В погоне за счастьем

В маленькой хижине, которая возвышалась над другими гребнистыми домами в центре деревни, пахло травами: лаванда, ромашки, вязанки зверобоя, корешки заграничного женьшеня, мать-и-мачеха... Иккинг водил взглядом по полочкам, по старинным справочникам и глиняным баночкам с кривыми подписями. Всё вокруг напоминало о Готти, которая возилась со своими прожорливыми жуткими жутями всех цветов радуги. Она гладила их, проверяла чешую, коготки, рога, заботливо проводя старческими ладонями по выгнутым спинам — и вся хижина мурлыкала по-драконьи. После шторма это был настоящий оплот спокойствия и глубокого безмолвия: сакрального, природного, уединённого. Именно сюда приходили за советами и мазями, за настойками, приводили кашляющих малышей, едва стоявших на своих ножках, приходили и старики с жалобами на ноющие кости. Ни один житель Нового Олуха не оставался недовольным, ибо решения их проблем всегда рождались сами собой с перезвоном скляночек и стуком посоха. Деревянные, подбитые полосками шкур стены хижины также видели новых учеников и учениц: две молодые девушки-хохотушки с русыми косами и три парня, похожие друг на друга, как капли дождевой воды. Они штудировали справочники, цедили мудрость со страниц, почти не разговаривали и редко когда экспериментировали с ингредиентами. Сегодня учеников не было. Тишина и покой. Только варилось нечто странное в маленькой чёрной кастрюльке, над которой висели рунические пометки да ушки сухого шалфея. Готти оторвалась от своего занятия буквально сразу, как только маленькие колокольчики над входом оповестили её о посетителях. Она, потирая колени, поднялась со своего места возле большого стола с чашечками, ступками и задумчиво перевела взгляд с Иккинга на Шера, который выглядел взволнованным: он по-прежнему бледнел подобно белой поганке, не зная, куда деть свои дрожащие руки. Даже измятая рубаха говорила сама за себя: «Всё плохо, это конец, это хаос». Блестящие колокольчики перестали распевать свою песенку, кипело снадобье в чёрной кастрюльке, валил белый пар, и золотые зайчики, запрыгивали через окно внутрь, бегали по шершавому полу, отражались от набора ложек... Иккинг, избегавший прикосновений и стоявший позади Шера, ещё раз огляделся и заметил в самом тёмном углу Милу, не вооружённую своей германской ротой. Вид у неё был не менее задумчивый, чем у Готти: она всё скребла ногтем по ветхому корешку записной книжки и с не меньшим интересом косила на Шера, особенно её интересовали рукава его льняной рубашки. Одни только её глаза неопределённого цвета загадочно улыбались. Готти же тем временем проверила кастрюльку, сдвинула немного крышку набок и снова взялась за посох обеими руками, уже по возрастной привычке. Она ожидала вопросов. Иккинг приветственно кивнул и выступил вперёд, как это подобало вождю, а Шер, казалось, вовсе и не заметил Милу, которая закинула ногу на ногу, притаилась... и молчала. Её светло-русые волосы торчали в разные стороны, как блёкло-золотые иголочки. На ней был синий дорогой сарафан, сделанный со вкусом, широкий кожаный ремень и белая повязка на левом локте. Иккинг приблизился к небольшой песчаной площадке, где Готти чертила свои символы. — Нам бы что-нибудь от боли, — первым подал голос Иккинг. — Шера иногда беспокоят старые раны. — Готти вопросительно вывела символы, которые могли понять далеко не многие, а Шер так и стоял столбом, молчал, опустив глаза — это было на него непохоже, даже в драконьей форме, и потому сердце Иккинга ныло, словно это у него отняли надежду на счастливое будущее той ночью. — Нет, он не... нет, мы забыли о настойках, но разве они могут помочь? — Готти заметно покачала головой, как будто разговаривала с непослушными детьми. Следующие символы были чётче. — Я понимаю, нам стоило следовать твоему совету, но ещё ведь не поздно?.. — Иккинг почесал затылок, заметив, как Мила в углу прикрыла рот рукой, словно пряча улыбку. Готти снова покачала головой, сильнее надавливая на посох, и тот постукивал подвесками, украшениями, обтянутый кожей на рукоятке, перевязанный разноцветными нитями. Песок говорил. — На которой полке, ты говоришь, нужное средство? — Иккинг приблизился к чашечкам с подписями, и Готти вздохнула, ткнув наконечником в сторону склянки, где было написано «Настойка белены». Он забрал её и снова заговорил: — Ещё нам бы мазь от шрамов... — Иккинг оглядывал хижину в поисках знакомой баночки, которую когда-то таскал с собой Сморкала, но так и не отыскал её, после чего Готти сама приблизилась к своему рабочему столу и, поработав ступкой, передала глиняный сосуд без подписи в его молодые ловкие руки. Она снова ждала, щурила голубые блёклые глаза, в которых скрывалась мудрость нескольких поколений, а Мила сидела на своём месте, в тени, пожёвывая стебелёк розового клевера; она тоже смотрела на них, следила за каждым движением Шера, который стал переминаться с ноги на ногу, подобно нетерпеливому ученику, когда рука Иккинга легла ему на плечо. Всего одно прикосновение, один взгляд вновь оживили его, вернули из тёмной задумчивости, и он из интереса, всё ещё вялого, осматривал глиняные сосуды, руны, травы и всё потирал локти, иногда — шею, но старался не привлекать к себе лишнего внимания. Готти развела руками: «Коли вас более ничего не беспокоит, я вернусь к своей работе» — так перевёл её жест Иккинг и хотел уже уйти, но тут Мила заговорила со своей привычной хрипотцой: — Вы, вождь, стало быть, ищете что-то от странного нечеловеческого недуга? — спросила она, зачёсывая короткие светло-русые волосы назад; только сейчас Иккинг смог различить цвет её глаз — они были бледно-лиловыми. — Мази и настойки, это, конечно, замечательно, но