Почему умер Чон Чонгук?

28 мая

Никто из работников последних этажей не любил самого директора компании. По личным соображениям или из зависти, потому что он что-то не то сказал или просто потому что он существовал. Его секретарша всегда ходила бледной. Пепельный цвет волос совсем не шёл ей к лицу, как и блеклая помада. Она всегда ходила сгорбившись, целыми сервизами выносила из кабинета чашки и боялась пискнуть лишний раз. Её зарплата была достаточной за такие муки, как она сама считала. Ей ничего не стоило подать чай или кофе беззвучно и подгадать момент, когда стоит напомнить о расписании. Чон Чонгук, слишком молодой, по мнению слишком старых, действительно ценил её. Например, она никогда не совала нос в его личные дела, в отличие от предыдущих. Какое-то время Чонгук думал, что излишняя надоедливость это черта всех девушек, но после он понял — это почти неотъемлемая черта секретарей, не зависимо от пола. К счастью, в этот раз ему повезло. Она никогда не спрашивала, почему его кофе с тремя ложками сахара и без молока, а чай с одной и с молоком. Она не спрашивала, почему в кабинете так холодно и не вставляла свои советы по тому, как ему следует одеваться и вести себя. Он просил её быть тихой, объясняя это некоторой своей нервозностью во время работы, и она не спрашивала. Чонгук даже обожал её временами за это. Он имел много странностей. Его день всегда начинался в четыре утра, а заканчивался в три. Иногда он посреди дня уезжал домой и возвращался через час или два. Он был на связи каждую минуту. Казалось, окажись он в гробу — ничего бы не поменялось. Его рацион, состоящий из одних и тех же пресных блюд, его тренировки в спортзале, беспощадные и бестолковые, его фальшивая любовь к хоккею, о которой он выражался не иначе, как «лёд притягивает меня, мне нравится, как бурлит игра, как люди соревнуются за честную победу, это напоминает мне о моих собственных достижениях», на деле он всегда переключал канал, завидя агрессивное скопление четыхающихся хоккеистов и услышав выбешивающий скрежет клюшек. Работы, конечно, его предпочтения тоже касались. Чонгук порой часами наблюдал за кипящей в отделе жизнью, пристальным взглядом заставляя сотрудников выполнять свои обязанности, а не раскладывать пасьянсы. Его недолюбливали. Когда дело касалось подведение итогов за месяц — особенно. Он имел странность всех просить зачитать отчёт, кого-то более добродушно, кого-то со строгостью, будто не хватало ему на фоне чужих голосов. Обычно через какое-то время он приходил в раздражение. Говорил, что больше не вынесет это слушать, или что всё хорошо и он дочитает потом сам. Нехорошие слухи ходили из-за этой привычки среди простых работников компании. Чон Чонгука считали зазнавшимся и тираничным за одно его одинокое желание слышать голоса других людей. Он мог бы платить за это, он мог бы стучать по столу и требовать сейчас же поговорить с ним — кто угодно бы согласился тут же выполнить его прихоть. Как и у многих людей у Чон Чонгука были свои любимчики. Стать тем, кого он выделяет из толпы, было большой страстью работников. Но вместо этого он скучающе смотрел на каждого. Никто не оправдывал его надежд, а он сам вовсе не понимал, чего ожидает. В тот день он впервые чуть ли не расцвёл, услышав баритон извинявшегося за опоздание сотрудника. Чонгук не хотел видеть его, не хотел думать про бумаги. Он на секунду лишь подумал, это то, за чем он гнался всё это время. Бесконечное время, ломающее в нём каждую частичку и стирающее его личность, приостановило свой бег, замедлилось, почти замерло. И ему осталось только кивнуть, чтоб услышать размытую дату и обобщённый заголовок. Чонгук слушал завистливо, с упоением, не разбирая слов. И мечтал только о том, чтоб сомкнуть веки, избавившись от двухгодовой бессонницы. Кошмары мучали его, сколько он себя помнил, но два года назад они стали значительно мрачней, забрав с собой остатки сна. Ему удавалось поспать от силы часа