We are night

Слэш
NC-17
Закончен
569
magnus bane автор
ReiraM бета
alfamamka бета
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Описание:
И в городе, полном неожиданностей, крови, боли и смерти, постоянная только одна — мы, горящие в нашем безумии, что есть друг у друга.
Примечания автора:
красота от jeonddy:

https://www.instagram.com/p/CFEubWkH2Y-/?igshid=wxumomqd2hft
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
569 Нравится 27 Отзывы 145 В сборник Скачать
13 сентября 2020, 01:42
Настройки текста

maruv, boosin — drunk groove

      Они есть ночь.       В мире, полном страха, насилия, ненависти, в мире, где смерть правит бал, они те, кто вершит судьбы всех тех, кто оказался неугодным и лишним. Дорого, тихо, без посторонних движений, отточенным действием кровь проливают людей, которые, кто знает, может быть, заслужили. А, быть может, нет: в них двоих не осталось принципов, честности, жалости — ничего, совсем ничего абсолютно, кроме знания того, что нужно делать и как, ведь вся чувственность осталась далеко позади, в самом начале их алого века, что отдаёт вкусом железа.       Юнги даже не помнит, когда именно понял, что убивать для него, как сходить в туалет: может быть, три года назад, может быть, пять, но ничто из этого давно не имеет значения, ведь вся его жизнь много лет символизирует собой совокупность насилия с болью, не его разумеется. Он из тех, кто свою работу действительно любит, из тех, у кого едва что не член не встаёт от эстетики крови на чёрной коже перчаток — из тех, кто давно крышей поехал под давлением этого города, но, как говорят: если ты понимаешь, что ты сумасшедший, значит, ты здоровее самых здоровых?       Юнги болен. Он знает это до ужаса точно: говорят, даже в их условиях кайфовать от убийства — последнее дело, но понимание собственной силы для него, словно заветные граммы, например, героина, и получать деньги за концентрацию кайфа по нервам — это пик удовольствия. Юнги сам процесс до неистовства нравится: признай мою силу, ублюдок, чувствуй себя гордым, зная, что это я покончил с тобой — и ему нравится комбинация страха и восхищения в глазах окружающих, когда его узнают, но тронуть боятся. Но у каждого киллера есть его слабое место, ведь так?       И поэтому, когда он получает деньги за очередное убийство (а он всегда берёт вперёд — с его репутацией эту роскошь себе можно позволить), ему становится очень смешно: кивнув, он выходит за массивную железную дверь, оставляя Джо Квона — очередного мафиозного босса, вообще не ебёт — за ней и направляясь сразу на дело. Работа непыльная: пристрелить (потому что никто в Сеуле не работает с огнестрельным оружием лучше Мин Юнги, мать вашу) и сообщить об успехе. Так всегда было, есть, будет — абсолютно плевать.       Если бы только не один блядский нюанс в лице того, кого ему заказали.       От нюанса пахнет такими же болью и кровью, как от него самого: это амбре за версту чуется теми, какими они оба являются — и в повадках сквозит что-то кошачье. Даже в том, как он опирается локтями на барную стойку, помешивая зубочисткой оливку в мартини, есть определённая грация, которая манит до невозможности: Юнги это нравится. Он любит людей, которые любят себя — есть в них что-то такое, что заставляет восхититься, проникнуться. А ещё у него, кажется, отвратительный кинк на тех, кто уверен в себе, иначе по какой же причине он сейчас стоит рядом с тем, кому должен прострелить лоб, и широко улыбается?       Возможно, потому что уверен: Пак Чимин — а именно так зовут того, кто сейчас сканирует его влажным взглядом от носков кроссовок до самых кончиков чёрных волос — его не боится. Наверное, сложно в принципе чего-либо бояться, если каждый день сталкиваешься с кровью и смертью, даже не скрывая своей принадлежности к высшим убийцам: сейчас, стоя подле него, это олицетворение самых грязных пороков одного Мин Юнги просто широко улыбается, слегка ведя сильными, пусть и худыми плечами — так, чтобы привлечь внимание к зашевелившейся ручке катаны, что висит за спиной. А потом смеётся негромко, руку протягивая и бесстыдно касаясь губ Юнги кончиками тонких пальцев, чтобы спросить:       — Детке заказали меня?       — Ты иногда отвратительно проницателен, знаешь? — а Юнги и сам не может улыбки сдержать: уж больно притягательно Пак свои губы облизывает, ненавязчиво откидывая с глаз чёлку охуительно розового цвета и сверкая глазами со вставками голубых линз.       — А мне заказали тебя: всё ждал, когда же ты наконец-то придёшь со мной поболтать.       — Только ли поболтать? — и Чимин снова негромко смеётся. Юнги нравится его смех: высокий, очаровательный, с нотками чистейшей формы безумия — когда кто-то смеётся, его хочется слушать.       Когда смеётся Чимин, его хочется выебать так, чтобы своё имя забыл. Проблема лишь в том, что у этого наёмника слишком потрясная память: он даже помнит, когда они двое впервые потрахались, вплоть до минуты и дня недели, хотя это было чертовски давно. Может быть, года четыре назад: Мин точно не помнит, потому что само событие его не так будоражит, если быть до конца откровенным, как факт наличия члена в заднице — чьего именно и в чьей заднице, роли как таковой не играет, потому что здесь всё равноценно, и от этого имеет какую-то свою неповторимую магию.       — Ты хочешь сделать это здесь? — и Пак брови вскидывает, губы в ухмылке кривя. — В тесной кабинке ужасного антисанитарного бара, где нас может услышать любой?       Да.       Блять, боже, да.       — Мне нравится мысль о том, что ты всегда готов для меня ровно настолько, что мы можем трахаться, где угодно, Чимин-а, — и улыбается сам. Пьяно, жарко, так, как точно знает, Чимин обожает, когда он улыбается. У него, без шуток, стоит на то, когда Юнги весь из себя совершенно расслабленный и слегка очарованный — стоит ли говорить о том, что Мин рядом с ним чувствует себя так абсолютно всегда?       Стоит ли говорить о том, что если он сейчас опустит взгляд вниз, то увидит, как выпирает чиминов охуительный член, толкаясь головкой в узкие облегающие штаны из чёрной кожи? Потому что сам Юнги чувствует, как наливается кровью там, внизу, только от мысли о том, что они сейчас переспят.       Снова. В очередной раз за грёбанное бессчётное количество лет, и это не каждый раз, как в первый, потому что лучше намного, ведь они делают это уже… постоянно. Они так хорошо знают друг друга.       — А мне нравится мысль о том, что ты тоже всегда готов для меня ровно настолько, чтобы предлагать мне потрахаться даже за углом дома, — и Чимин никогда ничего не стыдится: напротив, сейчас, подавшись вперёд и опаляя его ухо жаром дыхания, Пак негромко смеётся и нежно кусает Юнги прямо за мочку, слегка поиграв языком с простым серёжкой-кольцом. — Хочешь меня, да? Как и всегда?       Формулировка «как и всегда» чертовски верна, знаете ли. Потому что Юнги с Чимином действительно друг друга всегда и… наверное, это можно назвать тем самым отвратительным словом на «л», если, конечно, оно всё ещё котируется в условиях их кровавых жестоких реалий.       Что Юнги знает точно? Чимин никогда на него не пойдёт.       В чём может быть уверен Чимин? Что это взаимно.       Они друг у друга взаимно, и по этой причине, когда Чимин цепляется пальцами за широкое, плотно обтянутое кожей запястье, и тащит его за собой в сторону узких коридоров, Мин идёт за ним достаточно послушно для того, чтобы Пак даже обернулся на него пару раз с хитрой улыбкой.       Никто не смотрит. В мире крови и боли, где каждый, не скрывая, носит при себе всякого рода оружие, они вдвоём, решившие уединиться в одной из кабинок местного заплёванного толчка, не отличаются от большинства совершенно ничем: секс? — его ценность слишком преувеличена в эти смертельные дни; гомосексуальность? — а кому здесь уже лет тридцать как не плевать?       Поэтому Юнги не имеет ничего против того, чтобы его вжали щекой в холодную поверхность кафеля в одной из закрытых кабинок, сделанных наподобие комнаток, а пальцами крепко и со знанием дела сжали член сквозь ткань блядских джинсов, нежно покусывая сзади за шею:       — Я хочу тебя вылизать, — хрипло рычит Пак, потираясь о его задницу через два слоя ткани. — Очень сильно хочу, Юнги-я.       