9lives

      - Я закончила, - Тсунаеши устало вздохнула и отложила в сторону ручку, откидываясь на спинку своего уютного кресла. Пальцы слегка подрагивали, поэтому женщина принялась их разминать, бормоча под нос детскую присказку, и усмехаясь самой себе.       - Нормальный босс закончил бы с этим еще два часа назад.       - Вот что я в тебе люблю, Реборн, так это твою доброту и готовность поддержать в любую минуту, - Савада с удовольствием потянулась и повернулась всем телом, укладываясь на широкий подлокотник, чтобы удобнее было смотреть на стоящего по правую руку киллера, который в этот момент подошел к ее рабочему месту. Обычно даже локальный Армагеддон не мог заставить Солнце подняться с кожаного дивана, поэтому его поведение даже было приятным.       Наклонившись, мужчина без слов легко поцеловал Тсуну в уголок губ и растрепал ее волосы, присаживаясь на ту часть подлокотника, который хозяйка занять не успела. Савада в ответ только легко улыбнулась и с удовольствием прижалась щекой к чужому плечу.       Четвертая жизнь, после предыдущих, походила на сказку. Конечно, даже положа руку на сердце, Тсуна бы никогда не сказала, что это было легко, но в этот раз у нее хотя бы были люди, которые были за ее плечом. Реборн, ребята, которых она сейчас с гордостью звала Десятым поколением Вонголы, а еще огромное множество других людей, вплоть до Занзаса, в этой жизни оказавшегося и в треть не таким мерзким, как прежде.       Самой большой сложностью, как ни странно, были попытки сохранить собственный ум. Никогда память не пробуждалась так рано – в тот самый момент, когда Девятый, прибыв на пятый день рождения юной Наследницы, поставил ей пламенную Печать, вся память нахлынула на ребенка. Отец и Девятый так и не узнали, что после их приезда девочка уже никогда не была прежней.       Тсунаеши прожила в этом мире больше тридцати лет, и всегда, каждую минуту, вынуждена была строго держать в рамках свой собственный ум – получалось плохо, и за это она прослыла гением, хотя даже три жизни спустя не стала отличаться особенной сообразительностью. Тяжело было просто не поддаваться детскому мышлению, сохранить свой характер и свою личность, с таким трудом прожившую уже три жизни, и худо-бедно пытающуюся прожить еще одну.       Все замечали в ней странности, но, по какой-то причине они не отталкивали от нее нужных и близких людей. В этот раз Тсуне посчастливилось узнать и что такое настоящая связь между Хранителями и Небом, и что такое ответственность (ведь Вонгола все же оказалась на ее плечах, а кольцо Джотто, впервые совершенно законно, на ее пальце), и что такое настоящая благосклонность сильнейшего Аркобалено.       Реборн в этом мире не был связан проклятием Три-ни-сетте, и моложе самого себя из воспоминаний Тсунаеши был намного. Вероятно, именно это позволило ей привлечь внимание даже в такой ситуации выдающегося человека. Девятый благоволил ему, как выдающемуся юнцу, возникшему из ниоткуда, отец уважал его, как гения своего поколения, хотя Реборн был младше него. Тсуна в очередной раз пала жертвой дьявольского обаяния, острейшего ума и выдающейся красоты – и в этот раз она не страдала от этих чувств.       Сидя в объятиях своего не Хранителя, но жениха и возлюбленного, Тсунаеши нередко задумывалась о том, что ей посчастливилось узнать Реборна юным. Он был весел, но не злобно-циничен, силен, но не всесилен, как в ее воспоминаниях из прошлых жизней. Этот юноша, не познавший горя и боли своего старшего воплощения, мог еще чувствовать, и его уровня было возможно достичь. Тсунаеши именно это и сделала, всеми своими силами, поддерживая образ юной гениальной особы, тренируясь вдвое больше обычного, и даже взяв в свои руки кровавые символы власти Вонголы.       