Всем святым

Слэш
PG-13
Закончен
41
- Psyche автор
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Описание:
«И судьба тебя ждёт завидная, и богатство, и власть. И гореть-полыхать тебе кострищем огромным, что взовьётся над полем и осветит его, что на много вёрст будет светло как днём. Ярко тебе гореть, да не долго.»
Посвящение:
Эм, ну... Всем стэнерам гопоцыганей.
Примечания автора:
Простите за стекло, приятного аппетита. Я на цыганском знаю от силы пару мемных выражений, так что за эту часть фанфика пришлось отвечать гуглу, простите, если что-то не так.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
41 Нравится 5 Отзывы 5 В сборник Скачать
17 сентября 2020, 06:14
Настройки текста

«И судьба тебя ждёт завидная, и богатство, и власть. И гореть-полыхать тебе кострищем огромным, что взовьётся над полем и осветит его, что на много вёрст будет светло как днём…»

      Блестящий шелк багрянцем струится по смуглым плечам, смыкаясь вокруг сильных запястий. Луна невесомыми касаниями незримых бархатных крыльев полуночи копошится в густых смоляных кудрях поблёскивая серебром поседевших прядей. — Яв кэ мэ, * — шепчет прибой бескрайнего травяного океана, пробегает ощутимой дрожью вверх по позвонкам, приятно щекоча затылок.       Тончика бесит, когда он чего-то не понимает, а не понимает он многого. И этого бесовского языка, и романтики подлунной сырости, и этих волос, пахнущих терпких дымом и смесью пряностей, в которые однажды зарывшись носом он утратил способность жить, как жил раньше — без него. Чертовщина, да и только.       Свинцовое забрало с электрическим треском падает на веки, не давая оторвать голову от сырой кладбищенской земли. Белый шум бьётся о стенки черепной коробки назойливым и оглушительно громким противным писком. Серое небо грубыми мазками мешается с зеленью листьев и вертится безумным калейдоскопом, отпечатываясь на обратной стороне полузакрытых век.       Тончика мутит, но налитое сталью туловище не может сделать ни единого движения, будто кто-то или что-то разорвало запутанную сеть проводков, связывающую воедино все процессы в организме, оставляя тело обесточенной грудой железа. Действительно алюминиевый.       Небо струится по стенкам блестящих кубков тёмными водами, и звёзды в нём мерцают искрящими пузырьками. И испить это небо, точно что собственноручно отдаться во власть чарующему полночному шепоту. И пусть так и будет, хрен с ней, с этой жизнью. Чарующие отблески костра на чужом лице так и манят коснуться бледными пальцами смуглой кожи. Хоть Тони и знает, что обожжётся, но поддаётся огненным чарам. Отдалённая мелодия гитарного перебора теплом разливается вдоль позвоночника.       Он открывает глаза. Какой-то стержень внутри его искалеченного тяжелого тела, даёт ему силы перевернуться на правый бок, который тут же пронизывает острая жгучая боль. С онемевших губ срывается сдавленный хрип, а глаза начинают предательски слезиться, застилая пеленой и без того неясный взгляд. Мысли судорожно мечутся в разные стороны, пресекая жалкие попытки Тони ухватиться в этом вареве хоть за какой-то факт, объясняющий ему где он находится и что с ним произошло.       В нечеткой плавающей перед больными глазами грязно-зелёной картинке он явно различает багряные всполохи рваного шелка. Глаза застилает дым.

«Ярко тебе гореть, да не долго…»

      Глаза застилает дым. Где-то в груди глубокий приторный вдох дурманящих благовоний заходится рваным кашлем, но Тони давит его внутри, ощущая, как начинает колюче першить горло. Он не может позволить себе показаться слабым и неустойчивым.       Лошало напротив неслышно смеётся одним лишь чрезмерно тёплым взглядом зелёных бездонных глаз. — Ты такой глупый, чаворо.** — Грудной хриплый бархат застревает эхом в ушах. — Да уж поумнее тебя буду, темнота лесная, блин.       Тончик держит голову высоко, он горделивый лидер крутой группировки. «И до безумия обидчивый ребёнок» Думает про себя Лошало и лишь улыбается в ответ на его выпады. — Нанэ ада вавир прэ свето.*** — Шепчет он тихо у самого уха, дразня. А потом удовлетворённо наблюдает за тем, как вздуваются от раздражения вены на покрасневшей шее Тони, который ненавидит быть в непонятках.       «Действительно просто мальчик». Один у него такой. — А по-русски ты говорить вообще умеешь, чертила?       Ночь улетает в небо ароматным сизым дымом благовоний.

