Зима в сердце

      Знаете ли вы, что такое холод? Как он пронизывает каждую косточку в теле, заставляя дрожать от нарастающего ужаса и осознания беспомощности? Я познала это ощущение еще в детстве, когда жила в приюте на окраине деревушки. Родителей я никогда не знала и не помнила; всю жизнь в ногу со мной шли одиночество, кусок черствого хлеба и надзирательница, которая ненавидела детей. Помимо меня было еще четырнадцать таких же несчастных. Не на что надеяться, некуда идти. Смерть от пневмонии-самое безобидное, что могло бы произойти, но даже это было слишком большой роскошью, ведь погибших не хоронили, а выбрасывали в заснеженную канаву на границе нашего небольшого поселения.       Друг с другом мы почти не общались, и на то были разные причины: иногда просто запрещали и даже наказывали за то, что «рот открыли не по делу», но в большинстве случаев, многие дети не умели говорить, не то что писать, читать или считать. Нас некому было этому учить, дни наши протекали совершенно однообразно: подъем в пять утра, заправить кровать, умыться ледяной водой и пойти на завтрак — хлеб, застарелая каша и вода. Повезло, если из озера, а не из лужи. И все это в гробовом молчании. Изредка тишину нарушал стук каблуков мадам-надсмотрщицы. После завтрака мы отправлялись в часовню напротив приюта и слушали утреннюю молитву. Честно говоря, меня всегда от нее тошнило, но едва ли об этом можно было кому-либо сказать. Хочешь выжить — молчи и делай, как велят. После молитвы — уборка, после уборки — обед (все то же, что и на завтрак, но хлеба могут и не дать). Вечером — вечерняя молитва, ужин и приготовление ко сну: отбой в десять вечера.       Нас загружали таким образом, чтобы мы не думали о посторонних вещах. Игры были запрещены, плакать запрещалось, говорить о родителях или спрашивать о семье — тоже. За это мы получали удары плетями: некоторые не выживали после первой порки на морозе. Нас становилось все меньше, а новенькие появлялись не часто.       Меня оставили на пороге приюта еще тогда, когда я была беспамятным младенцем. Я много думала: почему они так поступили? Неужели я была не желанным ребёнком? Детские мысли и обиды не давали мне совершенно никакого покоя. Я ненавидела этот серый мир, в котором росла, ненавидела себя и женщину, которая дала мне жизнь. Какой от нее толк, если исход все равно один — смерть на морозе в яме детских трупов? Такой жизни она для меня хотела? А хотела ли она ее вообще… С такими мыслями и тяжким грузом на сердце я засыпала и просыпалась каждый чертов день.       Справедливости ради, я умела говорить и читать. Письмо едва ли мне давалось, ведь практики катастрофически не хватало в частности из-за недостатка времени. Ночью я тайком пробиралась в кабинет старухи и читала застарелые книги, старые газеты. Ящик с документами был закрыт на ключ и никак не поддавался, как бы я не дергала, как бы не пинала и не пыталась его выковыривать руками. И все же мне было любопытно, что там лежит, какие тайны хранит в себе этот деревянный ящик.       Ответ ко мне пришёл совершенно неожиданно, примерно через пару месяцев в особенно холодный февраль. Одним очередным морозным утром, уже умывшись, одевшись и позавтракав мы шли на утреннюю молитву. Старших детей было всего четверо, включая меня, и мы вели младших за руки, смотрели, чтобы не разбегались. К моему ужасу, когда мы дошли до стен часовни и начали осматривать, никого ли мы не потеряли, я не досчиталась одного ребёнка. Внутри у меня все упало: сердце стучало в висках и стало жарко… неестественно жарко. Я побежала по обратному пути в поисках девочки; её звали Эмили, я же про себя ласково звала её Эми. Я уже знала, что меня накажут не зависимо от того, приведу я её обратно или нет, поэтому, успокоив дыхание, начала спокойно осматриваться по сторонам: на заднем дворе её не было, перед выходом тоже. Оставалось всего одно место — внутренний сад и, бинго! Крошка Эми сидела панталонами в сугробе и лепила снеговика. Я медленно подошла и присела рядом, погладил девочку по голове, а затем подняла её на ноги, отряхивая от снега, пока она, широко улыбаясь, примеряла мои волосы снеговику. К слову… волосы мои отрасли уже длиннее некуда. Но стричь я их не давала, как бы меня за это не пороли.       