два за все сутки и сейчас, медленно смыкая и размыкая веки, он понимал, что больше не выдержит. Этот парень — Ким Тэхён — говорил что-то удручающе абстрактное, несмотря на то, что это должно было звучать серьёзно, как отчёт. Его голос дрожал время от времени, текст во влажных ладонях тоже. Он жутко нервничал, бледнел, краснел, трясся, но Чонгук обращал внимание только на голос. Тот то становился значительно выше, то почти исчезал, тонул в предложениях, в которых Тэхён не был уверен. Он явно задумал это чем-то большим, нежели своим первым месячным отчётом. Чонгук слышал это между ноток неуверенности. Ким Тэхён был творческой личностью, не убитой пока ужасами скучной офисной работы, и Чон Чонгук ничего не мог с собой поделать, завидуя своему свободному подчинённому. Каждая буковка, каждый звук были пропитаны небывалой энергией, которую он ощущал на каком-то своём душевном уровне. Фразы, отрывками впивающиеся в мозг, тяжёлые паузы посреди текста, предыхание, словно это имеет культурную ценность, словно это неопознанное художественное произведение, непризнанное и оскорблённое. Но больше всего завораживал голос. Чонгук понял это особенно чётко, когда вдумчиво скользнул взглядом от стола до разодетого по форме работника, и глаза его окончательно закрылись, заставляя погрузиться в пустой сон, приятный одним своим лишь присутствием. Он слушал даже так, не внимал, но слушал, ловя звучные дрожания чужих голосовых связок, чтоб во сне преобразовать это в такой же бессмысленный поток предложений, ласковых и глубокий, обволакивающих, как тепло зимнего одеяла, как материнские объятия. Чонгук впервые за два года ощутил себя не так безнадёжно. Он был далеко от работы, с которой связана вся его жизнь, он наслаждался сном, своим редким гостем, и он думал о том, что этот волшебный голос защищает его от реальных кошмаров. Те съедали его изнутри, мучали день за днём, гоняли, шпыняли, рвали на части, обгладывали его останки голодными псами, а после он возвращался, чтоб быть убитым вновь. Не каким-то эфемерным убийцей. Собой. И своей скотской совершенно жизнью, жизни в которой места не осталось. Ему всегда казалось, что будь у него много денег, ему никогда не станет скучно. Он грезил купить дом и машину, а потом хотел построить собственный парк развлечений, чтоб не стоять в очередях. Только поездка на колесе обозрения с подтаявшим мороженым в руках сейчас не вызвала бы в нём ничего, кроме желания расплакаться и открыть окно от этой духоты. Пока Тэхён читал, ему причудилось, что он так и сделал. Его лёгкие оживились, впервые за годы альвеолы, покрытые пылью, впитали воздух, и он задышал, отчаянно задышал, как астматик, которому в горло пустили струю смеси. В избыточном тепле и хороших природных условиях он пустил зелёные корни вдоль сгнивших. Его единственная засохшая почка внезапна стала набухать, Чонгук был готов к тому, чтоб распуститься заново. Он нашёл силы в этом забавно прыгающем низком голосе. Но сквозь его сновидение донеслось едва слышное «господин Чон», и ему не осталось ничего, кроме как открыть глаза, вновь оказавшись в удушающем офисе среди бумаг и бумажных человечков. — Простите... Мне можно?.. Мне стоит уйти? — Ким Тэхён выглядел по-настоящему смешно, теперь Чонгук увидел. Его рубашка была на пару размеров больше нужного, от него разило страхом, с чем не справлялся относительно приятный дезодорант, а его серые волосы практически стояли дыбом из-за нервного состояния. И при этом, всё это было очень не важно, второстепенно. Все его приятные черты лица, приевшаяся паника перед старшими по чину, которая обычно в обществе считалась чем-то хорошим, может, трепетом и обожанием, а не лицемерием, всё это было не то, чего Чонгук искал. То он уже нашёл. Этот голос оказался чудом среди всех услышанных за годы. Он понял. Чон Чонгук просто хотел уснуть всё это время. Он не хотел иметь звуковой фон под ухом, он хотел иметь бесконечную ласковую колыбель.