мы бы могли сделать больше, много больше. Мы видим, что вас беспокоит нечто необъяснимое, а, поверьте нам, мы видим хорошо, даже при таком тусклом свете, — она щёлкнула пальцами, и Шер тут же сфокусировался на ней — его зрачки сузились всего на короткий момент. — Я... — Шер смотрел на неё с удивлением. — Мы ведь знакомы?.. — Малыш, — кокетливо улыбнулась Мила. — Вспомни тот замечательный день и нашу сказку. — Но... — Шер прикрыл глаза. — Этого просто не может быть. — Может, поговорим в другом месте? — Мила продолжала покачивать ногой. — Мы покажем вам путь, а дальше вы сами отыщете способ спастись; поверьте, мы очень симпатизируем вам обоим, почти как родственникам, очень далёким родственникам, но эту дорожку вы обязаны пройти сами. Думаем, мы сможем... — она хлопала пушистыми светлыми ресницами. — Мы как раз знаем одно местечко, где можно обо всём поговорить без свидетелей и лишних ушей, мы ведь не хотим проблем, правда? — Феодосия, как ты вообще оказалась здесь? — бесцеремонно повысил голос Шер, пытаясь справиться с чесоткой по всему телу. — Разве ты не должна быть где-нибудь... в Риме или в Константинополе? Я думал, ты... да и как так вышло, что... — Боже правый, Шер, не раскрывать же нам все наши секретики ради твоей смазливой мордашки, — её маленькие пухлые губы растянулись в загадочной улыбке. — Скажем одно: за долгие годы мы поняли, что цивилизация всё же не для нас. — Но как... почему я раньше тебя не замечал в деревне? — продолжал Шер, пока Готти переводила взгляд с него на Милу и обратно, иногда они переглядывались с Иккингом, едва не пожимая плечами в знак солидарности. — Это на самом деле просто — с нашими-то способностями. — Но почему ты не поменялась ни капли? Тебе ведь уже... — Ш-ш-ш, некрасиво спрашивать у дамы её возраст, — Мила приложила палец к губам. — К тому же это меньшее, что тебя должно волновать, не так ли? Тебе очень повезло, что мы сделали выбор в пользу вашего племени, а не племени Берсерков, — она подняла глаза к потолку. — Уж очень нам не понравился Дагур Остервенелый. — И почему ты вдруг стала говорить вместо «я» — «мы»? — нахмурился озадаченный Шер. — Спасибо нашим сестричкам, — она почти рассмеялась, прикоснувшись указательным пальцем к своему виску. — Уверяю тебя, малыш, ты не хочешь знать такие подробности. — Думаешь, ты сможешь нам помочь? — отозвался Иккинг, и Мила тут же перевела свой взгляд на него, всё так же улыбаясь. — Ты знаешь, с чем мы столкнулись? — Конечно, — согласно кивнула Мила. — Нам не раз приходилось такое видеть. — Не раз? — Шер поймал эту фразу. — То есть ты... — Верно, — Мила одёрнула свой сарафан. — Но это, повторяемся, не то место, где мы можем свободно говорить. Наша милая мудрая Готти хоть и не будет распространяться обо всём услышанном, в конце концов, обет молчания даётся не просто так в нашем ремесле, однако есть многие другие нерушимые правила, с которыми нужно считаться. Да, они, конечно, давно покрылись слоем пыли, но действовать не перестали. Пойдёмте, дорогие, пойдёмте, — она направилась к выходу. — Готти, не забудь заварить наш любимый чай. Готти не издала ни звука, только нахмурила свои седые брови: она вернулась к своему рабочему столу, к травам, когда Мила перехватила руку Шера, подмигнув Иккингу, и вместе они высыпались из хижины на улицу. На траве ещё сверкала серебряная роса, дорожки были не тронуты, и вся деревня пока дремала под туманным пологом. Только Ведрон и Шлак спускались вниз, на пристань, готовились к своей рыбалке после шторма, следы которого ещё маячили на горизонте. Чёрные тучи плыли на юг. Новые дома, пережившие ненастье, стояли как гвоздики по обеим сторонам улицы; на небольшой горочке, ближе к обрыву, возвышался нетронутый скелет будущего каменного маяка — большая задумка Задираки. Лишь один-единственный дуб не смог совладать с рассерженной природой: он припал к земле, распластав свои ветви-руки, золотая его листва погрязла в грязи. Из маленьких курятников уже доносились петушиные приветствия солнцу, которое сонно карабкалось вверх по блёкло-синему небу. Это было время, когда Валка облетала Новый Олух. Иккинг молился Тору, чтобы с ней не столкнуться, иначе он бы не смог отвертеться от очевидного вопроса: «Где Беззубик?». «Ты за него не волнуешься?» — давно вертелась в голове фраза, которую он бы услышал от матери рано или поздно. «Ты раньше себе места не находил, когда вы расставались», — звучало уже голосом Астрид. «Твоей ночной фурии давно нет, может, он всё же решил тебя бросить? — сказал бы Сморкала. — Впрочем, ты и рад променять его на какого-то Дохлика, всё носишься с ним как курица-наседка». «Ночные фурии так просто не исчезают, — обязательно бы подметил Рыбьеног. — Может, с ним что-то случилось?». Близнецы бы отпустили какую-нибудь шутку. Ответы. Всем требовались ответы. Иккинг и не заметил, как они углубились в лес, где раскинулась перина из неряшливых папоротников. Тропинка появлялась под ногами Милы сама собой: по ней никто не ходил до них; только древние деревья склонялись, как старцы-монахи, сплетались ветвями друг с другом, и падали, падали мелкие капли, последние слёзы шторма. Шер покорно шёл, но всё время оглядывался назад, чтобы убедиться, что Иккинг не отставал. Они проходили густые заросли: крапиву, кустики дикой черники, морошки, вороньего глаза, которые стыдливо прикрывались листьями. Где-то пробивался родничок среди камней и влажной глины, прозрачная вода журчала, звенела, а лесные пташки, в основном клесты, щебетали совсем тихо, будто вокруг раскинулись роскошные залы замка, где любой неверный шаг и слово могли привести к крови, большей или меньшей. Красноголовые дятлы