горячо-холодно

Слэш
NC-17
Закончен
67
Alastory_Sinine автор
Размер:
Мини, 10 страниц, 1 часть
Описание:
Сражаясь со злодеем, Тодороки сильно перемерз. Но дома его ждет тот, кто готов дать ему все — и грубой заботы, и жара своей души.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
67 Нравится 9 Отзывы 8 В сборник Скачать
17 сентября 2020, 05:07
Настройки текста
Кажется, сегодня он опять перестарался, и даже душа покрылась льдом. Создавать столько холода — приближаться к собственной гибели. Подходить к самому краю пропасти. Неудивительно, что мама почти никогда не использовала причуду. Творя лед, медленно умираешь, и не хочешь знать этого. Выдыхая облачко пара — и это он дышал холодом, а не воздух был холоден, — Тодороки медленно брел домой. Уже совсем стемнело, и теплые огни оставляли яркие желтые пятна на новеньком асфальте, на устроенных на каждом шагу клумбах и детских площадках. Было хорошо, тихо. В этот квартал почти никогда не забредали злодеи. Кацуки сам выбрал, где им поселиться, и как всегда показал жуткую осведомленность, просто чудеса планирования. Они жили здесь уже год и никогда не видели проблем: соседи были приветливы, в округе хватало магазинов и мелких салонов, где можно и волосы подстричь, и купить часы. В последнее время Тодороки часто бил свои, и такая возможность — купить новое и быстро —приходилась кстати. Можно заскочить на выходных и не мучиться с телефоном. Про свой мобильный он до сих пор забывал. Кацуки редко ему писал, отца Тодороки до сих пор игнорировал, а у сестры недавно завелся парень, так что оповещения приходили только по работе. Не больше одного-два в сутки, и все — про угрозу зашкаливающего уровня. Если бы Тодороки не подоспел вовремя, сегодня разнесли бы целый квартал и, возможно, досталось бы частному детскому саду. Еще один гигант (трехметровый мужчина, приехавший в большой город из отдаленной префектуры) на что-то обозлился и начал крушить витрины, громить летние веранды кафе и пугать людей. От женских криков дрожал воздух, когда Тодороки заскользил к гиганту, стараясь ловко лавировать между обезумевшими пострадавшими. Люди, чуя сильный холод, сами расступались и давали ему дорогу. Толпа, как стадо, бегущее от хищников, огибала его ледяные дорожки и неслась вперед. Гигант уже переключился на банковский филиал, когда Тодороки вморозил его в стену. Но тут лед затрещал, посыпался крошкой и крупными кусками. Заточенный в глыбу, гигант стал напрягать мускулы, стал вырываться из ледяного плена. Тодороки поднажал, одновременно опасаясь, что заморозит хулигана до некроза. Естественно, как герой, он тут же вызвал по рации полицию. Но пока вел переговоры, злодей снова разломил лед и вдруг… загорелся. Кожа его огрубела, под ней проснулся лавовый жар, кулаки стали топить глыбу… Медленно шагая домой, Тодороки припоминал кое-какие обстоятельства этой долгой изматывающей драки, где он мог только морозить — огонь лишь подогревал шкуру врага и делал ее крепче. Более того, лава под кожей накалялась сильнее и так быстрее плавила лед. Тодороки совсем замерз, пытаясь снова и снова вкатать гиганта в глыбу. Пытаясь укрепить ее стенки, не дать разойтись ручьями. Лед таял быстро — всю улицу скоро залило, и перестали справляться водоотводы, спрятанные под решетками ливневые желоба, ведущие в канализацию. Вскоре у Тодороки сломался первый терморегулятор, второй… Не помогла даже адреналиновая ампула и разогревающие, которые разработала лаборатория отца как раз для того, чтобы поддержать супергероя Шото, если тот начнет сильно замерзать. Не помог даже огонь отца, хотя