🎶

29 июня

— Вы подозреваемый по делу об убийстве, пожалуйста, не покидайте здание, пока до Вас не дойдёт очередь. Это было дико. Весь офис заперли изнутри до выяснения обстоятельств гибели директора компании. Полицейских не хватало, подозревали всех, людей пачками допрашивали, пытаясь хоть за что-то уцепиться. Сердце Тэхёна билось так бешено от осознания, что он, вероятно, был последним, кто говорил с Чон Чонгуком. Разговором это было бы сложно назвать. Это был отчёт перенесённый, почему-то, на вечер. Чонгук не присутствовал в офисе в тот момент, так что не приходилось смотреть на него засыпающего. Он очень просил подготовиться, говорить более уверенно, но не в коем случае не громко. А потом требовал позвонить ему в восемь вечера и прочитать чуть ли не заученное. Чтобы поспать? Чтобы расслабиться? Тэхён не хотел знать, чем он там занимается, заставляя читать его текст. Но факт был — Чон Чонгук сбросился с балкона прямо во время их односторонней беседы, и он боялся, что его привлекут по статье о доведении до самоубийства, пусть он и рассказывал что-то о своём отделе, о рейтингах и, в общем-то, работе. Всё не было плохо, отвечая на вопрос, мог ли Чонгук расстроиться от отчёта настолько, чтоб убить себя. Тэхён бы сказал, что для такого влиятельного человека это не может быть просто суицидом. С ним были согласны все. Именно поэтому убийцу искали, хоть и только среди своих, кого удалось застать на рабочем месте. Тэхён теперь тоже оказался в числе подозреваемых. Его это жутко нервировало. Чон Чонгук не был его близким другом, он был его боссом, никогда не обещавшим переписать на него компанию. Он никогда его не ругал, изредка повторял полубредовое «у Вас чудесный голос» и порой просил что-нибудь рассказать, когда спускался в общую столовую, исключительно ради этого. У Тэхёна не было мотива. Его всё устраивало. Зарплата, за которую можно было сносить такие заскоки начальства, условия труда, атмосфера в компании, вкусные завтрак, обед и ужин. Это было идеальное место работы, к какому вообще можно стремиться. Директор Чон выстроил наилучшие отношения с сотрудниками, и Тэхёну оставалось только недоумевать, почему его поливают грязью за спиной. Да, он был строгим и требовательным, да, ждал результатов, да, без жалости сокращал работников, которые не приносили пользы. И Тэхёну теперь казалось, что его недолюбливали за всё и ничто одновременно. Люди, привыкшие к ухаживанию, с высоким достатком, сытые и довольные, не понимали, что за всё это обязаны. Оттого много слухов появлялось самых странных, но они никогда не выходили за пределы офиса, ведь не были правдой. Разве если бы кто-то мог доказать, что Чон Чонгук тиран, не стало бы это скандалом ещё годы назад? Люди не хотели банально работать, уже получив все блага, какие можно, и придумывали всякое, лишь бы от работы отлынивать. Чонгук не выглядел, как злобный деспот. Его вид был уставшим и вымотанным. Под его глазами залегли такие древние синяки, что ни одной косметикой это было не скрыть. Когда Тэхён смотрел на него, ему было его жаль. Чонгук выглядел по-настоящему несчастным. Он был заперт в своём душном кабинете с тремя грязными чашками, наушниками и тысячами исписанных листов документации. Он штамповал подписи и печати на каждый, мечтательно оглядывался на окно и иногда казалось, что он вот-вот бесшумно заплачет, схватившись за голову. Тэхён совсем не знал его. Он работал в компании всего два с лишним месяца, и он даже не был руководителем отдела. Начальник их группы, прослуживший четыре года, был измотан чтением отчётов, к тому же Чонгук всегда прогонял его, не дослушав, поэтому в последнее время он посылал кого-нибудь из новичков вместо себя. Новички по крайней мере с энтузиазмом брались за это, пока не понимая, что на них сваливают лишнюю работу, за которую они не получат