все реже, пока поза и место снова не меняются — кухонная тумбочка, с которой слетают столовые приборы. Нагито теперь уже полностью прижался к Изуру и даже чувствует его дыхание на своей спине. И слышит глухой рык, когда семя снова вливается в него. И закрывает глаза. Чтобы больше не видеть этого осуждающего взгляда. И этих унижающих мыслей. — Тебе одиноко?       Нагито лишь вздыхает. Зачем он делает ему еще больнее? Трогает его, целует в спину и шею. Поглаживает талию. Они снова на диване. Этой комнаты им явно было мало. — Не твое дело. И вообще, кто ты?       Юноша слышит ухмылку. Только вот не может отличить: это смех или гнев? — Я уже представлялся. И даже не солгал.       Он просто смотрит. Не отрывая взгляда. Одинокий суккуб. Ему смешно. Но не сейчас. Сейчас ему хочется той драмы. — Ты не смог бы отличить меня от человека. Если бы был им. — Не преувеличивай. Думаю, тебя уже не раз разоблачали. Ты слишком плохо играешь.       Нагито разворачивается и смотрит прямо в глаза Изуру. И видит в них пустоту. — Тебе больно? — он снова начал. Он плетет сеть, он слишком ядовит. И от того каждое его слово — отравлено. — Что за глупые вопросы? — юноша вздрагиет и отстраняется от него. Ему страшно. — В боли нет ничего плохого. Ее не надо стыдиться. Или бояться, — он видит страх в таких пустых глазах. Он словно питается им. — Мне не больно. Я не чувствуют себя — — Одиноко. Тебе одиноко, да, мальчик?       Нагито задыхается. Будто тонет, будто леденеет, и кровь перестает течь. А рассудок пьянеет. И сворачивается в ком в горле. — Ты не виноват в том, что родился таким. Ты не выбирал эту жизнь. Ты бы никогда не стал делать что-то подобное, если бы родился человеком. Если бы ты был человеком. Да?       Юноша моргает. Его губы застыли в приоткрытом состоянии, с них течет струйка крови. И хозяин целует его, облизав языком такую хрупкую и сухую кожу.       И прощает. Он отпускает ему грехи. Зачем бог? Не Изуру рассуждать о нем. Он лишь берет на руки это хрупкое тело и сажает на свои колени. — Я покажу тебе рай. Только закрой глаза.       И Нагито закрывает. То ли по своей воле, то ли вопреки ей. Ощущая последний поцелуй перед сном.       «Вы все одиноки. Вы все ищите что-то. И вы находите. В моих глазах. В моих речах. В моих объятиях. Я люблю вас. Я искренне люблю всех вас, кто когда-либо ответил на мое приглашение.       Я — ваш спаситель. Я — ваш ночной кошмар, от которого вы так хотите спрятаться. И к которому так стремитесь.       Я — ваш свет. А вы закрываете окна.       Я — вампир. А вы — лишь часть пищеварительной цепочки».