стучали в самых чащобах, тук-тук-тук — как пульсация сердца природы, ещё живой, обманчивой, осенней. Мила вторила им своим незнакомым свистом, весёлым и непринуждённым. По тонкой спине её пробегались кружевные тени, а своей бледностью и татуировками на щеках она, казалось, отпугивала от себя и духов, и божьи длани. Иккинг чувствовал себя странно: ему будто позволяли помнить и татуировки, и волосы, и голос, и даже манжеты, отстроченные серебристыми ниточками... Лес же тем временем сменился на чарующую благоухающую поляну. Природа одарила её цветами. Среди них были и болиголов, и лиловые люпины, и васильки с фиолетовыми колокольчиками... В самом центре поляны находилось пять каменных столбов, составлявших правильный пятиугольник. На их поверхности чьи-то умелые руки вырезали символы и рисунки, которые, стоило сделать несколько шагов к ним, тут же вспыхнули нежным розовым цветом. Их оплетал тёмно-бордовый плющ. Он цеплялся за шершавые голые камни. Ночная императрица, бледнолицая луна, уже сходила с небосвода, набиравшего цвет, возвращая бразды правления своей сестре с золотыми кучеряшками. Свет, утренний и дневной дар, касался длинных бугров, где росли малиновые божьи слёзки и тёмно-зелёный бурьян, который шуршал и покачивался от вздохов угомонившегося ветра. Иккинг, из чисто научного интереса, стал обходить окрестности. Он всё никак не мог понять, как мог пропустить эту поляну, эти столбы, этот спуск к морю, где бурлящая белая пена окатывала чёрный берег. Шер тоже выглядел озадаченным, даже больше Иккинга, но руки Милы он не отпускал, и она вела его к длинной каменной плите, окружённой полевым короставником. Лишь после этого, в розовом сиянии, она заговорила вновь, перевернув ладонь Шера и проведя по ней быстрыми пальцами — тот быстро дёрнулся в сторону и уставился на её бледно-лиловые глаза, в которых мелькнула древняя смешинка, мол, какие же вы ещё дети. Щедрые лучики застывали на её татуированных щеках, на вздёрнутом носу, на изогнутых, как саиф, губах, на серебряном драконьем кольце, которое сидело на её большом пальце. Шер перехватил Иккинга за запястье, поймал в тёплый захват, и они обменялись взглядами. В светло-зелёных глазах поселилась необъяснимая паника, растерянность, неуверенность, он будто бы шёл на дно собственных сомнений и страхов. Иккинг же излучал надежду. — Вы ищете ответы, — начала Мила. — Вы их найдёте, а мы поможем. Нам, конечно, нельзя вмешиваться в людские дела прямо, но разве проклятые не отступили от своей человечности много-много лет назад, когда пылали города их врагов? — она снова сладко улыбнулась. — У рода Латифи долгая и кровавая история — это чудовища, которых породили мы сами... Вавилон уже давно превратился в руины, Арахту не так полноводен, осталось лишь жалкое напоминание о былом величии, даже персы канули в Лету — разве судьба не жестока? — приблизившись, она по-научному быстро и бесцеремонно скользнула рукой к локтю Шера, и тот дёрнулся в сторону, словно она его обожгла. — Это невероятный подвиг — любить кого-то настолько, чтобы пожертвовать собой, своим будущим и своими мыслями. Мы знаем, каково это — лежать на алтаре, как закланный агнец, ради чужого блага, мы в этом похожи, малыш. — Я не малыш, — буркнул Шер, и Иккинг стоял рядом, чтобы быть поддержкой в любой момент, заворожённый розовыми узорами на камнях. — Мне уже двадцать один. — Что семь, что двадцать один — разве это возраст? — расхохоталась Мила, смахнув выступившие слёзы в уголках её глаз. — Вот поживёшь несколько десятков поколений, тогда и поймёшь, что, чем старше ты становишься, тем быстрее увядаешь, даже когда тело не дряхлеет следом за разумом, — она спрятала ладонями свои чёрные татуировки на щеках и всё смеялась, смеялась: хрипло и с чувством, так что Иккинг почувствовал себя совсем ещё мальчишкой, который боялся драконов, когда Стоик Обширный был его щитом от злого и опасного мира. Он стоял в кругу старинных камней, рисунки на которых оставили древние обитатели этого острова, и настоящее волшебство с искрами вспыхивало в воздухе незнакомыми знаками, чужими голосами, и тропинка, которой они пришли сюда, вновь заросла — в одно мгновение, стоило Миле перестать смотреть в её сторону. Новая дорожка, в розовых всполохах, рождалась среди злобного крапивного бурьяна... — Что это за место? — решился задать вопрос Иккинг. — Кладбище, — незамедлительно ответила Мила. — Мы думали, это очевидно. Здесь царствуют духи, и лишь они способны облегчить второе превращение, но для этого нужно впустить их в свой разум, а дальше мы разберёмся, уверяю вас. Мы будем направлять их, чтобы они не навредили и не завладели телом; работа эта сложная, но мы видели задачки и посложнее, особенно тогда, — она протянула это с такой ностальгией, что Иккинг был уверен, что то время было очень далеко от нынешнего. — Малыш, этой ночью тебе только нужно лечь на плиту, закрыть глаза и расслабиться — а дальше мы всё сообразим. Никто не пострадает, мы это гарантируем, — она хлопнула в ладоши, и розоватое свечение резко перекинулось на её изящные руки, порезанные глубокими линиями. — Есть ли гарантия, что это поможет? — уточнил Иккинг, когда Шер недоверчиво рассматривал каменную плиту. — Если бы не было, мы бы вас сюда не вели, — снова улыбнулась Мила. — Да и не скажем, что у вас есть другой выход, кроме как довериться нам — не видим мы иных магически одарённых людей вокруг, тем более с нашим опытом, о, сколько афер мы проворачивали в своё время! — Она провела ладонью по каменной плите, на которой остались какие-то древние надписи. — Духи здесь очень привередливые и обиженные, с ними не раз игрались подруги по нашему древнему ремеслу: это было священное место когда-то. Мы слышали, мы знали. Меньше, конечно, чем наши сёстры в своё время... но гораздо больше нынешних... ведьм и колдунов, если угодно, но для всего нужна подготовка: говорить с духами не так просто, как об этом думают — мы-то знаем, не раз зарабатывали на этом деньги и в Персидской Империи, и в Римской. В Византии с этим было, конечно, сложнее, всё-таки верования менялись, и под них приходилось подстраиваться... Духи, да, существа странные, но до одури предсказуемые, когда поработаешь с ними век-другой, — Мила потянулась, вытянулась в струнку, повела плечами, и розовое свечение окончательно поблёкло. — Но чтобы они работали не во зло, а во благо, необходимо, конечно, поймать верный настрой. Так вы согласны, мои дорогие? — Это точно безопасно? — Иккинг тоже приблизился к плите, и она наощупь была не холодной, а даже наоборот — горячей, розовые письмена будто разогревали шершавую поверхность. — Если это причинит боль... — Обратное превращение всегда приносит боль, — фыркнула Мила. — Но духи помогут. — А потом я стану одержимым духами, — нервно хмыкнул Шер, — но если это единственный выход... — Настойки здесь не помогут: они созданы для обычных людей, от обычных болезней, а не для таких уникальных случаев, поэтому да — у вас не слишком богатый выбор: довериться нам или пустить всё на самотёк, — она взъерошила свои короткие волосы. — Ну? — Нам нужно подумать, — за двоих ответил Иккинг, заметив сомнение на лице Шера. — Тебе ведь всё равно необходимо подготовиться к этому своеобразному ритуалу, верно? — Именно это мы и сказали, — Мила опустилась на колени на стороне идеального пятиугольника, спрятавшись во временной тени, которая падала от самого высокого столба. — У вас полно времени, дабы решиться, это сложно, мы знаем, но вот увидите, вы не пожалеете, что доверились именно нам. В конце концов, чего не сделаешь ради мудрого вождя и процветания всего племени Хулиганов, которое за эти пару месяцев стало нам почти родным, — она с интересом проследила за тем, как вождь и вожак обменялись взглядами в очередной раз, как это частенько бывало и раньше. Тесная связь. — Времени у вас есть до ночи, но мы будем готовиться в любом случае, ибо нам интересно, что же так всех потревожило здесь во время шторма. Духи, в самом деле, могут быть такими говорливыми... — она устроилась удобнее и закрыла глаза, сложив руки на коленях, тихие слова потекли из её уст, как если бы она снова выступала перед всем Новым Олухом, таинственная Мила, которая исчезала и появлялась, когда хотела, и возраст её оставался по-прежнему большой загадкой. Тени вокруг неё сгущались, как, впрочем, и бледное розовое свечение, исходившее от пяти каменных столбов и большой плиты в центре. Иккинг всё крутился вокруг древнего монумента, жалея лишь об одном: при нём не было дневника. Он всё бродил от одной стороны поляны до другой, исходил север и юг, запад и восток, однако все его мысли крутились вокруг странного ритуала: «Она точно знает, что делает? — возникали вопросы. — Она действительно говорит с духами? Как? — они затихли только при одном взгляде на сосредоточенное лицо Милы. — Никогда бы не подумал, что и такое существует. Видимо, мне ещё многое неизвестно о нашем мире... да, многое». Ниточки света танцевали на поверхности каменной плиты. Они переплетались с розовым сиянием, и эта причудливая игра полутонов, от лилового до нежно-малинового, напоминала о витражах, притягивала внимание, завораживала. Кладбище никогда раньше не выглядело так торжественно. Даже стук дятлов и песни лесных птах меркли, приглушались: звуки словно были под куполом; и травянистые бугорки продолжали молчать. Ничто не могло их заставить заговорить о целом пласте истории Нового Олуха, о котором не подозревал почти ни один викинг. Пока Иккинг с некоторым восхищением исследовал таинственное место, Шер ходил за ним хвостиком, будто порывался сказать что-то, но внезапно останавливал самого себя, качая головой. Раз покачал головой, второй, третий, а потом, наконец, собрался с мыслями и тихонько спросил: — Иккинг, мы поговорим? — он заглянул в глаза, дождавшись короткого «конечно» и одобрительного кивка. — Я хотел... возможно, после обратного превращения я ничего не вспомню или забуду что-то важное, — Шер сделал неуверенный шаг навстречу. — Ты прости меня, если это случится. И, прошу тебя, не забывай про меня, ладно? — он символично приложил руку к своему сердцу. — Что я Шер, что я родом из Бурсы, что у меня была мечта, что я... я... в общем, — он запнулся, и впервые завернул Иккинга в свои робкие объятия, прижавшись к нему так, будто они виделись в последний раз. — Я обязан рискнуть всем, — сказал Шер уже тверже, шептал слова на покрасневшее ухо Иккинга, — ради всего, что нас с тобой связывает и... я надеюсь, что будет связывать. Я готов бросить вызов судьбе, Вестнику Весны — кому угодно, если это значит, что я смогу остаться с тобой. Чтобы говорить с тобой. Чтобы понимать тебя лучше кого бы то ни было. — Ты говоришь так, будто на смерть идёшь, Шер, — неловко улыбнулся Иккинг, продолжая чувствовать тепло на своей талии и неумело сцепляя собственные руки на чужой спине. — Мы справимся, как делали это всё время. Как мы победили Драго, как поразили Гриммеля, как справились с целой драконьей армией, ты понимаешь меня? — он отстранился, чтобы убрать спадавшие на загорелое лицо чёрные кудри, чтобы невольно отметить про себя: «И всё-таки он действительно... своеобразный». Своеобразный в своей несовершенности, в прямоте, в простоте, его слова исходили от сердца, такого же дикого и мягкого, как и его осторожные касания, внимательные взгляды. Шер доверительно