Тени в раю

Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц?

Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц.Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой. А смысл жизни — так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой.Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора. Но еще не пора, моя девочка. Все еще не пора.

Страшно достает быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых.Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых.Все идти и думать — когда, когда, у меня не осталось сил. Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил. Разве только врать себе «все не зря», когда будешь совсем стара. И еще не пора, моя девочка. Все еще не пора.

Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся — неодет.И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет. И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого — вовсе нож. Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснешь.

Перебои с цикутой на острие пера.Нет, еще не пора, моя девочка. Все еще не пора.

Еще рано — еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей.Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей. Еще кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь. Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять. Когда станет понятно, что безнадежно искать от добра добра.Да, еще не пора, моя девочка. Все еще не пора.

Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт.Это ты все бегаешь и кричишь — но, ребята, это же — это страшное наебалово и абсурд. Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных, больших вещей. И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих овощей.Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому с нынешнего утра. И поэтому тебе, девочка, не пора еще. Вот поэтому тебе все еще не пора.

(Автор — Вера Полозкова)

      Тяжелая железная дверь захлопнулась за спиной с протяжным, чавкающим звуком. Неужели наконец-то одна, аж не верится. Неторопливо привалившись спиной и затылком к холодному металлу, прикрыла глаза.       Так. Пункт первый — выровнять дыхание. Нервный выдох, глубокий вдох. Еще раз. Медленно, очень медленно. Выыыыдох. Вдоооох. Есть.       Пункт второй — сосчитать до десяти прежде чем делать что-либо. Один. Два. Три. Четыре. Тьма!.. Что за лютый бред!..       Открыла глаза. Да, унылая пора, ничего не скажешь… Задний двор лысегорской телестудии, куда её вывела дверь запасного выхода, в ранних ноябрьских сумерках имел весьма удручающий вид. Наспех собранные в кучи жухлые листья навевали мысли о конечности любой красоты. Еще недавно, они, отливающие золотом и багрянцем, горделиво искрились в залитых солнцем кронах. А теперь — вот… Унылые, тусклые, мертвые — их сгребли в кучи и оставили гнить.       Жизненно. Отрезвляет.       Подняв воротник повыше, Таня побрела в сторону дома Склеповой. Холод, промозглый и влажный, заставлял кутаться в шарф и зябко сутулиться. Она знала, что Гробыня еще не вернулась домой и потому не торопилась.       В последние месяцы она регулярно останавливалась у них с Гломовым, в любезно предоставленной ей комнате, и, хотя Гробыня каждый раз ехидно фыркала и сыпала колкостями на тему дармоедов и нахлебников, Гроттер знала — Анька каждый раз отчаянно не хотела её отпускать. Каждый раз перед её отъездом она начинала измышлять поводы и причины, чтобы оттянуть злополучный момент, не отдать, не отпустить. Не отпустить туда, где её единственная подруга теряет себя, угасая с каждым днем, где она сгибается под чувством вины и долга, где ежедневно травит себя глухим и одиноким отчаяньем.       Гроттер остановилась у витрины магвазинчика и, оглядев свое отражение, досадно хмыкнула. Ну как есть — облезлая выдра. Волосы, зализанные в низкий хвост, безжизненной, потускневшей паклей болтались в районе лопаток. Отливавшая раньше огнем и кровью шевелюра навевала мысли об облезлых кошках, а чернота, под запавшими глазами, заботливо замазанная визажистом, угадывалась вполне явно и различимо. Спавшая с щек юношеская припухлость обнажила резко очерченные скулы, придавая миловидному лицу, несвойственную возрасту, остервенелость. Взгляд — усталого сумасшедшего. Прямой и смелый обычно, сейчас он затравленно пробивался исподлобья.       