Пришлось много потрудиться, чтобы создать образ, достойный самого Солнца, но у Тсуны было превосходное преимущество, которым она беззастенчиво пользовалась. Конечно, это было несколько глупо – добиваться любви молодого человека, который к ее двадцатилетию по прожитым ею годам сам годился ей в дети, но она обещала себе, что хотя бы однажды…       Хотя бы однажды это чувство должно было быть разделено.       Она своего добилась – Солнце сидел у ее кресла, подобно сторожевому псу, он позволил натянуть на себя ошейник не одной Тсунаеши, но всей ее семье, сделавшись из величайшего свободного киллера, величайшим киллером Вонголы, и, Тсунаеши скрывала свое ядовитое торжество за приспущенными ресницами, когда прижималась грудью к чужой груди и руками обнимала чужую шею.       Пожалуй, она понимала, что чувствовал Аркобалено, играясь с наивной девочкой из аналитического отдела Вонголы. Чужое восхищение и чужая любовь оставались на губах сладким медом победы, а преданность возлюбленного возводила пьедестал ее самолюбию. Несмотря на это, Тсуна все же любила его, этого Реборна, юного, нежного и совершенно покорившегося ей.                     Ее не покидало чувство фальшивости происходящего. Приторная сладость четвертой жизни никак не коррелировала с ней самой. Этот мир не подходил Саваде Тсунаеши, которая до него вынуждена была пережить три невероятно болезненные вариации собственной судьбы. Возможно, будь это всего лишь вторая ее жизнь, она бы не ощущалась так неправильно.       Покидать это место не хотелось, но одновременно с тем каждый день будто бы специально душил Тсунаеши, заставлял задыхаться от чувства спокойствия, захлебываться от чужой радости и счастья, которые не могли залечить ее душу.       Кажется, прожив тридцать лет в полном удачи, любви и успеха мире, она стала еще несчастнее, чем была, живя в вечной борьбе с миром. Борьба с самой собой, собственным ощущением личности, большей, чем рамки этого неправильного, слишком тривиального мира, была единственным, что хоть как-то мирили ее с происходящим.       Она любила этот мир, искренне: ее Хранители были лучшими людьми, каких ей только доводилось встречать, Реборн был не просто рядом, он был целиком ее… но жить с каждым прожитым часом становилось все сложнее.       Как однажды дети вырастают и покидают родительский дом, который стал слишком для них мал, так Тсунаеши, кажется, была готова выпорхнуть из этой реальности.       У нее не было даже причин остаться: она навела порядок в собственной семье, обзавелась Наследником – Иетсуна рос отличным ребенком, и для своих восьми лет был очень смышлен, ловок и талантлив; Хранители совместно с Реборном обучали его, так что мальчик обещал вырасти самым талантливым и преданным семье Боссом за всю историю Вонголы.       Реборна и Хранителей, отчего-то, было совсем не жаль. За тридцать лет жизни, большую часть из которых она отдала своей Семье, ее всепрощение, кое-как возрожденное из пепла воспоминаний о первой жизни, было окончательно растоптано, а на замену наивности пришло тончайшее искусство использования Интуиции: теперь Тсунаеши просто знала, кому стоит верить, а кому - нет. Жалости в ней и прежде было очень мало, а теперь не осталось совсем.       Груз ответственности научил ее строго относиться к чужим поступкам и требовать от других того же, что требовали от нее. Она вырастила Десятое Поколение таким, каким его хотел бы видеть Примо (о чем тот сам признавался ей), а теперь она могла оставить их одних.       Реборн был особенно нежен с нею сегодня: по всей видимости, он чувствовал ее лучше, чем все остальные люди. Тсунаеши просто не стала его расстраивать, все же, она любила этого мужчину. Ее сердце стремилось дальше, а Тсуна прекрасно знала, что она еще стоит только в начале пути становления именно тем человеком, который мог бы заинтересовать Реборна, в которого она влюбилась впервые, будучи глупой четырнадцатилетней девочкой, Неудачницей Тсуной.       