яркие языки пламени сильно опалили форму. От разницы температур тело крупно трясло, изморозь расползалась по коже стремительнее тепла. Тодороки буквально задыхался от ужаса и беспомощности, как вдруг… гигант затих. Просто вырубился в глыбе. Похоже, скачки температур доконали его. Тодороки видел сквозь толщу льда, как остывает, как гаснет лавовая кровь. И вскоре она перестала гореть. Тогда-то и послышались полицейские сирены. Кто-то подбежал к Тодороки, тронул за плечо, что-то сказал… Его отвели в сторону, к машине скорой помощи. Дали плед. Дали напиться горячего. Что это было — суп из торгового автомата или кофе, — он так и не понял. Просто это был кипяток, от которого хоть немного потеплели внутренности. Мышцы так свело от холода, что нельзя было пошевелить даже пальцем, и какая-то добрая девушка-волонтер (а может, медик скорой) придерживала термокружку у рта Тодороки, помогая ему пить. Рука сильно дрожала, и порой пальцы разгибались сами собой. Если бы папаша не дал ему, своему последнему сыну и великой надежде, огненную причуду, супергерой Шото наверняка бы скоро погиб при исполнении. Просто бы органы стали разлагаться от переохлаждения. А ведь он, Тодороки, часто заигрывает со смертью. Часто морозит себя так, как обычный человек просто не выдержит. Но сегодня еще было терпимо. Сегодня его просто трясло. И он устал до невозможного. Очень хотелось домой. Набрать ванну, забраться в кипяток. И если повезет — упросить Кацуки сегодня поспать с ним. Ведь во сне он очень нагревается: все равно что раскаленная жаровня, все равно что печка. И если навалится, обнимет, совершенно ясно, что рука у него ужасно тяжелая. К тому же пока спит Кацуки сильно потеет, и Тодороки в который раз припомнил, как просыпался от того, что намокал с головы до ног. Иногда пижаму хоть выжимай. И как ни повернись, всюду бьет в нос сладковатый запах глицерина, смешанного с чем-то. В такие ночи Кацуки тоже жарко, поэтому они редко спят вместе. А еще потому, что привыкли к разному. Кацуки — к кровати в европейском стиле, и чтобы матрас был невыносимо жестким. Таким можно и убить, если сумеешь поднять. Тодороки никогда не мог — сильно уставали руки. Кацуки же тащил матрас из магазина несколько кварталов и вдобавок поднял на пятый этаж. Тодороки почти всю жизнь спал на футоне и так и не смог привыкнуть к тому, что постель может быть выше пары сантиметров. Иногда вестибулярный аппарат особенно сопротивлялся, и Тодороки сильно укачивало просто потому, что он лежит на спине на некотором расстоянии от пола. Переживать такое — и смешно, и печально. Особенно смешно и печально потому, что не помогали никакие таблетки или браслеты. Не помогало жать на определенные точки на запястье, на ладони. Тодороки даже потратил время и внимательно изучил техники Нэй-гуань, но это почему-то не помогало. Как и спать на супержестком матрасе Кацуки, скинув его на пол. Они пытались. Они многое перепробовали, пока не пришли к выводу, что им придется спать каждый у себя. Кацуки пытался тоже. И хоть он никогда не жаловался на футон, не признавался, что у него что-то затекает, но после каждой проведенной на полу ночи он становился как будто злее, раздражительнее. Все у него были «сраные идиоты», «криворукие ублюдки», вдобавок он чаще посылал всех куда подальше. Спать на футоне ему было тяжело, и Тодороки убедил его не мучиться. Спокойный и довольный Кацуки был ему дороже минут, проведенных вместе. Прошло уже несколько лет, но найти время друг на друга они так и не смогли. Каждому была важнее карьера, если не само дело супергероя. Вместе с силой