Юнги не принимал душ с утра, поэтому не до конца уверен в чистоплотности этой идеи; с другой стороны, в этом их сексе в принципе невозможно найти что-либо чистоплотное: кто в этот толчок только ни ссал, а у стенки уютно ни трахался, а они с Чимином знакомы слишком давно, чтобы…       — Да. Ладно. Окей, Чимин-а, сделай это со мной, — и выдыхает прерывисто в тот самый момент, когда Пак, выдохнув шумно и резко, сжимает его со стороны ширинки сильнее — ровно настолько, чтобы мерзкая молния чётко прочувствовалась возбуждением до почти болезненного шипения. Но Юнги знает, он точно уверен, что дальше будет пиздец хорошо, а потому, когда Чимин негромко рычит своё «прогнись в пояснице, будь хорошим мальчиком сегодня» он выполняет это немедленно, сразу же, как только Чимин быстро и уже давно отточенным движением расстёгивает ему пуговицу и вжикает язычком молнии вниз. Свободнее, но недостаточно, ведь оба они знают, каким чувствительным может быть тот самый Мин Юнги, когда дело доходит до парня, которого ему сегодня нужно убить — а он вместо этого зажимается с ним по туалетным кабинкам и жалостливо хнычет, когда тот приспускает с него штаны с тихим:       — Покажи себя, сладкий, — издав тихий, едва слышимый вой, который только для него одного, Мин прогибается в пояснице изо всех чёртовых сил, когда Чимин, царапнув ногтями низ живота, цепляется за резинку его нижнего белья и резко сдёргивает его вместе с несчастными джинсами вниз: в тишине туалетной кабинки, нарушаемой только лишь их резким громким дыханием, отчётливо слышится тот влажный звук, который сопровождает момент удара налитой кровью головки члена Юнги о напряжённый низ живота.       Он так сильно течёт для Чимина в этом полумраке сейчас. Ладно, окей, возможно, абсолютно всегда: всё в этом парне Юнги привлекает — и хищный изгиб полных губ, и его тихий смех, с которым он шлёпает его по ягодице, чтоб после смять властно и хорошо растереть кровь под кожей горячей ладонью, больновато впиваясь пальцами после:       — Чёрт, Юнги, детка, поскули для меня. Ты делаешь это, как самая породистая течная сучка, — и когда Мин выполняет эту просьбу-приказ, Чимин снова смеётся и поощрительно шлёпает по другой ягодице: — Хочешь мой язык внутри себя, м?       Юнги невнятно мычит. Чёрт возьми, этот парень всегда действует на него, как блядский айфродизиак: устоять невозможно. Держать ноги сдвинутыми, если кому интересно — до безумия сложно: под Чимином хочется то ли кричать его имя до сорванных связок, то ли просто сдохнуть поначалу от желания, чтобы он первоклассно, чёрт возьми, выебал, а потом — от понимания, что он внутри, трахает тебя в том самом темпе, который удобен ему, а не тебе, справляет нужду, но делает это настолько искусно, что не кончить под ним невозможно.       — Скажи, или я брошу тебя так, как есть, — а он может. Он уже делал так как-то раз, в самом начале, когда Пак дрочил Юнги, снова вжав в стену, и требовал, чтобы тот сказал ему, как сильно он хочет, чтоб ему вставили. Мин в тот роковой день был до ужаса гордым: молчал, зубы сжав, и Чимин… просто оставил его разбираться с проблемой, негромко смеясь и бросив напутственно: «В следующий раз будешь сговорчивее».       — Хочу, — хрипло и тихо: рука Чимина скользит вниз, она ужасно сухая, но он так течёт для него, так хочет, чтобы его папочка к нему прикоснулся, что устоять невозможно: это та боль, что вперемешку с мелким потряхиванием и мгновенными быстрыми толчками прямо в кольцо чужих пальцев, губу закусив.       — Громче и яснее, будь добр, детка. Ты знаешь, как ко мне обращаться.       — Папочка, пожалуйста… — щёки горят. Его задница всё ещё постыдно отклячена, а Пак всё ещё недвусмысленно вжимается в неё камнем своего стояка: как терпит — неясно, Юнги бы уже давно спустил себе в штаны, чёрт возьми, если бы его так отчаянно стимулировали частыми случайными толчками. — Папочка, пожалуйста, я хочу твой язык внутри себя, вылижи меня, Господи, я так хочу быть мокрым сзади, сделай это, пожалуйста, папочка…       — Хороший мальчик, — пальцы сжимаются крепче, и боли тут больше, чем удовольствия: от осознания этого факта Юнги душой летит в стратосферу, а потом камнем падает в своё тело назад, но лишь для того, чтобы с влажным стоном качнуться вперёд в эту невозможную руку, просто не забывать, блять, дышать, упираясь ладонями в кафель.       — Ну нет, — и снова шлепок. — Поработай, малыш: раздвигай ягодицы и держи, пока я поиграю с тобой, — и Чимин руки свои убирает: Мин слышит шуршание ткани, а потом тихий вздох облегчения — Пак избавился от лишней одежды, дал своему члену свободу, и, чёрт, больше всего на свете Юнги любит пробовать на вкус возбуждение своего папочки: оно идеальное, тёмно-розовое, испещрено венами и с аккуратной головкой, а ещё податливо ложится ему на язык и потрясающе скользит прямо в горло, будто создано для того, чтобы Чимин трахал его в рот, цепляясь за волосы.       Пальцы трясутся. Честное слово, он мокрый весь, целиком, когда заводит руки за спину и раздвигает свои ягодицы широко, становясь постыдным и уязвимым, вжимаясь к стене горячей щекой и немного сходя с ума в тот момент, когда Чимин встаёт за ним на колени и позволяет прочувствовать нежной кожей жар дыхания. А потом — да, да, блять, да! — делает это: нежно прикусывает правую ягодицу и своими невозможными губами движется изнутри вниз, прямо к сфинктеру, абсолютно не брезгуя и даже ловя какой-то извращённый (ха) кайф от процесса: язык его уверенно лижет сверху вниз по расселине, а потом губы накрывают сжатое кольцо в тот самый момент, когда Юнги хнычет особенно громко, будто в награду за примерное поведение.       Чимин очень любит, когда Юнги становится громким для него. Он в этом никогда не признается, но факт того, что Мин так обильно истекает предэякулятом лишь для него одного, что может кончить только от случайных касаний, его нихуево заводит — и даже не льстит, не тешит блядское эго, потому что они оба знают, что за такую отзывчивость Пак своего мальчика всегда защитит, до последнего вздоха. Чимин любит кровь: он и катану, которую сейчас скинул на грязный пол вместе с кожаной курткой, использует лишь для того, чтобы ей умываться, хотя в современных реалиях огнестрел имеет куда больший вес — в убийстве он совершенно безумен, но он никогда — слышите? — никогда не причинит Юнги боли, если тот не попросит, конечно, никогда не перейдёт за черту.       Вот такое оно, их грешное слово на «л». Полное безумия, секса, адреналина и жажды убийства, что необходимо как воздух: ведь Чимин, он только для Юнги, а Юнги — для Чимина, и то, что им заказали друг друга, сейчас выглядит, как блядский абсурд.       Чимин никогда не причинит детке боли. А Юнги никогда не пойдёт против папочки.       А сейчас Пак его лижет. Вылизывает, проходится языком по каждому нерву, слюны не щадит: Юнги действительно становится для него таким мокрым абсолютно везде, со всех сторон, абсолютно — даже пот струится по позвоночнику вниз, впитываясь в простую белую футболку и делая его таким порочным, открытым.       — Ты такой вкусный, детка…       Блять.       — Я никогда не перестану говорить тебе этого.       Дерьмо. Мин чувствует, как член крупно подрагивает под новыми пульсирующими приливами крови, ему, чёрт возьми, так хорошо в тот момент, когда Чимин, не стесняясь, влажно губами обхватывает его задний проход и языком толкается внутрь, в жаркий бархат стен — и в ту же секунду он краем сознания радуется, что за последние сорок восемь часов у него во рту ни крошки не было, иначе бы было много всего интересного… хотя, чёрт знает, может быть, Чимину бы и такое понравилось. Но, в любом случае, сейчас не до этого: Юнги мелко толкается в воздух, когда ощущает, как его сладко и нежно изнутри массируют сильной мышцей, а потом подаётся назад с тихим стоном, стараясь насадиться поглубже, но в такой позе неудобно, блять, отвратительно неудобно, недостаточно сильно, недостаточно…       — Папочка… — задыхаясь. — Папочка, давай лучше я, а ты меня… потом… в другом месте…       — Что ты хочешь попробовать, милый? — мгновенно и сразу же. Юнги кинкуется на принуждение, Чимин кинкуется на то, чтобы кого-нибудь принуждать, но это тонкая грань: та, чёрт возьми, самая, когда одного «нет» достаточно для того, чтобы сменить вектор развития событий их очередного богичного траха.       — Хочу тебя в рот, папочка, очень, — повернув голову, Мин сталкивается взглядом с Чимином: абсолютно безумный блеск голубых сейчас глаз пронзает всё тело разрядом вдоль позвоночника и до самых кончиков пальцев ног, и только от этого хочется почувствовать его член внутри всё сильнее. Но нельзя пока что, уж больно, чёрт возьми, рано — они оба хотят поиграть, а больше, чем это соревнование, Мин любит ощущение скольжения члена Чимина в своём гребанном рту. Он такой вкусный, честное слово: божественно солоноватый, терпкий, вяжущий самую малость, и это так лакомо, так потрясающе, что нет никаких сил терпеть. Всхлипнув, он неловко выпрямляется, чтобы повернуться к своему папочке и показать, как сильно он увлажнился, ведь с члена срываются вязкие капли, падают туда, к джинсам и боксерам, что повисли на щиколотках, а член так сильно пульсирует, так отчаянно дёргается, что становится ясно: кому-то из них двоих нужно так мало для финиша. — Пожалуйста, папочка, поимей меня в рот, я так сильно хочу, — шепчет Юнги, чувствуя себя отвратительно, постоянно облизывая пересохшие губы и видя, что Чимин с его — влажными и перепачканным в слюне подбородком следит за каждым движением. — Грубо. Бесчувственно. Так, как ты хочешь, папочка, я очень прошу тебя...       Прямо сейчас Мин умоляет — он знает, как это бьёт по чиминовым фетишам: глаза того падают в цвете на тон, полные губы сначала плотно сжимаются, а после — скалятся, как у животного; он знает, как этот вид его, отдающий мнимой хрупкостью, побуждает в папочке самые тёмные стороны (пусть повседневный Чимин и есть олицетворение тьмы, этот — чернее тысячи лунных затмений); знает, как умирает Пак каждый раз, когда Юнги позволяет ему трахать себя так, как комфортно, так, как ему априори будет по кайфу тоже, потому что грубый Чимин — это властный Чимин, а у Юнги самого крепко стоит на то, как над ним доминируют, как его принуждают, заставляют давиться членом или трахают почти без подготовки, потому что их отношения уже находятся в той самой стадии, когда от грязи рвёт башню навылет. Поэтому да, папочка, твоей детке очень надо, чтобы ты его хорошо поимел, брал рвано, аритмично и грубо, срывая с губ неистовый вой, потому что тогда Юнги дойдёт за тобой до вершины одновременно, а он так любит коротко сжимать твой член своей задницей в тот самый момент, когда он в нём крупно пульсирует, изливаясь бурно и ярко, не стесняясь в ругани или каких бы то ни было ещё выражениях.       — Пожалуйста... — и Мин встаёт коленями на до ужаса холодный грязный пол кабинки туалета этого дерьмового бара, так, чтобы оказаться лицом прямо напротив него, налитого кровью и крупно подрагивающего. Снизу вверх смотрит молебно, слегка приоткрыв свои чёртовы губы, невесомо языком нижнюю лижет, чувствуя себя напряжённым, но до ужаса скованным, потому что его собственный член сейчас тоже сильно пульсирует, ноет, хочет внимания, и Юнги тоже безумно хочет коснуться себя, чтобы излиться уже, наконец. Но нельзя: иначе папочка его отругает так, что приятного наверняка будет мало — Чимин умеет наказывать так, чтобы его малыш никогда не повторял прошлых ошибок, раз за разом запоминая, что именно можно, а что — до абсолютного нет. Поэтому, да, всё, что остаётся — замереть в ожидании, что, слава богу, длится недолго: ухмыльнувшись, Чимин наклоняет к плечу розоволосую голову, чтоб, насмешливо нос наморщив, уточнить:       — Детка хочет сделать папочке очень приятно?       — Изо всех сил буду стараться, — вот такой он, Мин Юнги, что днём лишает жизни людей, а теперь вот замер, глядя на вязкую каплю естественной смазки, что выделяет чужая уретра, и на тугую кожу нежной уздечки, которую хочется обласкать так трепетно, сладко, что скулы сводит широкие: Юнги так сильно любит этот член, он считает его, чёрт возьми, идеальным. И потому в тот самый момент, когда Чимин, всё так же умильно посмеиваясь над его чёртовым рвением, придерживает себя у основания, чтобы нежно ударить по чужому лицу, Мин чувствует... радость. Без шуток: это та самая тягучая, с ума сводящая радость, когда губами пытаешься поймать тепло чужого ствола, а тебе не дают, всё ещё издеваются, и вариант остаётся только один: — Пожалуйста, папочка, я так хочу твой член себе в рот...       — Аргх, блять, — просьбы всегда действуют на Чимина волнующе и оглушительно, а потому всё, что Мин успевает сделать за секунду до того, как ему между губ грубо вторгаются горячей увлажнённой солёностью — это рот открыть и зубы спрятать слегка: до конца всё же нельзя, его папочка обожает, когда ему слегка подцарапывает. Но случай, впрочем, не совсем тот: все знают, что Юнги умеет и может работать своим охуительным ртом просто нереально потрясно, но сейчас у них цель немного другая — больше слюны, больше грубости, силы, где Пак хватает за чёрные отросшие волосы и насилует глотку, заставляя давиться и течь по щекам горячие слёзы. Мин снова скулит, блять, была б его воля — кричал бы от кайфа и от ощущения скольжения члена по его подсохшим губам, но не может сейчас даже сделать лишнего вдоха: успевай только мелко-мелко сглатывать, да глотку подставлять на манер зевка, чтобы не спровоцировать рвотный рефлекс — хорошо, что они проворачивают нечто подобное уже далеко не впервые за столько-то лет, а то блевануть Чимину на член было бы максимально неловко. — Детка, я так люблю твой рот, знаешь... — у Юнги на высокие стоны Чимина грёбанный фетиш. Он мрачный и грязный, как помещение, в котором сейчас ему трахают рот, как ледяной пол, на котором он стоит сейчас своими коленями, капая обильно выделяющимся предэякулятом на джинсы и гладкую поверхность, чёрт. — Блять, детка... — и Пак стонет хрипловато-надрывно, но всё ещё ужасно, чёрт возьми, высоко, и это по нервам, словно пилой по нежному дереву: Юнги хнычет, толкается в воздух, хочет взять глубже, больше, теснее — сделать так, чтобы уткнуться носом в выбритый пах, сделать вдох в тот самый момент, когда Чимин, протяжно его имя выстанывая, резко останавливается, вжимая его носом в свою нежную кожу, и шепчет: — Блять, детка, ты такой мокрый. Ты знаешь, как я обожаю, когда ты такой мокрый? Ты знаешь, как я тащусь, понимая, что ты такой лишь для меня, детка, блять, бля-я-ять... — и, задыхаясь, тщетно сглатывает ком крика по своей сухой глотке, когда Юнги начинает толкать языком его член изнутри, лаская каждую вену, активно губами себе помогая и цепляясь пальцами за крепкие бёдра; когда подаётся назад, активно втягивая щёки и уделяя внимание коже уретры, а после — головке с нежным отверстием уретры, где не стесняется вбирать в себя вязкие капли секрета. — Стой... стой-стой-стой-стой! — и Пак отстраняет его за чёрные волосы: глаза у него, к слову, до абсолютного бешеные. — Юнги-я, малыш, я так тебе в глотку кончу, ты этого хочешь?.. — и Мин видит, как он задерживает свой безумный взгляд на его растраханных губах в это мгновение.       — Да?.. — хрипло, пытаясь прокашляться от аритмичной быстрой долбёжки.       — О, нет, так не пойдёт, — цыкает Чимин языком, чтоб отстраниться, а потом — наклониться к куртке, извлекая из кармана пакетик со смазкой и один несчастный гондон. — Иди сюда, сладкий. Лубриканта немного, поэтому будет слегка суховато, всё, как ты любишь. Хочу, чтобы ты кончил на моём члене, окей? Вставай, ладно, солнышко? И обопрись на стену руками. Испачкаешь её для меня?       Всхлипнув, Юнги подчиняется: снова поднимается на дрожащих ногах — не послушаться папочку совершенно нельзя, у папочки к нему определённое доверие, а ещё они оба знают, кому нравится руководить обычно процессом. Поэтому, да, Мин разрешает быть грубым с собой, благо, что последний раз они играли друг с другом как раз позавчера, и это... не так давно, да: Юнги вполне себе может стерпеть не самую хорошую смазку на самых охуительных пальцах во вселенной, которые его быстро и бегло растягивают, и, что самое главное — чертовски умело, потому что Чимин его тело знает, как собственное. Даже, наверное, лучше: и поэтому в эту секунду становится до ужаса нежным, выцеловывая на задней стороне шеи своего малыша одни только ему известные узоры, губами каждый позвонок изучая, а там, в жаре и упругости стенок разводя пальцы ножницами.       — Я готов, чёрт... — шепчет уже через пару секунд. — Господи, блять, я готов, трахни меня, пожалуйста, папочка, трах... — и в своём же хрипе захлёбывается, откровенно проебав тот момент, когда Чимин рвёт упаковку зубами, откидывая её в сторону, умело и бегло раскатывает резинку по члену, а остатки смазки выдавливает себе на эрекцию прямо из того же пакетика, который держал в пальцах до этого. Поэтому, да: наличие широкой головки у мышц, быстро сменившей узковатые пальцы, оказывается для него блядским сюрпризом, как и, впрочем, медленное, но не терпящее каких-либо возражений вторжение. Юнги тихо скулит, чувствуя, как его изнутри распирает, ощущая давление на свою простату немедленно (от этого член снова крупно дрожит, такой тёмно-розовый, готовый излиться). — Я на пределе, папочка, я... меня не хватит надолго.       — Прекрасная новость, — хрипло сообщает Чимин ему на ухо, притормозив сразу же, как мошонка влажно шлёпает о ягодицы. — Значит, есть риск, что мне не придётся тебе докручивать, когда я позорно спущу минут через пять.       А дальше происходит пиздец. Пиздец, где Пак срывается на тот самый быстрый и глубокий ритм, втрахивая Юнги в стену грубо, с резкой оттяжкой, отрывисто, заставляя слушать громкий шлепок яиц о порозовевшую от былых не самых нежных касаний кожу, с грубой хваткой пальцев на бёдрах и короткими выкриками каждый раз (каждый раз), когда член долбит железу внутри худощавого тела; Чимину, впрочем, так неудобно, потому что потом он просто перехватывает Юнги под животом, кусая за спину и слушая, слушая, слушая эти громкие выкрики, которые «блять!», «да!», «господи!» и, разумеется — «трахай меня, не останавливайся!», потому что это так хорошо, сука, это так потрясающе, потому что боль вперемешку с концентрацией кайфа, что перед глазами пляшет тысяча искр.       Невыносимо — и уже через минуту, сильно сжавшись вокруг Чимина, Мин закрепляет его предложение: пачкает стену резко распрямившейся пружиной удовольствия, которая прошивает его от пяток до самой макушки, делает особо напряжённым, чтоб сразу же после того, как крик застывает где-то посреди горла от силы оргазма, особо расслабленным.       — Сука, ты так сжимаешь меня... — хрипит прямо над ухом. — Блять, Юнги-я, ты такой... тугой.. дерьмо, блять, блять, блять... — и там, внутри, Мин тоже чувствует серию особо грубых толчков и мощную пульсацию чужого оргазма.       Выдох. Они стоят так ещё какое-то время, а потом Чимин, рассмеявшись, выходит, чтобы стянуть резинку с ещё чувствительной плоти и выдохнуть:       — Только не падай, молю. Блять, как ты охуенен, малыш, как же сильно я люблю тебя, чёрт побери.

***

      Они есть ночь.       В мире, полном страха, насилия, ненависти, в мире, где смерть правит бал, они те, кто вершит судьбы всех тех, кто оказался неугодным и лишним. Дорого, тихо, без посторонних движений, отточенным действием кровь проливают людей, которые, кто знает, может быть, заслужили. А, быть может, нет: в них двоих не осталось принципов, честности, жалости — ничего, совсем ничего абсолютно, кроме знания того, что нужно делать и как, ведь вся чувственность осталась далеко позади, в самом начале их алого века, что отдаёт вкусом железа.       Юнги даже не помнит, когда именно понял, что убивать для него, как сходить в туалет: может быть, три года назад, может быть, пять, но ничто из этого давно не имеет значения, ведь вся его жизнь много лет символизирует собой совокупность насилия с болью, не его разумеется.       Знает только одно, убирая за пояс свой пистолет и выходя вон из роскошного офиса, где остаётся три трупа тех, кто ему заплатил накануне (и уверенный, что где-то там Чимин, широко улыбаясь, вытирает катану от крови).       Чимин никогда не причинит детке боли.       А Юнги никогда не пойдёт против папочки.       Вот такое оно, их грешное слово на «л».
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net