Молитву мы конечно же пропустили, и надсмотрщица уже ждала нас в дверях с охапкой розг. Я выпустила малышку из рук и подтолкнула её к старшим детям, оставаясь на прежнем месте. — Я приму розги за неё, — сказала я, и мой голос, услышанный впервые за несколько месяцев, показался мне совсем чужим. Удивляюсь, как я вообще помню, как это — говорить, а не думать.       Надсмотрщица взяла меня за шкирку и поволокла по ступенькам на второй этаж. Она всегда делала это показательно: чтобы остальные знали и помнили, что ждёт их за малейшую провинность. Достигнув двери её кабинета, она швырнула меня внутрь. Учитывая мою комплекцию (кожа да кости), особой силы для этого было не нужно. Упав и проехав коленями по гнилым доскам, я ободрала все, что можно, включая руки, но не позволила себе и пискнуть. Она может делать со мной все, что угодно, но я не позволю услышать ей свой голос, полный отчаяния и унижения.       Женщина, или скорее её подобие, своими крючковатыми пальцами стянула с моей спины тонкую накидку из рогожки и заставила снять платье. В конце концов новой одежды нет и не будет: мы передаём её по цепочке по мере взросления. Я обхватила себя руками, перекинула волосы вперёд, чтобы они не запачкались в крови, и в этот момент, в давящей тишине просвистел тонкий прут, опускаясь на мою спину, рассекая её жгучей болью. Я вздрогнула, но молчала. Я была готова. Про себя я отсчитала первый удар. Ещё девять. Удар за ударом, цифра за цифрой. После шестого прута меня пробила мелкая дрожь: я перестала чувствовать спину, но чувствовала обжигающий холод. Всё время холод. Всегда. Он не исчез и после десятого удара, хотя казалось, что уже все закончилось. Нет, все только начиналось.       Когда смотрительница оставила меня содрогаться на полу в своём кабинете, а сама пошла выкидывать прутья и раздавать распоряжения для работы детям, только тогда я почувствовала, что могу дышать. Из моей груди вырвался хриплый стон. В горле пересохло, а мир вокруг начинал расплываться от предательских жгучих слёз. Проклятье! Ну почему именно сейчас? Я не стану плакать! Не теперь, когда я уже выдержала этот ужас, это унижение. Свист прутьев все ещё стоял у меня в ушах и вдруг... все затихло. Последняя слеза скатилась по моей грязной щеке, падая на сгнивший пол, в то время как мой взгляд приковал заветный ящик стола. Открыт! Она так скурпулёзно его охраняла и теперь он просто открыт! Я глазам своим не верю!       Я собрала оставшиеся силы после порки, встав на ноги и натянув платье (или все же что-то похожее на него), проковыляла к ящику и упала на и без того пострадавшие колени. Но мне было все равно: содержимое ящика меня интересовал гораздо больше. Я с неимоверно упоением залезла руками, перекладывать его содержимое. Это наши досье! Здесь и малышка Эми, и парень, который все время отдаёт младшим свою порцию хлеба, и даже дети, которых больше нет в живых! А это что?       Я вгляделась в последний потрепанный лист досье какой-то девчушки, которую никогда не видела, и потеряла и без того потерянный дар речи. Это адрес! Адрес её семьи! С еще большем остервенением я начала перерывать незатейливые кипы бумаг в поисках своего имени. Вот она! Элисон... фамилии не разобрать. На её месте красовалась огромная чернильная клякса, запачкавшая ещё и мой черно-белый снимок. Я не стала читать предысторию, историю болезней и прочую ерунду, и перешла сразу к последнему листу, первый раз обращаясь к Богу, чтобы он услышал мои молитвы. Да! Адрес был прописан... это был соседний посёлок - его окраина. Но я не помню, чтобы там что-то было... Вспомнить мне не дал стук каблуков, который становился все громче. Вернулась ведьма... тц. Я выдрала лист с адресом и положила все, как было до того, как я влезла в этот ящик. И надо сказать, весьма вовремя.       Когда дверь открылась, я стояла к ней спиной, уже одетая, накинув накидку из рогожки на плечи. Лист я спрятала под юбкой от греха по-дальше, погрузившись в мысли о том, что обеда и ужина мне сегодня не видать, а значит у меня будет время подумать над тем, что делать с адресом. Может, это мой шанс узнать, откуда я? Узнать, почему меня отдали в приют? А может, меня и не отдавали вовсе и где-то там у меня есть любящая семья?       Я уже не слышала, что говорила мне смотрительница, забыла о ранах на спине, меня не заботило то, что сегодня я останусь голодной. На сердце потеплело от мысли, что я могу сбежать. Мне есть куда сбежать, но... Холод по-прежнему продолжал пробирать до костей.