приходит большая ответственность — это известно всем, — и оба были чертовски сильны. Поэтому приходилось бросаться на самых полоумных и жестоких злодеев, разгребать массовые разрушения и предотвращать стихийные бедствия — от цунами до пожаров на весь квартал. Приходилось часто лежать в больнице и выслушивать «Тодороки-сан, вы обязаны предупредить Бакуго-сан, что повторные травмы чреваты», приходилось принимать «Вам нужно воздержаться от любой активности, иначе ваши швы разойдутся». Поэтому они виделись редко, а если виделись, не могли толком прикоснуться друг к другу. Ни объятий, ни секса порой им было нельзя. И если Тодороки хорошо понимал, почему нельзя и надо потерпеть, мог смириться со случившимся, то Кацуки никогда не умел смиряться. Драться с ним, строить изо льда стены, скандалить, а потом без сил и охоты кое-как убирать что натворили — давно стало обыденностью. Как и терпеть жесткие поцелуи, отвечать Кацуки мягко. Отвечать мягко, а потом желать спокойной ночи. Были и хорошие дни. Были и времена, когда они несколько месяцев ходили здоровыми без ран, швов, гипса. Были и выходные, когда они подолгу не вылезали из постели и занимались любовью до изнеможения. Было уже все, и при всей тяжести жизни оба уже не видели смысла расходиться. Оба пришли к тому, что все возможно перетерпеть. Пока они живы, возможно вытерпеть вообще все. Дрожа от внутреннего холода, Тодороки шел домой, попутно припоминая и сегодняшнюю драку, и события последних пяти лет жизни, где он не видел ничего кроме огня, льда, перекошенных лиц жертв. Огня, льда и порой спокойного лица Кацуки. Они редко работали вместе. Они договорились, что на службе будут держаться друг от друга подальше. Потому что если кто-то из них будет умирать у другого на глазах, они уже не смогут быть героями. Они перестанут вызволять гражданских, сосредоточившись на спасении самого дорогого человека. Это непрофессионально. Это сразу конец и выход из всех рейтингов. Это кошмары на всю жизнь, невозможность пережить и слабость, и глупость, и недостойное поведение. Такую ошибку никому из них не простят. Они и сами не простят ее друг другу. Если выбрал путь героя, иди и не жалуйся. Умри на этом пути, потому что другого и не дано. И Тодороки шел. Впрочем, на сегодня его работа героя окончена, и он имеет право хоть немного поспать и пожить жизнью самого простого человека по имени Шото. Тем более Кацуки его ждет. Сегодня он скинул аж два сообщения, где обнадежил: «Сегодня жрать будем твою дурацкую собу». Фото собы он тоже прикрепил. А потом дописал: «Ну хоть сегодня постарался. Смотри не сдохни по дороге».

***

Поразительно, но громкий и показательно грубый Кацуки мог отличиться нечеловеческой чуткостью и заботой. Хотя это Тодороки понял далеко не сразу — для этого им пришлось повстречаться несколько лет. Все это время еще далекий и мало понятный Бакуго держался на расстоянии, орал чуть что и не позволял даже прикасаться к себе. Швырял в Тодороки вещи, приносил бенто и всовывал в руки со словами «На, жри, коробку завтра отдашь», а потом как бы незаметно пытался прикрыть в бою, если нельзя было создать лед, выпустить для самозащиты пламя. Кацуки никогда не показывал, что собирается помочь. Не унижал жалостью или тревогой. Обычно он всем видом говорил «Да срать мне на тебя, сам выкарабкивайся», а потом приходил чуть ли не в последний момент. Сначала убеждался, что ему, Тодороки, никак одному не справиться, и только затем протягивал руку помощи. Будучи гордым человеком, Бакуго Кацуки не любил ранить чужую гордость. Особенно если для такой гордости