ничего больше горящих нервов. Тэхён был из таких же. Он этот отчёт лично переписал, чтоб тот не звучал так уж скучно. Но Чонгук не выслушал и трети, когда успокоенно сомкнул тяжёлые веки и засопел. Тэхён думал, что у него могут проблемы после этого. Какого же было его удивление, когда директор попросил его читать в следующий раз тоже, только подготовившись. Это звучало, как грубая шутка, однако Чонгук действительно взялся преследовать его, ни о чём конкретно не расспрашивая, а прося рассказать хоть что-нибудь. Порой он говорил, что они очень похожи. Тэхён не видел ни одного сходства и всё же, это льстило ему. Если и быть похожим, то на успешного директора собственной компании. Он не жаловался. Теперь полицейские должны были получить доступ к телефону Чонгука, чтоб проверить, что он слушал в момент смерти. Когда выяснится, что он сорок три минуты говорил с Тэхёном, это вызовет определённые подозрения. Тэхён, правда, и не догадывался о масштабе произошедшего. В четыре часа вечера его пригласили в кабинет Чонгука, положили перед носом его телефон и включили аудиозапись. «Всё говорит о том, что в скором времени компания обзаведётся новым доходным процентом. Остаётся только следить за...» Его собственный низкий, убаюкивающий голос затих, оставляя мерно шуметь только кондиционер. Сорока трёх минутная запись разговора была обозначена в диктофонном плейлисте вчерашним числом. Там же было ещё шесть более коротких, наполненных звуками офиса или столовой. Ещё один большой файл нашли в приложении музыки с пометкой «избранное». На нём Тэхён долго что-то рассказывал отвлечённое, про погоду, про новости, про свои глупые планы на первый отпуск. Он и подумать не мог, что кто-то записывает его монологи. Полицейские прослушали записи далеко не единожды, но ни к чему так и не пришли. Всё отчёты, болтовня по работе или ни о чём. Это никак не помогало делу. Они просто хотели выяснить, как Тэхён связан с этим. Они просто хотели обвинить хоть кого-то. Мысль о самоубийстве тревожила всех без исключения. Чонгук был напуган. Чонгук был богат, жизнь его казалась мечтой. И если люди, живущие в мечте, боялись чего-то настолько, чтоб покончить с собой, то что остаётся им, простым людям? — Вы были в курсе об этом? — Нет, — Тэхён тяжело покачал головой. Он не чувствовал ничего к Чон Чонгуку, пока тот, очевидно, интересовался им. Конечно, это «очевидно» было притянутым. Никому ничего не было понятно. Тэхён был посредственным, с внешностью симпатичной, но не выделяющейся, его вкус в одежде оставлял желать лучшего. Оставалось верить в то, что они с Чонгуком были знакомы и тесно общались, однако и тут был полный провал. Зацепиться было не за что. Два человека, связанные только работой, практически не контактировали. Последней претензией была зависть. Убийство из-за денег. Такое случалось чуть ли не ежедневно, поэтому никто не сомневался в виновности, если не Тэхёна, то кого угодно другого. В конце концов, полицейским пришлось признать, что совершить убийство человека, не имея ключей от его квартиры и при этом разговаривая с ним по телефону было бы крайне затруднительно. Никаких следов взлома, никаких предпосылок. Чонгук сделал запись последнего звонка, явно намереваясь ещё его переслушивать. Кто-то считал это тараканами в голове, кто-то уже успел причислить его к бесславным извращенцам. Он не оставил никаких записей о своей компании, не было найдено ни завещания, ни записки, что урезало простор для воображения. Если некто пытался добраться до его денег, то обязательно заставил бы переписать хотя бы часть имущества на себя. Всё говорило о спонтанности произошедшего. Жил человек и внезапно вышел с балкона. Должен ли он был предупредить? Кому должен? Требовать чего-то с мертвеца в любом случае было бессмысленно. Им оставалось только злиться и не понимать.