прижался лбом ко лбу Иккинга, говоря этим смелым движением громче, чем все его пафосные речи. Ему не нужно говорить: «Я верю тебе», не нужно кричать об этом каждую секунду. Они жили бок о бок не первый год, и Иккинг уже заранее знал, чувствовал, что его снова окружат теплом, обнимут и с огромным нежеланием отпустят, не надеясь на что-то большее. Большее... и всё-таки он терялся, как потерялся бы в гигантской библиотеке в Константинополе, когда на него смотрели так — по-другому. В этих взглядах жили яркие искорки. Они напоминали звёздную пыль, молнии, солнце, луну, ночные костры в оазисах и песок, который проскальзывает сквозь пальцы. «Порождение молнии и самой смерти», — напоминали голоса Драго, Гриммеля, и перед глазами появился образ противоположный, всего на миг; то был образ гостя, который, почти играясь, смог застать их врасплох. Вновь и вновь Иккинг прокручивал в голове: «Чёрный доспех, чёрная маска, чёрный плащ, чёрные перчатки и зелёные глаза». Мистический зелёный. Он всё никак не мог перестать думать о том, зачем Вестнику Весны понадобился чужой треугольник, если у него был собственный. Его также задевало то, что им не удалось узнать что-нибудь новое о таинственных артефактах. Наверное, Иккинг слишком задумался, так как Шер, сделавший до этого очевидный шаг назад, не повременил ткнуть ему пальцем в грудь и зубасто улыбнуться, как умел только он. — Почему бы нам не проверить побережье? — предложил Шер. — Время у нас всё равно есть. — Да, можно было бы, — не стал увёртываться Иккинг, почесав шею. — Мы ведь даже и не знали, что эта часть острова есть, тем более там берег, кажется, чистый, — пробормотал он, когда уже догонял Шера, который быстро зигзагом спускался вниз. Чёрный песок заскрипел под сапогами, и берег, изъеденный волнами, льдом, был благоустроен: небольшая одинокая пристань, которую облепили морские жёлуди, омывалась морем; на краешке суши лежали остатки древних кораблей — это были длинные суда с вёслами, двумя рядами, сложенные паруса лежали на их прогнивших палубах. Несколько раз Иккинг взбирался наверх, ходил вокруг мачт, забирался в трюм и в капитанские каюты — внутри было темно, сыро, только Инферно и освещал путь в темноте, где прятались от солнечного света старинные пустые сундуки, скамьи, отсыревшие карты, столы, покосившиеся кровати... пахло прошлым. Шер тоже с любопытством исследовал корабли и всё повторял: «Я такие видел лишь на картинке». Иккинг только кивал, задумчиво осматриваясь по сторонам, он сожалел, что стены не умели говорить, они бы столько могли поведать о том, кто приплыл на Новый Олух задолго до драконов и викингов. На одном корабле сохранилась пара свитков в плотно закрытых тубусах. Выйдя на свет, Иккинг раскрыл один из них и сразу потерялся в тексте. Он снова спустился с палубы на чёрный берег и устроился на гладком булыжнике, ещё холодном, и Шер, как привязанный к нему красной нитью судьбы, всё заглядывал ему через плечо, щурился. — Я видел эти символы лишь однажды, — начал Шер, и Иккинг навострил уши, готовый выслушать байку из прошлого. — Я метался по миру, когда проклятие ещё сдавливало меня в своих тисках, я искал... — он задумчиво пропустил сквозь пальцы мелкий чёрный песок. — Я много чего искал: спасения, мира, облегчения, своего места... — Когда ты только перевоплотился, ты упоминал своих родителей, — Иккинг повернулся назад, свернув свиток и сунув его обратно в плотный тубус. — Ты говорил что-то про поиски, про отца, я хорошо это запомнил. — Я тогда бредил, Иккинг, — смутился Шер. — Я многое мог наговорить. — Ты почти не рассказывал про своего отца, — припомнил Иккинг. — Я знаю только его имя. Дариуш, так его звали, верно? — он смотрел на Шера внимательно, ожидал ответа. — Верно, — кивнул Шер. — Матушка предпочитала разговаривать о чём угодно, но только не о нём, она ограничивалась общими фразами. Только один раз, поздней ночью, после того, как меня подкосил приступ проклятия, она рассказала, что мой отец тоже был проклятым. Она ещё обняла меня тогда, погладила по волосам и пообещала, что всё обойдётся, но я знал, что этого не будет. Я чувствовал, что ничто меня не спасёт. Я пытался узнать об отце больше, спрашивал об этом Августа, и тот иногда рассказывал мне байки о нём. Он же и рассказал моей матери, что поездка в руины Вавилона — это единственное, что поможет мне спастись от проклятия, хоть и временно. Матушка никогда не доверяла Августу. Говорила, что он просто большой сказочник, но, несмотря на это, всё равно прислушалась к нему тогда. Она боялась за меня. Рутт тоже боялась, но она совершенно не понимала, что со мной происходило. — Сложно было, наверное, расти без отца, — заметил Иккинг, вспоминая Стоика Обширного. — То есть твой отец — тоже ночная фурия, как и ты, а мать — обычная женщина. Проклятие передаётся от родителей к детям? — От родителей к сыновьям, — Шер снова чесал свои локти. — Девочки ночными фуриями практически никогда не становятся, я не знаю почему, но их сыновья всё равно проходят превращение в драконов. Хотя я встречал единственную женщину, которая тоже стала ночной фурией. Её звали Жасмина, — он дотянулся до лопаток. — Она никогда не говорила своего возраста, но я знал, что ей по меньшей мере два поколения. У ночных фурий долгий век. — Проклятие продлевает жизнь? — удивился Иккинг. — Да, но если бы не Жасмина, я бы об этом так и не узнал, — Шер поправил шерстяную накидку. — Она до сих пор жива? — Нет, — Шер опустил глаза. — Нет, она умерла... я тогда... её убили. — Охотники на драконов? — предположил Иккинг, прижимая к груди тубус со свитком. — Да, охотники... — Шер не поднимал глаз. — Я ничего не смог сделать. Я... я