«И любовь шальная. И страсть безумная. И погаснуть ей так же скоро, как и начаться…»

      Тончику непонятны нелепые образа, мертвецки пустыми зрачками смотрящие вглубь с постаревших икон, и бормотание на чужом, языке маревом обволакивающее сознание опьяняющим шепотом, которое будит его под утро в хмельном бреду. Тончику непонятны глупые сказки, написанные какими-то древними придурками, ничего не знающими о мире. — Кому ты всё время молишься по ночам, делать тебе, блин, больше нечего?       Тончику непонятен мир, в котором осталась вера во что-то большее. Он с детства кровью и потом учил, и повторял раз за разом один и тот же урок «Мы здесь одни. Помощи жди только от братков, да от себя самого. Смотри на мир ясно, на весь его звенящий промёрзлый ужас, иначе тебе не выжить»       В ответ лишь снисходительный тёплый взгляд и привычно-хриплое спокойствие в твёрдом голосе — Всем святым, Тони. Всем святым. — Открой глаза, блин, слышишь! — Рвётся из перебитой грудной клетки сдавленный крик, — Лало!       Тончик дерёт глотку изо всех, угасающих с каждой секундой, сил, кричит, срываясь на хриплый гортанный кашель. Своего голоса он не слышит, как и не может разобрать немое бормотание остывающих посиневших губ. Только звенящая рябь шума, свинцовой плитой давящая к земле и разрывающая в хлам то, что осталось от барабанных перепонок. — Что ты делаешь?       Ослабевшая рука несмело ложится на бугристую кровоточащую кожу обгоревшего лица. Незнакомого. К горлу подступает позорный горький ком. — Ты что опять молишься? — Повисает в воздухе едва слышный шепот, — Лало, там никого нет, вернись сюда.       Душу рвут ядовитые шипы тупого бессилия. Перед глазами всё плывёт и кружится обезумевшим горячным хороводом. — Яв кэ мэ, * — бормочет он тихо-тихо. — Яв кэ мэ.       Небрежно брошенная куда-то под голову дежурная олимпийка насквозь пропахла костром.       Темноту разрезают лишь слабые огоньки на краю свечей, которые отражаются в неестественно ярких, как будто самих светящихся в темноте изумрудных глазах. Колдовских. — Точно ворожишь, падлюка, — небрежно бросает в темноту Тони, уткнувшись в оголённую острую ключицу. — Не бросался бы ты такими словами, драго.**** — спокойным тоном шепчет в ответ Лошало. — Это тебе так, на будущее. — Заманал своей феней цыганской, — рычит Тончик, ёрзая всем телом, прижимаясь еще ближе и легонько впиваясь зубами в поступающую костяшку. Даёт понять, как ему это не нравиться. — Я вот тебе назло выучу эту тарабарщину, чтобы знать, что ты там за гадости обо мне говоришь.       Тончик привычно скалит зубы, а у самого внутри всё приторно сжимается, что он готов замурлыкать как кот, каждый раз, когда Лало обращается к нему на своём непонятном загадочном языке.       Лошало это знает.       Он коротко шипит в ответ на укус и четким отмеренным движением оттягивает стриженные волосы на макушке, царапая короткими ногтями чувствительную кожу головы и разворачивая её обладателя лицом к своему.       Изумрудные глаза в полутьме полыхают какой-то нечеловеческой энергией. И нечеловеческой страстью. Тони чувствует, как кровь вновь приливает к щекам, румяня их как смущенному подростку.       Лало напористо и совсем бесстыдно набрасывается на чужие губы своими, срывая с них смазанный вздох.       Ночную тишину разбавляет лишь прерывистое шуршание олимпийки. — Так если не ворожишь, что тогда я тут с тобой делаю? — Продолжает настойчиво выпытывать Тони, когда шелест ткани стихает, а рваное дыхание восстанавливает привычный ритм. — Я ж тебе не петух какой-то, вообще-то.       Лошало, к тому моменту практически погрузившийся в пелену сна, на грубости реагирует лишь незначительным вздохом. — Следуешь своей судьбе, вот и всё. — Ты там давай о своей судьбе думай, а на мою своими цыганскими лапами не зарься, — вновь включает Тони свою излюбленную манеру «быковать», на что Лало лишь уставше закатывает глаза. — Я свою судьбу знаю, драго, мне с самого детства лишь одно напророчено. — И что ж тебе, как ты говоришь «напророчено»? — Не пряча своего скептицизма насмехается Тони.       Грубые пальцы обжигают кожу в районе лопаток, бездумно блуждая по чужой спине, распуская под собой пульсирующие алые ожоги. Заставляет дрожать как крохотное пламя ароматных свечей в сверкающих серебром подсвечниках. Дурманящий запах чужого тела, пахнущего пряными травами и прогорклым дымом, уносит сознание крылатой пляской над бескрайней ночной степью — Гореть.