имелись основания. Слабых он не жалел, сильных — тоже, и выкручивал руки любому, кто выпрашивал жалость и сочувствие. Но сам не позволял себе жалости и сочувствия, если не видел, что это критически важно. Тогда о заботе не надо было просить. Она просто была — неумолимая, молчаливая. И всегда в духе «ты мне ничего не должен, просто прими и забудь». Поднимаясь по лестнице крыльца и открывая дверь с прочным пластиковым стеклопакетом, Тодороки невольно улыбнулся. Он вспомнил, как еще в школе сломал на тренировке ногу, и Бакуго без всяких просьб взвалил его на спину, чтобы отнести в медпункт быстрее роботов. Вспомнилось и то, как потом тот же Бакуго его навещал и приносил конспекты, составленные как всегда безупречно. Как с раздражением помогал выбираться из медпункта, придерживая за талию — Тодороки сильно хромал. За какую-нибудь неделю и даже после интенсивного лечения причудой мышцы заметно сдали, опали, и берцовая кость слишком выпирала. Но и на этом помощь не кончилась: примерно с неделю, пока Тодороки не разработал ногу (и та не перестала подгибаться от нагрузки) Бакуго ходил за ним вместе с Киришимой и следил за тем, чтобы Тодороки ел больше мяса и меньше лапши. И еще не забывал потреблять кальций. «Повторный перелом — стремная хуйня. У тебя не кости, а блядское печенье. С тобой и драться — херня. Так что жри и укрепляйся», — бурчал он, когда его забота становилась уж слишком очевидной. А Тодороки глотал кальций, поедал угря и думал, что даже унаги кабаяки получается у Бакуго слишком хорошо. То, что Бакуго можно звать Кацуки (и что он хорош в приготовлении почти любой более или менее простой еды) Тодороки узнал сильно после. Как и многое другое. В этот раз Тодороки был слишком измотан, чтобы не воспользоваться лифтом, и решение подняться на нем, а не на своих двоих, оказалось верным: где-то на третьем этаже колени ослабли, ноги подогнулись, и усталость обрушилась на плечи Тодороки беспощадной массой. Успокаивало только одно: достаточно дойти до квартиры, и там уже помогут, позаботятся, покормят. Едва Тодороки вышел из лифта, как дверь квартиры открылась и показался Кацуки в домашнем — черных штанах и футболке-борцовке, не скрывающей развитые мускулы плеч и предплечий. И даже когда Кацуки толкал или придерживал дверь — просто делал что-нибудь не напрягаясь, — вся сложная и совершенная система из костей, мышечных волокон и жил приходила в движение. Это было красиво. Слишком красиво, и Тодороки на секунду замер, застыл на месте, начисто забыв об усталости. И что надо вообще-то зайти домой. — Ты чего встал? Проходи, — поторопил его Кацуки, и так помог отвлечься от созерцания. Тодороки улыбнулся: если Кацуки сказал так, наверняка оценил, в каком он состоянии. Если Кацуки не идет помогать, не тащит за шкирку, значит, все не так уж и плохо. Значит, надо справиться самому и поберечь свое самолюбие. Полы в доме были уж слишком чистыми — наверняка Кацуки вызывал клининг-мастера, пока сам готовил. Они часто так делали в последние годы — сами не успевали. Да и оба скоро поняли, что при огромных зарплатах просто не умеют много тратить, живут скромно и все копят на счетах. Купить даже необходимое было трудно — не хватало времени выбрать. И все равно они не скоро додумались заключить контракты на уборку с местным клининговым агентством и с доставкой полезной еды. Кацуки упирался до последнего, считая, что такие уступки — признак слабости, и чужие люди в его берлоге вообще не нужны. Но, поддавшись соблазну узнать, что это такое — свободное время, — они выиграли где-то час, где-то два, а где-то