Затянув сильнее пояс грязно-серого пальто, которое, по Склеповскому авторитетному мнению, являлось в прошлой жизни безразмерной палаткой, двинулась дальше по бульвару, заставляя себя не оглядываться на отражения. До возвращения Гробыни домой оставалось часа полтора-два, а это значит, что она снова будет, промерзая, бесцельно шататься по лысогорским улицам.       Добравшись до ближайшей скамейки, Таня уселась, бросив сумку рядом, и телепортировала себе большой стакан капучино, так кстати заказанный в Калининграде каким-то студентом. Шершавые картонные бока приятно жгли ладони. Темнело. Становилось безлюдно, но Гроттер уже давно не боялась оставаться на улицах Лысой Горы затемно.       Как долго она еще сможет выдержать? Сколько еще раз она сможет вытерпеть эти пресс-конференции и интервью, так похожие на допросы? Сколько еще осилит этих праздных зубоскалов, норовящих выпотрошить и вывернуть душу наизнанку, и переврав, выставить на всеобщее обозрение все самое сокровенное?       Перебравшись к Валялкину, на Иртыш, и пересидев там, как в вакууме, пару месяцев, она решила-таки доучиться оставшийся год — Сарданапал любезно пошел ей навстречу, позволив прилетать только для сдачи наработанного материала. В один из таких визитов в Тибидохс купидон и принес ей приглашение в Сборную мира. К приглашению прилагался контракт, условия которого, тогда, показались невероятно выгодными — четыре командные тренировки в месяц, круглая сумма в виде гонорара и обязательное участие в общественно-массовых мероприятиях… И она согласилась. Не могла не согласиться.       Жизнь в тайге, казавшаяся изначально сложной, но правильной, на деле оказалась её личным филиалом ада. И вовсе не из-за отсутствия друзей и тренировок. С Валялкиным, светлым, правильным и кристально добродетельным, она чувствовала себя падшим убожеством. Помыслы её, всегда оказывались недостаточно чисты и самоотверженны, поступки — мелки и незначительны, плоть — слаба, а воля — ничтожна.       Сколько у нее было обязанностей, условностей, повинностей? Не сосчитать. Она даже перестала замечать, как при появлении Валялкина на горизонте, незаметно оправляла одежду и волосы, придавала лицу нейтрально-доброжелательное выражение и опускала взгляд. Это было странно, но, кажется, она раздражала его самим фактом своего существования, при этом, бросать её, он был совершенно не намерен. Складывалось впечатление, что, получив Гроттер в своё единоличное владение, он отыгрывался на ней за все предыдущие годы, пытаясь залечить своё уязвленное самолюбие. Поразительно, и как столь светлый человек мог оказывать такое давление? Его придирки, замечания и едкие комментарии, поначалу, регулярно доводили её до истерик, теперь сменившихся апатией. Но главное — со стороны все казалось абсолютно нормальным и правильным. Не подкопаешься.       Именно поэтому она восприняла приглашение в Сборную, как второе пришествие. Ведь это давало возможность вырваться из таежного плена хоть на пару дней, хоть на несколько часов, и не чувствовать на себе придирчивый взгляд…       Когда она впервые, после заключения контракта, прилетела на Лысую Гору, к Гробыне, та долго сверлила её тяжелым взглядом, а затем изрекла:       — Гроттер, я тебя знаю, ты меня знаешь, и, если ты мне сейчас же внятно и правдоподобно ничего не объяснишь, обещаю — я подолью тебе сыворотку правды.       А что, собственно, объяснять? Что человек, с которым она добровольно согласилась уехать, бросив все, превращает её жизнь в пытку? Что вес в сорок шесть килограмм продолжает падать, потому что часто она не в состоянии пропихнуть в горло ни куска пищи? Что спит урывками, и сон этот, больше напоминает лихорадочный угар? Что по ночам часто размышляет о самоубийстве? Что изредка прилетающий на Иртыш Ягун стыдливо отводит взгляд, не желая вмешиваться? Что она сама обрекла себя на такую жизнь? Что сама привела себя к такому состоянию? Что из этого нуждается в разъяснении?       Однако Склепова, при всей своей показной поверхностности, дурой точно не была, поняв все с пары общих фраз.       Сумерки стремительно перетекали в ночную темноту и становилось все холоднее. Сняв со стакана пластиковую крышку, глотнула горячего. Фуу, и зачем столько сахара набухали… Испортили отличный кофе.       