🎶

24 мая

Таблетки. Он пил таблетки последнее время в увеличенных дозах. Антидепрессанты хорошо сказывались на его состоянии. Психиатр настаивал на терапии, говорил, что это обязательно, но зачем же это, если Чонгук и так чувствует себя отлично? Ему нравился прилив сил и активности, он ощущал себя бодрей, пусть пока и не особо лучше. И он даже корил себя за годы бесполезной болтовни с психологами и психотерапевтами, когда всё это можно было заменить парой таблеток. Возможно, проблема была в его организме, а не в том, что он делал и где находился. Возможно, ему действительно нужно было лечение, а не разговоры. А впрочем, один раз он был почти уверен, что излечился. Его жизнь наполнилась красками, он нашёл для себя неизмеримый смысл к существованию. Тогда, два года назад, он решил, что всё будет наконец-то хорошо. Он чувствовал себя невероятно. Каждый поход к терапевту сопровождался ощущением лёгкости, нетерпеливостью, застенчивыми улыбками и нежеланием уходить. Эта девушка, которую он называл «доктор Ли», была очень красивой и умной, и доброй по натуре. Она всегда помогала ему с этими дурацкими проблемами, выслушивала его нытьё, успокаивала, когда он начинал нервно притаптывать или барабанить пальцами по столу. Такого человека никогда раньше не было в его жизни. Такого понимающего и спокойного. Рядом с ней он чувствовал себя в своей тарелке. Он спал без кошмаров, когда переслушивал её наставления на ночь, на работе его не мучали нервы, он лучше питался, занимался спортом, отчего-то надеясь, что так он будет больше нравится психотерапевту. Но лучшая пора в его жизни закончилась быстро. Доктор Ли обещала, что прекращает их лечение ради него самого. Ни разу с тех пор Чонгук не поверил в её слова. Его отвергли. Из его жизни исчезли одни и те же вопросы о самочувствии, которые он принимал за заботу о себе, исчез мелодичный голос, крутящийся в голове после этого ещё очень долго, исчез смысл. И даже когда через несколько месяцев Чонгук пришёл к выводу, что не был влюблён, а искал ласки и понимания, смысл не вернулся. Всё казалось фальшивым и наигранным, а что хуже — всё таким и было. Он не хотел видеть людей, сторонился всех, срывался, закрывался в кабинете. И в какой-то момент он был опустошён настолько, что решил никого к себе больше не подпускать. Два года назад закончилась его последняя терапия. С тех пор он был абсолютно одинок. Мир забыл о нём, несмотря на то, что он находился на виду у всех. Говорят, с чем угодно можно справиться, прибрав к рукам деньги и власть. Конечно, Чонгук мог отдыхать постоянно, свалив всё на генерального директора. Мог топить свою утрату в спиртном, в неразборчивых связях или в развлечениях. Был ли в этом смысл? Он прошёл это давно, ещё до случившегося, когда впервые столкнулся с кризисом. Но два года назад всё перестало быть значимым, всё перестало помогать. Он остался один на один с самим собой. И последние дни давались ему с трудом. Месяц назад ему донесли, что некоторая доктор Ли, за которой он просил приглядывать вечность назад, попала в ДТП, пока на такси ехала на конференцию. Она выжила, отделалась синяками и ушибами. Но само это происшествие грубо подкосило самочувствие Чонгука, вспоров старые раны. Тогда он опустился на колени посреди комнаты и телефон выпал из его рук с приглушённым звуком на мягкий ковёр. Он впервые за эти два года позволил себе пустить слезу, и за одной из него брызнул целый фонтан, который он нарёк лёгкой истерикой. Давно холодный и отстранённый, с высохшими эмоциями, он не мог успокоиться очень долго, всё плакал и плакал, ронял слёзы на ладони, на колени, на простынь, на подушку, пока не уснул тревожно, пытаясь вспомнить давно забытый красивый голос. У него так и не вышло. Он проснулся через двадцать минут в холодном поту, отрезвлённый несносным писком будильника. В то утро он осознал, что помешан на голосах. Он пытается заполнить ими свою пустую жизнь, особенно размеренными и успокаивающими. Пусть такие, невероятные, не попадались ему давно. Он даже подумал, что, имей он галлюцинации, его жизнь стала бы проще. После он, правда, решил, что быть здоровым лучше. И ему на голову свалилась некая ужасная мысль — он сам-то не здоров. Он решил больше не искать собеседников и обратился к психиатру. Тот разглядывал его ещё какое-то время, наружу вытаскивая физическую симптоматику, пока в итоге не выписал антидепрессанты, настаивая на дополнительном седативном эффекте. Чонгук отказался. Ему был нужен исключительно стимулирующий эффект. И сейчас он лежал на кровати, трясясь и глотая слёзы, потому что хорошее действие таблеток почему-то пошло против него. Он больше не ощущал радость. Даже наоборот, его тревога усилилась, его примагнитило к постели, он дрожал от холода и незнакомого возбуждения, постоянно перебирая покрывало под ледяными пальцами. Чонгук не знал, что происходит, просто потому что не хотел знать. Он надеялся, что будет приятно. Он не хотел, чтоб врач разжёвывал ему. Он не хотел верить в то, что хорошее он придумал себе сам и антидепрессанты только начали действовать по назначению. Он чувствовал необъяснимый страх, пытался спрятаться каждую секунду времени, это граничило с невыносимым желанием кричать и рвать на себе волосы, но худшим моментом было то, что единственным выходом для него всё ещё виделась смерть. Чем быстрее, тем быстрее он избавится от этой удушающей тоски, от своей никчёмной жизни и от убивающей его мечты — оказаться в кругу настоящей, не фальшивой семьи. Это было ужасно для него. Приступы чередовались со странным чувством заполненности и просветления, его лихорадило, он то ходил с улыбкой по комнатам своей квартиры, то забивался в угол к тумбочке и не мог понять, за что ему всё это. Это продолжалось, пока по итогу он не бросил принимать таблетки, надеясь, что его организм быстро отойдёт. И он отошёл. Почти. Когда он впервые увидел Ким Тэхёна, ему показалось, что он прозрел, хотя он не смотрел толком, лишь слушал. Он впитывал струящиеся слова и погружался в сон, навеянный остаточным действием таблеток, хорошим действием, которое убирало его нервные мысли и заставляло руки выпустить верёвку и мыло, растворяясь в счастливом наслаждении. Он и тогда это наслаждение ощутил, сползая со стула и проникаясь каждой частичкой чужого голоса. Он допустил такую же ошибку во второй раз. Он привязался к тому, кому нужен не был совершенно. Тэхён не нанимался работать его нянькой, он никогда не изъявлял желания водить с ним дружбу, напротив, относился холодно и безразлично. Чонгуку было всё равно. Он позволил себе помешаться на глубоком голосе, чтоб не смотреть в пустые глаза. Он плакал ночью, потому что не выдерживал. Он просто хотел быть счастливым, просто счастливым, как под таблетками, но без них. Он мечтал, чтоб ему рассказывали что-нибудь с энтузиазмом, а не со страхом и в спешке, он мечтал, чтоб его ладонь накрывала чужая тёплая, когда он стучал по столу пальцами, он мечтал смотреть в глаза напротив, которые были бы наполнены жизнью, он мечтал о ком-нибудь, кто наконец позаботится о нём. Ему нужен был человек, в которого он мог бы неправдоподобно влюбиться и продолжать врать себе же. Тэхён стал таким человеком. Как доктор Ли. Он, его голос, работал вместо антидепрессантов, даря ему умиротворение.