целый день, который провели то нежась в постели, то гуляя по парку, то просто валяясь на диване и обмениваясь поцелуями. Заказ еды и уборки отнимал совсем ничего, зато давал то, чего оба не могли получить всеми правдами и неправдами — лишние часы на себя и друг друга. И вот, переступая порог, Тодороки услышал: — Тащись в ванну, уже набрал. Только лезь тихо, а то сваришься к хуям. В показной грубости слышалось: «Я уже прочел новости, понял, что ты перемерз, так что иди грейся. Потом подойду», и Тодороки медленно побрел в ванную, где ему подготовили сменную одежду и чистое полотенце. Улыбаясь предусмотрительности Кацуки, он неспешно стащил с себя геройскую синюю форму и майку под ней, затем белье и кое-как, спотыкаясь на ходу, добрался до пластикового стула. Мыться сидя было не так сложно — куда сложнее забраться в ванну, предварительно убрав массивную крышку. Вода оказалась так горяча, что еще чуть-чуть — и слезла бы кожа, но лед, в который смерзлись внутренности Тодороки, потихоньку поддавался, таял. Жар снаружи давил на холод внутри. Усевшись в ванне поудобнее, Тодороки сразу расслабился. На лбу от пара и жара воды выступил пот и мигом намочил успевшие подсохнуть после мытья волосы. Сразу потянуло в сон, и Тодороки некоторое время боролся с ним, заставляя себя приподнять отяжелевшие веки. «Чертовски устал. Все-таки я чертовски устал…» — подумал он и откинул голову и плечи на бортик. Где-то капала вода, и этот звук ласкал слух. После криков толпы, рева и грохота, после оглушительного треска льда любой мирный звук казался благословением. Отдохнув и немного согревшись, Тодороки без охоты вылез и принялся медленно вытираться, одеваться, предвкушая, как поест собы, ответит на пару вопросов Кацуки и ляжет спать. Холод внутри отступал, и можно было теперь обойтись без объятий. Без утешений. Можно было справиться самому. Так он думал, выходя из ванной, но как только оказался снаружи, его снова пробрала ледяная дрожь. В комнате было гораздо холоднее, чем в согретой паром ванной. Кацуки, кажется, ждал его, хотя всем видом показывал, что не ждет. Он развалился на диване и, закинув ноги на спинку, что-то читал с телефона. Наверняка рабочую почту или сводку происшествий. Больше ничего ни Тодороки, ни Кацуки не успевали читать. Кацуки как будто не слышал тихие шаги, и Тодороки совсем приблизился, когда он соизволил оторваться от телефона, отложить его на пол и запихнуть под диван, чтобы никто не наступил. Чуть покачиваясь от усталости и переживая легкую дрожь озноба, Тодороки вопросительно поглядел на Кацуки. А тот вопросительно поглядел на него. Они часто так общались, без слов. Нить понимания уже протянулась между ними, поэтому Кацуки, все еще лежа на диване, неторопливо спустил ноги, уложил прямо и, чуть приподняв корпус и голову, без особой охоты протянул руку. Другой бы не догадался, что нужно подойти и вложить ладонь в ладонь, но Тодороки знал, что так и нужно сделать. Приблизившись, он робко коснулся кончиками пальцев шероховатых мозолей, и его тут же схватили и потянули за руку, заставляя сесть рядом. Но едва Тодороки сел, как его потянули дальше, перехватили за бок и резко подтащили выше, на грудь, а потом скинули у спинки так, чтобы он несильно придавливал Кацуки живот и ребра. Всего пара секунд, а он уже оказался у Кацуки под боком, как раз так, чтобы можно было положить голову на мощную грудную мышцу или подтянуться и сунуть нос в широкую ямку ключицы. Но мало того — Кацуки резко пихнул ногу Тодороки, обхватил ее бедром и голенью, сжал, и вдруг оказалось, что они переплелись ногами. Вместе