И эту бездну она собиралась преодолеть, даже если Три-ни-сетте не предоставит ей ни единой возможности встретиться с «нужным» Аркобалено Солнца снова.       ***       Тсунаеши собрал волосы в хвост, и, обнадеживающе улыбнулся очередной безликой медсестре с непроницаемо-серым лицом. Женщина на него никак не отреагировала, и привычным, давно отточенным за годы работы движением, ввела иголку в кожу под ключицей – вены на локтях уже давно перестали выдерживать нагрузку, потому необходимые для жизни лекарства он мог получить только так.       Дышалось тяжело – будто бы в легкие насыпали острого стекла, и при каждом движении оно ворочалось и кололось. Организм как бы нехотя принимал помощь – даже обезболивающее помогало не до конца, и Тсуна то и дело морщился, поглаживая себя по груди.       Ему было немногим больше семнадцати. Уже почти три года он медленно умирал в каком-то заброшенном к черту на куличики хосписе, в окружении стариков и мертвенно безразличных врачей и медсестер.       Память в этот раз не помогла: она вернулась уже после того, как он совершил непоправимое. Желая помочь Реборну и остальным Аркобалено с проклятием, Тсунаеши высушил свое Пламя до дна.       Было горько иметь столько опыта, и знать, что сейчас он уже ничем не поможет. В ином случае, Тсунаеши поступил бы иначе, по крайней мере, не стал бы скрывать своих самоубивческих идей от репетитора и остальных, не стал бы пытаться разобраться с проблемой практически в одиночку.       Во всем мире было всего не больше десятка людей, которые действительно были готовы отдать за Аркобалено жизнь. Тсуна нашел их всех – и оказался единственным пострадавшим. Он так сильно старался обезопасить остальных участников операции, что просто не заметил, когда опасность стала угрожать ему. Некому было вовремя отдернуть Саваду, да и до заполнения сосуда – нового шедевра рук Таболта – было «совсем немножко».       Бермуда закольцовывал атрибуты с помощью Пламени Мрака, а Тсунаеши, на самом деле, умер уже в ту самую секунду.       Тело того, кто пользуется Пламенем, неуловимо отличается от тел тех, кто этого не делает. Его кости, не раз и не два восстановленные Солнцем, без поддержки родного атрибута, вдруг стали ломкими, как сырые спагетти, его тело, переживавшие нагрузку только благодаря Небу, ослабло и стало разрушаться на глазах.       Порвать со всем Тсунаеши решил так же кардинально: пока Реборн, внезапно избавленный от якоря проклятия, не очнулся, Савада старательно разыграл собственное предательство, и исчез под покровом ночи, «бросив» Вонголу. Из-за совсем свежих воспоминаний о кабинете и о привычной работе несколько кололо сердце, а бросать Хранителей было больно, другого выбора у Тсуны, как некоронованного Наследника, просто не было.       Он не обладал Пламенем больше, и, более того, медленно умирал. Лучше вырвать себя из чужих жизней с корнем, чем медленно травить их своим видом обреченного.       Ему было семнадцать – и он собственноручно запер себя в идеальном для смерти месте.       Даже не имея таких обширных знаний, что подарила ему память о прошлых жизнях, он знал, что до собственного совершеннолетия не доживет. Лекарства помогали все хуже; боль, казалось, прочно поселилась в его костях.       Ощущение пустоты внутри груди убивало. Раньше в голову юноши как-то и не приходила мысль о том, насколько бесценным подарком является его Посмертная воля, сколь многое она делала для его тела и даже сознания, как оберегала своего носителя. Правы были мудрецы, что говорили, что мы познаем ценность вещей, теряя их.       Умирая из раза в раз, Тсуна стал гораздо сильнее ценить жизнь.       Попрощавшись с Пламенем, он понял, насколько оно незаменимо.       Потеряв Реборна однажды, он уже пятую жизнь к ряду изо всех сил сокращал расстояние между ними.       