***

      Гроттер прокручивала в голове события эфира, состоявшегося две недели назад. Ее, в качестве гостьи, в очередной раз пригласили на спортивно-желтушное телешоу, ну, такое, где пять процентов вопросов про спорт и девяносто пять про интригующе-тайные моменты личной жизни.       Валялкин, приглашенный для остроты ситуации, был с ней. Тему взаимоотношений с Бейбарсовым всё еще с упоением обмусоливали, что приводило Валялкина в бешенство, и Таня смутно догадывалась, что он её ненавидит. Ненавидит за метания, за возможность выбора, за сам выбор, сделанный ей не самостоятельно, а с помощью многоглазки и за то, что выбор этот, вообще смог возникнуть. И Гроттер его понимала. Действительно, что это за любовь такая, которой необходима магическая поддержка? И, как это, любя, не находить в себе сил определиться? В глубине души, она знала — если уж любишь, то знаешь это наверняка и не спрашиваешь советов седых академиков.       На том эфире они снова дружно и слаженно отвечали на все неудобные вопросы и рассказывали про то, как великая любовь прошла сквозь все испытания, про то как они теперь счастливы, и нет, у них нет никаких обид и недопониманий.       Чёрт… Ей невыносимо хотелось забыть момент, когда после вопроса: «Как вы видите свою дальнейшую совместную жизнь?», Валялкин многозначительно улыбнулся и, выйдя в центр студии, опустился на одно колено. Она не помнила, что именно он говорил, все смешалось в тошнотворном калейдоскопе вспышек и оваций. Она, кажется, растерянно кивала и даже пролепетала закономерное «Да». Зато, отчетливо помнила, как расширяются, в ужасе, разновеликие глаза Склеповой и как кривится её лицо.       Когда съемка закончилась и довольного собой Валялкина телепортировали на Иртыш, где его ожидали лешаки и гарпии, она заперлась в студийном туалете. Её рвало. Все нутро выворачивало и рвотные судороги следовали одна за одной, заставляя болезненно корчиться над унитазом.       В дверь затарабанили.       — Гроттерша, твою мать, открывай! Открывай, я сказала!!!       Дверь задрожала под градом ударов.       — Открывай, иначе, клянусь, я высажу эту гребанную дверь!       На несколько секунд все стихло, словно снаружи прислушивались к происходящему в туалете, а затем, не дождавшись нужной реакции, дверь вышибли. Исполнителем сего действа, ожидаемо оказался Гломов. Ввалившись вслед за дверью, он бегло оглядел происходящее и, опустив взгляд, покинул помещение.       Анька вошла, затворив за собой покореженную дверь и привалившись к ней спиной. Гроттер все еще тошнило.       Склепова приблизилась и, убрав от лица Гроттер нависшие пряди, поднесла к её губам стакан с водой. Прополоскав рот и сделав пару глотков, рыжая опустилась на пол и обессиленно облокотилась о кафельную стену. Она ничего не говорила, не плакала, но слегка подрагивала, вперившись бессмысленным взглядом в пространство. Гробыня присела рядом с ней на корточки и всмотрелась в ее лицо. Безжизненное и ничего не выражающее, оно пугало, и Склепова, пожалуй, впервые в жизни, не знала, что предпринять.       — Тань, я тебя прошу, Тань… — она и сама не знала, о чем именно просила.       Гроттер скривилась и сжалась, словно ожидая удара, а затем зашлась в глухих бесслезных рыданиях.       — Тише, тише, ну что же ты… Я тебя ему не отдам, Танька, ты слышишь? Не отдам и все тут! Скажу ему, чтобы шел к черту, пусть женится на ком хочет, хоть на Сарданапале, а тебя — не отдам! — Гробыня гладила ее по растрепанным волосам.       Гроттер затихла.

      — Поднимайся и идем домой, нам обоим жизненно необходимо напиться.

      

      

***

      

      Приторный кофе уже остыл, когда, опомнившись, Гроттер снова отхлебнула. Какая мерзость.       В гулкой тишине осеннего вечера послышались шаги. Кто-то приближался, равномерно постукивая каблуками. Склепова. Таня знала её походку наизусть.       — Тань, скажи честно, ты всё-таки решила себя угробить или тебе просто заняться нечем? –она выглядела раздраженной и измотанной, а ехидства в голосе было меньше обычного.       — Ну не знаю, может какой-нибудь проходящий мимо мертвяк решит все мои проблемы, — Гроттер невесело усмехнулась.       — Я бы на твоем месте особо не рассчитывала на такой удачный поворот событий, на такую красоту ни один упырь не позарится. Пойдем уже, пока ты тут вконец не окочурилась.       До дома они шли молча, хоть Склепова и порывалась пару раз что-то сказать, но, видимо никак не могла решиться.       Уже на пороге Анька не выдержала:       — Хотелось бы знать, что ты собираешься делать дальше?       — А что дальше? Сама же все знаешь — свадьба будет в мае, сразу после чемпионата, так что уже можно выбирать платье и заниматься списком гостей, — собственный голос казался незнакомым и чужим.       — Ты это сейчас серьезно, Гроттер? Ты действительно собираешься выйти за него замуж? — в голосе Гробыни проскальзывали истеричные нотки.       — Куда уж серьезней — Сарданапал готов поженить нас хоть завтра, так что мне едва удалось отложить столь значимое мероприятие до весны. К тому же, стараниями женишка, все стало достоянием магической общественности, и теперь все, затаив дыхание, ждут свадьбу года, — отступившая ненадолго тошнота начала возвращаться.       — Гроттерша, ты понимаешь, что тебе до больничной койки — пара шагов, какая свадьба? Какой чемпионат? Тебе надо собирать свои тряпки и бежать из гребанной избы как можно дальше! Да и нахер твое барахло, путь там и остается, тебе бы хоть самой ноги унести. Ты вообще видишь, что происходит?! Ты ведь сама себя ведешь в могилу! — Склепова переходила на крик.       Рыжая поморщилась.       — В могилу значит в могилу. Честно, Ань, мне уже плевать как, я просто хочу, чтобы все закончилось.       Гроттер толкнула ладонью проявившуюся дверь, обреченно отметив, как ярко в домашнем свете блеснуло тонкое золотое кольцо с маленьким изумрудом, врезавшееся в безымянный палец.