с тем Тодороки крепко обняли, заставили вжаться в твердое, почти каменное тело. От кожи Кацуки привычно веяло жаром. Он расходился невидимым маревом, согревая озябшего изнутри и снаружи Тодороки. Кацуки никогда не жалел тепла. Он — единственный, кто всегда истинно горел. Такому стылому и холодному человеку, как Тодороки, можно только завидовать мощи его внутреннего огня. И он завидовал, но светло, без горечи. В объятиях Кацуки было хорошо, но стало еще лучше, когда, почувствовав на макушке пристальный взгляд, Тодороки вскинулся и повернулся к Кацуки так, чтобы видеть его лицо. На это Кацуки тут же сгреб его крепче и подтащил поближе — ко рту. Едва Тодороки успел приоткрыть рот, надеясь что-то сказать, как твердые губы прижались к его губам и увлекли в неторопливый поцелуй. Знакомо-грубоватый, и все же куда нежнее, чем оба привыкли. Сегодня Кацуки не боролся с ним, Тодороки, не пытался сунуть язык как можно глубже. Вместо этого он жестковато зализывал линию между губ, неумело ласкал уголки рта, чуть надавливая, как не сделал бы, пожалуй, никто. Но Тодороки и не пробовал ни с кем другим целоваться. Знал, что все равно не понравится, а в душе заведется гадкое чувство. Вместо этого он отпустил себя, доверился Кацуки и начисто прекратил сопротивляться. Расслабил губы, язык, позволил забираться в рот поглубже и хозяйничать так, как Кацуки хочется. Изредка на грубоватые толчки и закручивания языков Тодороки отвечал слабыми поглаживаниями, на что Кацуки шумно вздыхал прямо в рот и припадал плотнее. Тогда Тодороки чувствовал прикосновение кончика носа к щеке. Иногда они вообще сталкивались носами, и Тодороки все пытался повернуть голову так, чтобы языки скользили на всю длину, чтобы Кацуки мог дотянуться даже до горла, но при этом не пришлось бы сдавливать друг другу хрящи. Сминать носы не нравилось ни ему, ни Кацуки. Но они вечно забывались и делали так. Оторвавшись после очередного глубокого поцелуя, Кацуки хрипло прошептал прямо в губы: — Ты нахера такой беспомощный? Хоть, блядь, еби в рот. Вообще не сопротивляешься. — Просто я… не считаю необходимым, — растерянно пробормотал Тодороки, за что его наградили немного злобным и ужасно мокрым чмоком в губы. — Мне и так… хорошо. — Да ты просто мазохист. Бесишь меня, — фыркнул Кацуки, и его сладковатое горячее дыхание разошлось по лицу Тодороки, ошпарило мокрые и успевшие подостыть губы. Тодороки инстинктивно их поджал, стараясь сохранить тепло. Наверное, с его лицом что-то сделалось, потому что Кацуки на секунду вытаращился на него, а потом бросился целовать: грубо, суматошно, куда придется. Мокрые следы пятнали щеки, губы, нос, даже лоб — напрягшись, Кацуки дотянулся и до него. Иногда сквозь зубы он полурычащим шепотом выдавал: — Р-раздражаешь пр-росто… пиздец. Ты нахрена всем подставляешься? Тодороки, уворачиваясь от очередного поцелуя в губы, зажмурился, попытался спрятаться, но Кацуки жестко подхватил его губы своими и без жалости засосал. Расходились они с громким мокрым звуком. Наверняка после такого на верхней губе останется синяк. — Ты чем думал, а? Нахрена ты его всего в лед закатал? — хрипло выговаривал Кацуки между немного злыми и давящими поцелуями. — Ты почему башку не морозил? Конченый ты, что ли, а? Ты у меня конченый? Никакой. Сука. Тактики. Морожу. Что. Придется. Я. Ебаный. Холодильник. — Прости, я… не подумал, — успел только вставить Тодороки, но его быстро заткнули. Поцелуи посыпались чаще. Пошли без языка. Но били ничуть не хуже пощечин. Похоже, Кацуки очень волновался, и теперь не знал, как выразить свое возмущение. И