был в ярости. Я вырезал целый их отряд, — он посмотрел на Иккинга. — Я убивал людей, Иккинг. Между ними нависло напряжение, тяжёлое, со снежными шапками, колючее, как Альпы. Иккинг наблюдал за Шером, который виновато понурил голову, нервно перебирая пальцами краешек льняной рубахи. Корабли и свитки отошли на второй план. Осталось лишь одно слово «убивал» — оно застыло на губах, от него всё внутри сжалось. «Шер» и «убийца» как-то не складывались вместе, они были, казалось, антонимами, но вот оно — чистое признание, оголённая душа, ошибки прошлого, безумие проклятия; возможности отстраниться и всё обдумать не было. Шер явно жаждал ответа, но не смел приблизиться к булыжнику, только глядел на тубус, шуршал сапогами по чёрному песку. Чайки парили в небе, покрикивали точно в насмешку, кружились в воздухе, мелькали, как снежинки. Иккинг потёр переносицу, нахмурился, соскользнув с булыжника. — Братец, — он тронул Шера за плечо, — мы все совершали ошибки. — И тебе не брезгливо меня касаться? — Шер ссутулился под весом собственных ошибок. — Пусть они и были охотниками, неужели ты примешь такую правду? — Я принимаю тебя любого, — Иккинг сжал его плечо покрепче. — Главное, что ты осознаёшь, что поступал неправильно, но прошлого ведь не изменить, так? Иногда даже хорошие люди делают плохие вещи — таков закон этого мира. — Жасмина бы сказала так же, — Шер перехватил руку Иккинга и сжал её в своих, надёжно и тепло. — Я... — он снова запнулся и покраснел: видимо, у него распирало грудь от фраз, такой уж он был человек, как оказалось. Болтун. Иккинг не дёрнулся назад, в этот раз он не ушёл от прикосновений, даже когда мягкие шершавые губы Шера тронули его тыльную сторону ладони. Без слов, без предупреждений. — Как же я жил без тебя раньше? — Шер, — Иккинг растерянно смотрел в его глаза, светло-зелёные, горящие, искрящиеся, в них было так просто заблудиться, как в открытом море или в глубокой чаще с папоротниками и ядовитыми ягодами. — Ты всё-таки решил, что я... почему я?.. — Потому что так говорит моё сердце, — выдохнул Шер, оставив короткий поцелуй на запястье. — Ты же знаешь, что всегда сможешь сказать своё «нет»? Всего одно слово — и мы навсегда останемся друзьями. Я прислушаюсь, не стану давить, обещаю. — Я загонял этот разговор в дальний ящик, — вздохнул Иккинг. — Шер, я просто не представляю, как это будет работать: все ждут, что я найду себе другую девушку вместо Астрид, что остепенюсь и что у меня будут дети... разве я могу просто... не знаю, бросить всё это? — Пусть ждут, — Шер отстранился. — Чего хочешь ты, Иккинг? — Ну, начнём с того, что у меня большие планы на деревню, — решил сменить тему Иккинг. — Во-первых, мы ещё толком не отстроили маяк и сторожевые башни, да даже некоторые дома. Во-вторых, нам ещё налаживать торговлю и пути для всех наших союзников, ну и в-третьих, я и Рыбьеног, мы хотим закончить новый драконий справочник, чтобы будущие поколения знали, что драконы не враги нам... и знаешь... — он заметил, как Шер фыркнул и двинулся к морю, и тоже последовал за ним. — Я думал, тебе интересны все мои планы, а не только... — в него прилетела пена, брызги воды. Искусственная волна окатила его с ног до головы, и Иккинг стал фыркать и отплёвываться, вытирать лицо: — Эй! — Прости, — невинно выдал Шер, завернувший штаны до колен и сбросивший сапоги, — я думал, купание тоже входит в твои долгосрочные планы. — Ну всё, сэр, вы только что развязали войну, — грозно ответил Иккинг. — Защищайтесь! Они с заливистым смехом брызгали друг в друга, словно дети, и волны им в этом помогали, так что спустя несколько минут барахтаний в морской воде оба вымокли с ног до головы, но чёрный доспех пострадал меньше, чем шерстяная накидка и льняная рубашка. Солнце окатывало их своими уже тёплыми лучами; чёрный песок лип к босым ногам. Иккинг кое-как натянул свой единственный ботинок, отряхнулся и скосил взгляд на Шера, который морщился, когда стал трогать свои плечи: кровавые пятна проступили на влажных рукавах очень ярко, и чёрные чешуйки проявились под тонкой тканью. — Больно? — уточнил Иккинг, приближаясь к нему со скрипом протеза. — Когда появляется чешуя — это ещё терпимо, — Шер угрюмо рассматривал темнеющую кожу на запястьях. — Гораздо больнее, когда ломаются кости и крылья появляются. От этого можно сойти с ума. — Ты боишься? — Боюсь. Иккинг кивнул, не зная, что говорить и как утешать. Первым порывом было притянуть его к себе поближе и не отпускать до самой решающей минуты, но вместо этого он просто рассматривал чёрные чешуйки на загорелых руках и молчал. Шер тяжело вздохнул. Оставшееся время до ночи они провели в тишине: развели костёр, отогрелись у огня, успели пожалеть, что не взяли ничего перекусить, обменялись несколькими взглядами, а когда начало смеркаться, поднялись с каменной площадки и двинулись наверх, к поляне. Мила уже ждала их — её кошачий прищур бледно-лиловых глаз будто бы говорил: «Ну что, намиловались?». Она осмотрела их с ног до головы, будто бы что-то выискивая, затем как-то совсем по-родительски тяжело вздохнула и сложила руки на груди. Ветер на поляне не шумел, он обходил её стороной, только древние ели вокруг беззвучно шатались и шептались между собой, знавшие эти места лучше любого проводника, их корни давно терзали землю, задолго до того, как появился Гриммель Ужасающий, как начала строиться новая деревня на другой стороне острова... Цветы тоже переглядывались между собой, малиновые божьи слёзки невинно покачивали своими маленькими коронованными головами. Рисунки на каменных столбах и плите горели уже ярче: они словно вытягивали из солнца свет, раскручивали его и вспыхивали приятным