«И тлеть тебе одному будет многим дольше. И тлеть тебе от тоски.»

      Тончик приходит в себя в привычной духоте собственной однушки. Смазанная картинка воспоминаний расплывается в сознании как следы от протекторов на мокрой земле. Голова нестерпимо раскалывается, тупой настойчивый звон в ушах мешает сосредоточиться. Ему жарко и липко, непонятно кем укутанному в пуховое одеяло, он уже собирается сесть в постели, когда чьи-то сильные холодные руки с нажимом вдавливают его обратно. — Ну слава Богу, мы думали ты не очухаешься, — Тони упорно пытается сопротивляться стальной хватке, не дающей ему подняться, но сил у него так мало, что он едва может пошевельнуть рукой. — Да не дёргайся ты, а то щас точно кони двинешь, смотри бледный какой, тебе вообще щас только спать можно, рожей к верху.       Тончик болезненно морщится, пытаясь сконцентрироваться на чужих словах, но голос едва различим за завесой несмолкающего оглушительного гула. Поняв, что лидер больше не сопротивляется, говоривший наконец обходит кровать, и садится на самый её край, заглядывая в лицо. Тони узнаёт одного из своих приближенных, но образ был всё такой же неясный и будто в тумане.       Он подносит к его губам стакан с водой и помогает приподнять голову, чтобы попить. Очень кстати, ведь сушило Тончика нереально.       После этого спаситель продолжает о чём-то говорить, но о чём именно, парень разобрать уже не успевает, забвение вновь утаскивает его во тьму своими цепкими лапами.       Следующие дни состоят из бесконечной сонной горячки, тупой боли, неутихающего звона и пустых разговоров, из которых Тончику совсем не с первого раза удаётся вычленить главное. Воспоминания постепенно возвращаются к нему в голову рваными ошмётками, медленно сшиваясь и стягиваясь в общую картину. Когда сознание начинает проясняться, он всеми силами вылавливал из рассказов своих ребят недостающие части пазла. — Ну ты, блин, везунчик, Тончик, тебя только чудо спасло. — Мы за Викторычем сразу послали, сказал — ты отделался парой сломанных рёбер, небольшим сотрясом, да и так… по мелочи.       «Не то. Всё не то.» — Зрение восстановится, со слухом сложнее, но одно ухо у тебя точно рабочее.       «Да пофиг. Что еще. Должно быть что-то еще.» — Мы ж когда примчали, там вообще месиво было.       «Вот оно…» — Никто не дышал, думали и ты того… А ты просто в отключке был.       «Значит вот как…»       Петля на шее, которая должна ослабляться с каждым днём, напротив — затягивается на шее всё сильнее, перекрывая путь к кислороду и вновь и вновь погружая в забытие. — Его нет. — А? — ловит он на себе вопросительный взгляд, — Ты что-то сказал?       «Значит всё-таки вслух.»       На грани двух миров — сонного и реального, Тони всё безрезультатно пытается понять, что чувствует. Ему не больно. Ему никак. Он снова бесится от неведения, он снова ничего не понимает, ничего не думает, кроме горького:       «Ну и где были твои святые, которым ты так молился?»       А в пульсирующем больном сознание гулко разбивается вкрадчивый шепот «Яв кэ мэ»       Тончик не понимает, и не хочет понимать, что всё это время Лошало молился вовсе не за себя.

«И только один из этого пепла встанет нетронутым»

Примечания:
*Яв кэ мэ - Иди ко мне.
**Чаворо - Мльчик
***Нанэ ада вавир прэ свето - Нет больше таких на свете (афоризм)
****Драго - Дорогой
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net