мягкое, и громкое. Он ведь и сам герой, знает, что не всегда защищаешь людей по-умному. Чаще просто действуешь, как придется. Поэтому Кацуки не осуждал — только беспокоился. И все же его тревожные поцелуи попадали прямо в сердце. Тодороки и сам не понял, как стал заливаться краской стыда. Жаркая волна поднялась в нем и пошла от щек к горлу, к паху. Почему-то от такого выговора вдруг встал член, и Тодороки сделалось совсем неловко. Кацуки серьезен. Он правда беспокоится. Не время возбуждаться, но как… Но как тут не возбудиться, когда Кацуки и ругает, и целует? И злится, и ярко любит? Его любовь жгла кожу. Его раздражение — легкие. Очень скоро от волнения Тодороки стал задыхаться. Лед внутри него стремительно таял, сменяясь жарким нетерпением. Только от одних поцелуев хотелось закричать: «Я больше… я больше так не могу! Да возьми ты уже меня! Сделай, что хочешь, просто возьми меня. Хоть разорви, сожги, взорви, но возьми меня! Возьми-меня-возьми-меня-возьми-меня…» Кажется, это из него вырвалось, потому что Кацуки хрипло хохотнул, прижался крепче, заставил перебраться к себе на грудь и вцепился всей пятерней в ягодицу Тодороки. Тихо вскрикнув, Тодороки не сдержался и застонал. Сам не понимая, что творит, он накрыл ртом жестко ласкающий его язык. Достаточно было водить по нему губами и просительно постанывать, чтобы Кацуки без остановки лизал его, покусывал, хрипло и невнятно ругался. Но хуже этой пляски языков была пляска бедер. Тодороки уже хорошо чувствовал пахом и животом, как крепко встал и напирает толстоватый член Кацуки. Сам Кацуки жал Тодороки к промежности, заставлял плотнее прилегать к себе. На вес тела он вообще не жаловался. Вместо этого Кацуки пытался растянуть Тодороки на животе и груди, прижать крепче и точнее потереться торчащими теперь ширинками. Иногда это удавалось. В основном — нет, и оба только дразнили друг друга. Наконец терпение у них лопнуло. Кацуки одним движением расстегнул ширинку, рывком приспустил джинсы Тодороки пониже, а вместе с ними и белье; столкнулся с Тодороки пальцами и хрипло выругался ему прямо в губы. Тодороки и сам шарил по штанам Кацуки, пытался подцепить молнию, но натыкался пальцами только на ствол члена и забывал, зачем вообще шарит. В итоге Кацуки расстегнул свою ширинку сам. И сам же приспустил штаны с бельем, высвободил член. Тот мягко хлопнул по мускулистому животу — к тому моменту Тодороки задрал майку себе и Кацуки, чтобы можно было прижиматься животами. И они прижались. Животами, бедрами и членами. Разгоряченная кожа к пылающей коже. Чувствовать головкой другую головку, крепкую плоть и капли чужой смазки оказалось для Тодороки просто невыносимо. Он застонал, подался вперед и стукнулся с Кацуки зубами. Ему ответили кусачим поцелуем и схватили за руку. Оба знали, что сейчас будет. Кацуки помог устроиться чуть боком, но при этом близко. Так, чтобы члены плотно прижимались друг к другу. Поднеся ладонь Тодороки к паху, Кацуки заставил обхватить сразу две головки, стиснуть между большим и указательным оба ствола. Получалось с трудом — не хватало расстояния, но тут Кацуки крепче сдавил ладонь Тодороки, помогая держать в кулаке члены. Пусть не полностью, но с такой поддержкой вышло достаточно тесно. И они синхронно затолкались друг другу в руки. Ощущение было и божественным, и несколько неприятным. Тереться о нежную кожицу ствола и головки — мучительно сладко. До дрожи, до истомы, до вздохов, и, похоже, что-то такое вырвалось из груди Тодороки, потому что губы Кацуки ненадолго растянулись в самодовольной ухмылке. Почти не отрываясь, он продолжал