Теперь у него было много времени на размышления. Двигаться было тяжело, прогулка ему полагалась в порядке очереди два раза в неделю по часу, поэтому большую часть дня он проводил сидя в постели и смотря в стену или окно. Для работников его поведение не было чем-то из ряда вон, поэтому Савада перестал даже пытаться поддерживать видимость заинтересованности в реальном мире. Он выполнял команды, старался не досаждать бедным медсестрам, вынужденным ухаживать за ним, но в остальном к миру был безразличен.       Почему он продолжает перерождаться? Что Три-ни-сетте хочет сказать ему?       Шахматоголовый говорил, что система гармонии миров не была по своей сути живой, но ее работа и даже ошибки явно были подобием такого существования. И, раз она продолжала из раза в раз забрасывать его в очередной мир, значит, это было зачем-то нужно – этого Шаман Тсуне не говорил, но теперь это было и так ясно.       Сама вселенная пыталась что-то показать Тсунаеши, и вот тут, лишь на пятый раз, он встретился с нею лицом к лицу, почувствовал на своем собственном теле всю ее потрясающую мощь, которая испила его до дна, чтобы стабилизироваться.       Точнее, конечно, не до дна – вероятнее всего, в следующей жизни у него будет его Небо при себе. Почему он так думал? Он и сам не знал. Интуиция.       Умирало тело, разум же медленно мучился в его темнице, не способный даже на то, чтобы совершить самоубийство. Во-первых, Тсунаеши после истории с Занзасом навсегда поклялся не лишать себя жизни собственноручно, а во-вторых это все равно было бессмысленно. Он сгорал, как спичка.       Реборн нашел его, когда Савада был уже не способен на то, чтобы сидеть, и теперь единственным развлечением для его мозга было наблюдение за белым потолком. От появления киллера даже на секунду стало как-то горячо-горячо на душе, приятно.       Состояние его тела даже не позволяло подать бывшему уже Аркобалено знака, что его тоже бывший уже ученик слышит его.       Реборн очень грязно ругался, кричал, к концу стал тихо рвать на своей голове волосы. Тсуне жаль было видеть его таким, а от того, что тело его теперь выглядело как тело восьмилетнего ребенка, было как-то даже хуже. Конечно же, он был прав, и ему, Саваде, сразу стоило рассказать о своей идее, о том, что он разгадал загадку проклятия. Ему стоило бы чуточку больше доверять окружающим людям и позволить им ему помочь.       Это была правда – Тсунаеши и сам так думал теперь, когда обладал всеми знаниями своих прочих попыток жить. Реборна было невозможно оставлять в неведении; по крайней мере, этого нельзя было делать вечно. В итоге, сколько бы хорошо юноша не замел следы, Солнце все равно его нашел, пусть ему и понадобилось на это три года.       Если бы он мог, Савада бы попросил Реборна убить его, потому что было невыносимо просто лежать, и ощущать, что ты даже не в силах управлять собственным телом. Будто тяжелый, кошмарный сон, предсмертная агония тянулась и тянулась, а смерть все никак не наступала. Это было бы даже не было убийством, эвтаназией, скорее.       Но Реборн не спешил его убивать. Вместо этого он придумал вещь гораздо худшую, чем просто медленная смерть в палате, где из развлечений Тсуне было доступно лишь разглядывание стен и улавливание обычных повседневных звуков.       Солнце решил приходить к нему. Разговаривать с ним.       Почти месяц длилась эта пытка, в которой Тсунаеши без права на выбор занял роль безмолвного истукана. Он страдал от всего и сразу: с физической болью, которая пробиралась даже в процесс мышления, бороться было бессмысленно и бесполезно, но щедрой своей рукой бывший учитель дарил Тсуне еще и моральные страдания.       Слышать о друзьях, ненавидящих его из-за предательства, было больно. Слышать горечь и жалость в голосе Реборна было в тысячу раз горше.       Солнечным днем тринадцатого октября Тсунаеши Савада умер, одного дня не дожив до своего совершеннолетия.                     Где-то в необозримо далеком от этого мире, Тсуна родился в шестой раз.