🎶

15 июля

Почему умер Чон Чонгук? Потому что боялся быть отвергнутым снова. Тэхён понял это с трудом, перебирая историю вместе с полицейскими. Ему едва удалось их уговорить подпустить его к делу. Пустые блистеры, найденные в доме Чонгука, записи в блокноте о его последних года так за три встречах, верёвка, так и не связанная в банальную петлю — сомневаться не приходилось. Всё-таки самоубийство. Дело закрыли, обвинения со всех сняли. Один лишь Тэхён оставался недоволен. Он потратил так много времени, чтоб понять. Всё представлял себя на чужом месте. Вспоминал вид с высокого балкона, сворачивался на своей постели и кусал губы, ломая голову в догадках, пока однажды в восемь сорок три вечера он не просиял. Он понял чувство, которое Чонгук называл влюблённостью, но которое таковой никогда не являлось. Это не было чем-то большим, нежели нездоровой привязанностью на фоне его одержимости приятными голосами. Тэхён не был интересен ему. Он не вызывал трепета и румянца на щеках. Он лишь оказался не в то время не в том месте. Чонгук всего-то пытался избавиться от липкого одиночества, возомнив, что он может быть с кем-то ближе, чем начальником и подчинённым. Он не учёл только, что его интерес не единственный, играющий роль. И когда он понял — это стало последним толчком. Страх быть отвергнутым кажется довольно романтичным, пока не заполняет жизнь полностью, заточив в каркас из острых прутьев каждую неловкую мысль. Его семья отвергла его, его сотрудники никогда не думали о нём, как о человеке, его друзья начали бояться его ещё годы назад, его психотерапевт сбежала, ничего толком не сказав. Вся его жизнь была полностью разрушена должностью, и он остался без воды в пересохшей почве, обречённый вечно быть одним. Даже тогда, когда голоса окружающих казались такими близкими. Тэхён больше не был удивлён, почему тот убил себя во время его отчёта. Этот голос был для него более реальным в отличие от остальных. Для Чонгука Тэхён правда был рядом всё это время. Он хотел верить в это. И когда он осознал, что ничего, кроме глупых отчётов, не существовало, это добило его. Он решил, что не может больше. Ни терпеть это, ни жить. Чон Чонгук умер, потому что мечтал любить по-настоящему, но умел только падать в зависимость.