целовать Тодороки, толкаться в него языком, при этом заставляя в такт подаваться бедрами. Неприятно было то, что Тодороки то и дело царапался нежной и разгоряченной кожей головки о мозоль на ладони Кацуки. В основном пальцы и ладонь Тодороки обхватывали конкретно член Кацуки, защищая его от грубых прикосновений, так что все поцарапывания достались лишь ему — Тодороки. И больше всего — тылу ладони, хотя это почти не чувствовалось. Все мысли, все ощущения сконцентрировались на члене — кровь отлила от головы, и соображать стало в разы труднее. Толкаясь вместе, они все же иногда сбивались, и тогда то один, то другой издавал недовольный стон. Кацуки хрипло ругался и порой шептал «Да держи ты… мать твою, держи… вот сука зловредная!..», на что Тодороки, крепко зажмурившись, уже толком не понимая, что говорят, твердил: «Ну пожалуйста… черт тебя дери, пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… еще немного…» Внутри него нарастал жар. То тепло, которое он впитал, перенял от Кацуки, как будто собралось все в паху, слилось в комок, который спрятался под яичками и вдруг стремительно растекся по стволу, чтобы вырваться вместе с семенем. Бездумно толкаясь в собственную и руку Кацуки, Тодороки часто дышал и не мог остановиться стонать. Себя он почти не слышал — Кацуки пил с его губ каждый сорвавшийся звук, каждое сорвавшееся слово. И пил до тех пор, пока Кацуки не довел себя следом. Тогда и в без того мокрую руку толкнулась распухшая головка — обильно залило пальцы. Оторвавшись от рта Тодороки, Кацуки мучительно застонал сквозь зубы. И почти сразу выпустил ладонь Тодороки. Только тогда тот понял, что пальцы затекли, что связки кисти болят. Пока оба гнались за оргазмом, эта неприятность совсем не улавливалась. После оргазма усталость вернулась, накатила и укрыла с головой. Тодороки едва хватило сил сползти с груди Кацуки, чтобы не отдавить ему что-нибудь. Оказавшись на боку, он на секунду или две просто провалился в беспамятство. Перед глазами вспыхивали белые звезды, расползались цветные круги. В ушах звенело. В висках и в горле с силой пульсировала кровь. Но было… хорошо. Тодороки пришел в себя, когда понял, что горячего тела под боком нет. И что его ладонь старательно вытирают влажной салфеткой. С трудом разлепив глаза и приподняв тяжелые веки, Тодороки увидел совсем близко лицо Кацуки. Тот сидел перед диваном на корточках, без труда удерживая равновесие, при этом ни на что не опираясь. Заметив, что его разглядывают, он кривовато ухмыльнулся и похлопал Тодороки по плечу, как бы спрашивая: «Ну что, жив? Или задрочил тебя насмерть?» Тодороки слабо улыбнулся в ответ: «Все хорошо. Как и всегда, прекрасно». Он уже опять прикрыл глаза, когда почувствовал, что его тянут за предплечье, заставляют сесть, а потом перекинуть руку на крепкую шею. Кацуки рывком поднял его с дивана, прижал к боку и понес, как раненого, на футон. Хватка была жесткой, заболели рука и ребра, за которые Тодороки держали, но когда его бережно уложили на футон и аккуратно накрыли одеялом, все неудобства забылись. Тяжелые веки сомкнулись, тело стало совсем свинцовым, и сознание стало меркнуть. Дыхание выровнялось, пульс наконец успокоился. Уже засыпая, Тодороки услышал урчаще-нежное, сказанное прямо на ухо: — Давай спи. Остальное потрахаться будет завтра, если придешь живой. И это… проснешься, захочешь пожрать — твоя соба в холодосе. Мысленно улыбаясь, Тодороки провалился в прекрасный и светлый сон. Даже оставшись на футоне один, он чувствовал, как сильно его любят.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net