розовым: танцевали розовые человечки с церемониальными кинжалами, открывали пасти отдалённо знакомые розовые драконы, то ли Громобои, то ли Шёпоты Смерти, и жизнь из монумента била ключом. И тишина. Такая искусственная, будто её специально соткали из плотной ткани, из непроницаемого бархата. Мила подозвала их к себе поближе, разминая ноги и с интересом рассматривая тубус со свитком, который Иккинг решил взять с собой. — Что это у вас? — спросила она. — Мы заинтригованы. — Свиток на странном языке, — Иккинг прижал тубус к груди. — Его надо расшифровать. — Он, случайно, не на кельтском? — она приблизилась к нему. — Если да, то он нам нужен. — Для чего? — Иккинг был любопытен. — Чтобы поговорить с духами? — Отчасти, — кивнула Мила, — мне как раз нужно было что-то, связанное с прошлым, чтобы они не упрямились, старые привереды. Не то чтобы мы не могли без этого обойтись, но с этим свитком наша связь будет только крепче, а значит, и обратное превращение будет мягче, — она протянула руку. — Можно? — Раз так... — Иккинг отдал ей свиток. — Это правда поможет? — Даже не сомневайся, наш дорогой, даже не сомневайся, — она раскрыла письмена и зашептала что-то на новом языке, который не был похож на другие. Розовое свечение перекинулось на её руки, она прикрыла глаза. — Шер, тебе нужно лечь на плиту. Мы начнём. — Надеюсь, я не пожалею об этом, — вздохнул Шер, следуя указаниям, но перед тем, как начался ритуал, он взглянул в последний раз на Иккинга, который надёжно сжал его ладонь в своих руках, и даже улыбнулся. — Помоги мне потом не потеряться, Иккинг. — Обещаю, Шер, — Иккинг сжал его ладонь крепче. — Ты не пропадёшь.

***

— Ну что, мелкий обалдуй, пришёл снова со мной стишки читать? — Август, сидевший под тенью цветущей магнолии, лениво приоткрыл свои холодные серые глаза. Его светло-рыжие волосы, волосы цвета молодого огня, были затянуты в неряшливый конский хвост на затылке; он тоже носил белую торжественную тунику с синим рисунком вокруг крепкой рабочей шеи, да и весь он напоминал скорее грузчика, чем могильщика, у него были кривые пальцы на ногах, а улыбку, которой он одаривал ребятишек и дам, даже у самого льстеца не повернулся бы язык назвать безупречной: в ней не хватало пары передних зубов. Зато свист выходил у него отменный. — Только давай ещё немного посидим, здесь так хорошо... давай? — он снова закрыл глаза. — Всего несколько мгновений, позволь мне насладиться самым лучшим месяцем в году. О, прекрасный апрель, месяц моего рождения, моей любви и моих надежд!.. — Август, ты сидишь здесь с самого утра, я видел, — тут же ответил ему Шер. — Посидеть в тени ты всегда успеешь, а меня может матушка и обратно позвать. — В вашей каупоне сегодня не так много народу, чтобы вызывать лучшего работника вновь на службу, — хмыкнул Август. — Я тоже видел. Присаживайся, здесь так чудесно пахнет, ах, я, кажется, влюблён, магнолии!.. — он втянул носом воздух. — Не удивлюсь, если по ночам рядом с ними танцуют нимфы или феи, а под утро исчезают вместе с лёгким туманом... — он потянулся, выгнул по-собачьи спину и снова прислонился к красивому гладкому стволу. — Лучше расскажи мне, что чудесного ты видел сегодня, а я расскажу ещё что-нибудь о твоём отце, у меня много историй есть, он тоже, кстати, любил магнолии, мы жили с ним по соседству, веришь ли? И в саду дома, в котором он жил, веришь ли, тоже была магнолия, тоже такая розовая, с большими цветами, которые напоминают ладошки чистейших дев... — Я сегодня... — Шер запнулся. — Ты веришь в магию, Август? — Конечно, верю, в конце концов, даже в далёком Лавиниуме были древние чародеи и те, кто общался с духами... Я сам вышел из семьи волшебницы, но ты, наверное, это помнишь и без меня, хотя я мог бы с удовольствием рассказать о моей покойной матушке ещё немного. Она была... — он похлопал себя по коленям, в такт какой-то мелодии, и Шер тяжело вздохнул. — Она была лучшей из лучших: только посмотрев на тебя, она могла определить, какие грехи остались на твоей душе после... после перерождения, — Шер нахмурился. — Я всё это знаю, Август. У меня хорошая память, а про отца ты не всё мне рассказал, я хочу знать больше, много больше. Каким он был? Как он выглядел? Ему правда нужно было от нас уехать? — Как много вопросов для такого маленького исследователя, — Август снова продемонстрировал пролёты вместо пары передних зубов. — Сначала давай посидим, а потом я тебе расскажу ещё что-нибудь о нём, правда, не обещаю, что опишу его внешность с точностью — моя память на лица весьма... своеобразна. — Август, — вздохнул Шер, — ну расскажи. — Сначала сон, — перестал улыбаться Август. — Сон — это момент, когда твоя душа говорит с Богом, Шер, поэтому давай, прислонись к этой чудесной магнолии, вдохни её аромат и забудь, наконец, о бедах и невзгодах... Мы живём на этой земле слишком мало, чтобы расстраиваться и беспокоиться о пустяках. Шер фыркнул и начал расталкивать Августа, трясти его за плечи: «Жизнь действительно коротка, чтобы тратить её на сон!» — и в итоге смог одержать победу: тот снова открыл глаза, тяжело вздохнул и устроился удобнее на земле, сорвав травинку и прикусив её здоровыми зубами. Они сидели на маленьком кладбище, где, куда ни глянь, росли белые и розовые магнолии, покачивая ветвями на ветру, и повсюду были каменные плиты и надгробные камни с эпитафиями на латинице. Здесь хоронили по большей части домашних животных и боевых скакунов, для них писали стихи поэты и поэтессы, которым платы едва хватало, чтобы купить себе еды на форуме и найти кровать в каком-нибудь клоповнике. Аромат цветов действительно разносился по окрестностям, и от него на душе будто бы светлело. Это кладбище было ухоженным и красивым, только изредка сюда приходили бездомные, укладывались среди колючей травы и видели десятые сны, в которых у них не скручивало животы от голода и в которых они владели замками... Шер присел на колени, поправив ремешок своей кожаной сумки, и всё не отрывал своего пытливого взгляда с Августа, который со вздохом пробормотал: «Ни минуты покоя старому могильщику, ни минуты». Поправив свой огненный хвост на затылке вновь, он вытянул из холщового мешка, который лежал возле него и служил иногда подушкой, красивую потёртую флейту. Шер затаил дыхание, так как знал, что случится дальше — мягкое мелодичное гудение смешивалось с пением апрельских птиц, с шелестом листвы, цветов; это словно сам ветер насвистывал свою свободную притчу или молитву, он поведывал Шеру о древних временах, когда ещё не пала Троя, когда в мире существовали чудеса: драконы, единороги, сфинксы, фениксы, морские чудовища, которые топили корабли... И даже слова не требовались, всё говорила мелодия. Август продолжал свой маленький концерт для мальчишки и каменных надгробий, застывших над мёртвыми, как часовые. Шер крутил между пальцами маленький синий цветочек, обрывал у него лепестки, сдувал с ладоней, и они сыпались, сыпались, как апрельский весёлый дождь. Где-то зазвонили колокола и стройный хор голосов сплёлся с музыкальной пряжей флейты. Только тогда Август, прислушиваясь уже сам, остановился, спрятал её обратно в холщовый мешок и достал из него свёрток с парфянским хлебом, разделил его пополам и протянул Шеру, который, не позавтракавший с утра ничем, кроме коровьего молока, с удовольствием принял. — Я почти ничего не знаю об отце, — признался Шер, опустив глаза. — Матушка о нём практически не вспоминает, только повторяет из раза в раз, что он нас не бросал, что так было нужно... В конце концов, он был великим купцом, я знаю это. Но мне хочется знать всю правду. — Действительно, когда он ушёл, тебе было всего три года, — кивнул Август. — Так правда было нужно, у него были причины, по которым он не смог остаться, но я уверен, что он по-прежнему любит и тебя, и твою матушку, потому что только из-за любви он покинул эти земли... — он возвёл палец к небу, как настоящий оратор, — но будь его воля, он бы остался с вами, в этом я не сомневаюсь, о, правда, не сомневаюсь, он ведь человек слова, человек чувства, человек, который создан для того, чтобы дарить любовь!.. — Август, — вздохнул Шер, — а ближе к делу нельзя? — А ты, как я погляжу, сразу к делу хочешь перейти? — захохотал Август, пытаясь занять чем-нибудь свои руки, поэтому он начал трогать ремешок своих сандалий. — Ну вылитый твой папаша, тот тоже не выдерживал моих слов: «Август, а давай теперь побыстрее и покороче, время не резиновое, в конце-то концов» — так он и говорил, — он вдохнул воздуха побольше в грудь и, не стирая улыбки, открытой и располагающей, продолжил. — Твой отец — это человек дела, а как он торговался на форуме! Ты бы видел, обалдуй, ты бы только увидел и удивился, до чего же хорошо у этого человека подвешен язык, а сколько в нём упрямства, боже правый, он даже твою матушку переупрямит, а ты знаешь, насколько она бывает упёртой, — Август оторвал себе кусочек хлеба, пожевал. — Вообще, он был не местным. Персом, если говорить точнее. Именно поэтому тебя научили говорить ещё и на персидском — такова была воля твоего отца касательно твоего воспитания: «Он должен знать свои истоки» — так он говорил постоянно, ещё когда тебя не было на свете. «Он должен помнить, что он настоящий перс и что он ничем не хуже кого бы то ни было». — Так мой отец действительно был персом? — Шер начинал складывать пазл в своей голове. — Поэтому меня так назвали, а не выбрали другое имя, например, Аврелий или Тит? — Да, поэтому ты «лев», а не какой-нибудь Фавн, — улыбнулся Август, взяв в руки один сандалий и очень внимательно начав его рассматривать. — Понимаешь, у твоего отца был специфичный взгляд на римские имена... но тем не менее он влюбился в коренную жительницу Бурсы. Судьба — жестокая дамочка, Шер, купидоны посылают свои стрелы не по законам логики и математики, увы, из-за них иногда рушатся целые империи, жизни... — он задумчиво потянул за ремешок снова. — Вообще, ты очень похож на своего отца, только волосы тебе достались от матери — он не был кудрявым, как священный агнец. — А как так получилось, что вы подружились? — спросил Шер, подобрав упавший розовый лепесток магнолии, потёр его пальцами, словно это была золотая монетка — дорогая, с ликом императора, настоящее сокровище. — Мы с ним познакомились у ростовщика, — оторвавшись от сандалий, Август вздохнул. — Он был должен уйму денег, и я решил ему помочь... — он выплюнул травинку. — Чему-чему, а этому моя родная матушка научила: «Слушай своё сердце, — говорила она. — И всегда найдёшь свой путь даже во мраке безлунной ночи». Я даже проучился в Константинополе на врача, мечтал помогать людям вокруг, проучился успешно около трёх лет, а потом, — он присвистнул, — потом моя матушка скончалась... точнее, её отравили, но это дело уже прошлое... твой отец, к слову, тогда искал лёгкого заработка, ну и я подсобил... — он закусил хлеб, пожевал его, — простая работа, но в итоге мы оба получили достаточно денег, чтобы существовать какое-то время безбедно, мы с ним продолжали ещё долго общаться, даже когда он влюбился в твою матушку, и он устроился в вашу каупону, по большей части он работал грузчиком, но иногда выходил на рынок или договаривался с поставщиками вина. — А ты стал могильщиком? — Шер поднял брови. — Разве ты не мог пойти к врачам? — С мёртвыми как-то спокойнее, — признался Август. — Они говорят поменьше.