Рисунок в разбитом зеркале

Слэш
NC-17
Закончен
62
автор
Ярозор бета
Размер:
Миди, 46 страниц, 5 частей
Описание:
Быть похищенным не входило в планы Феликса. Быть похищенным маньяком, который вместо насилия использует аппарат, приносящий удовольствие, балует и старается вести себя обходительно — как-то тоже не совсем та вещь, которую можно ожидать от заточения.
Примечания автора:
Предупреждение: нездоровые отношения(!)
Если вы любите психологические паззлы, постепенное развитие чувств, жаркий откровенный апогей и неминуемый катарсис, то приятного чтения🤍
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
62 Нравится 21 Отзывы 14 В сборник Скачать

4. Испорченный кадр

Настройки текста
      Помнишь первую вспышку?       Острый луч, разбивший на мгновение грязную темноту. Щелчок и своеобразное жужжание. Ты зажмурился от неожиданности, не понимая, что происходит, интуитивно сдвинул колени вместе. Точнее, нашёл силы сдвинуть, но было уже поздно. На белом квадратике стало медленно появляться изображение. Распятый светловолосый призрак, голый и тощий, разукрашенный сине-фиолетовыми мазками, отмеченный бордовыми линиями. Это был ты, но вряд ли бы себя узнал. Главное, что люди, для чьих глаз предназначалась фотография, узнали. Интересно, пробудилось что-нибудь в их каменных сердцах тогда? Они испытали стыд, унижение, страх?       Сколько десятков пар глаз видели фото, трогали его руками? Ты представлял их пальцы на собственных нечётких изувеченных очертаниях, их чужие иссушенные мысли, проходящие сквозь фотобумагу. Представлял, как они молча запаковывают тебя в зиплок. Кусочек за кусочком. Фотография за фотографией. Собирают тебя по частям, пришивают к делу, пока есть что. Твои родители позволяют. Они сохраняют безмолвие, не отвечают на сообщения похитителя, раздумывают, тянут время.       Ты улыбаешься, представляя их неизменно мрачные лица, такие, будто они готовились всю жизнь к происходящему. Ты улыбаешься, представляя их разочарование, обычно вызывающее у тебя гадкое чувство вины, жгущее кишки. Ты, конечно, их разочаровал, пусть и невольно. Драгоценная шкатулочка. Пустая внутри. Твоя ценность однозначно опустилась на ноль.       Неужели похититель думает, что люди, сколотившие подобного масштаба состояние, мутировавшие, циничные, лишённые души, заплатят озвученную неподъёмную сумму за вещь, которая уже не подлежит восстановлению? Неужели похититель думает, что люди, распивающие Пино Нуар за двести долларов на ужин, не умеют ценить качество? Не понимают, что в дальнейшем от человека после пережитых страданий мало толка? Они всегда имели сомнения из-за странностей своего сына, а теперь ещё и это. Ты пытался опираться на логику, а ей не было места в пыльном подвале. Здесь царили иные материи. Похититель и сам открывал их величие впервые, пробовал на тебе разное, неподдающееся здравомыслию, но ты, к его радости, не поддавался. И он с упоением разрезал твою проштудированную бесчувственность на лоскутки. Физически. Растворялся в твоей боли, в наполненных влажной лазурью глазах, и боготворил это, как дар свыше. Хотел запечатлеть открытый источник чистого невинного великолепия. Показать людям. В какой-то степени он тоже был творцом. Художником, рисующим на стекле, царапающим ножом, слой за слоем, делающим так, чтобы больше не прошло ни лучика солнца. Он отдавался всецело в объятия богини Гекаты, приносил во тьму вспышки света, будто факелом её огня, гладил твоё тело руками, подобными ядовитым змеям.       Он был здесь, рядом с тобой, всецело, до последней капли. Зрителем безумного спектакля и его участником. А ты, маленький прекрасный призрак, впервые был главным героем. Жаль лишь, что такой жестокой ценой.

***

      Одиннадцать шагов от стенки до стенки по бежевому мягкому ковролину. Короткая пузатая этажерка, заполненная книгами. Глянцевый комод — пустой и бестолковый, как и несчастная голова пленника. Суккулент с торчащими вверх остроконечными стеблями, стоящий на журнальном столике — не очень ненастоящий на вид, как и похититель. Два кожаных кресла в стиле модерн — находящиеся по разным сторонам помещения, как и оба молчащих человека. Абстрактная картина на стене и в действительности.       В Феликсе звенят нервы. Сначала так тихонько, точно крошечные колокольчики, а потом увеличивают громкость, гудят и глушат. Бьют по икрам, толкают куда-то, и босые ноги топают взад-вперед, шаркают, стараются разбить неровный скрежет грифеля по бумаге.       «Рисует сидит. Соблаговолил. Вспомнил про свой придурошный ритуал. Отмороженный. Показушник. Напыщенный высокомерный психопат. Надменная холёная морда с этими своими точёными скулами и неестественными глазами…» — рождаются неоднозначные эпитеты в голове пленника, а у самого весь вид кричит обратить на себя внимание. Объект безмолвных обзывательств не поддаётся. Он сейчас увлечён рисованием, а точнее, тем, что у него не особо выходит. Лицо его с каждой минутой покрывается тенью, становится серым, мрачным, делает похожим его на городской памятник, но он продолжает чиркать с беспорядочным напором по бумаге. Феликс пытается понять, какого рода новая наблюдаемая эмоция? Очень похоже на обычное недовольство, припудренное растерянностью, что никак не вяжется с построенным образом похитителя. Пусть это и меньшее, о чём надо сейчас думать, но, наверное, ему и правда очень важно сделать свой дурацкий рисунок. — Что там? — срывается у Ликса. — Что рисуете?       Такое странное и запоздалое озарение звонким фейерверком звучит в пространстве. В начале пребывания здесь Феликс находился в разжиженном состоянии после Волны, какой там до догадок поинтересоваться конечным продуктом рисовательных сеансов. Ему вообще казалось это действие каким-то фарсом, придурью, фетишем безумца, на который не стоит тратить мысли.       Любопытный веснушчатый нос морщится, его обладатель останавливается, подтягивается на носочках, пытаясь увидеть за широкими руками художника картинку. Но ничего не видно, кроме краешка нечётких линий, а ответа на заданный вопрос, конечно же, не слышно.       За два дня после инцидента с водкой было задано очень много вопросов, и большая часть осталась безответными. Отчаявшийся паренёк почти начал привыкать кидать в бездну бессмысленные наборы звуков вроде просто для того, чтобы разбить тишину, а если и повезёт — получить в подарок неясные загадочные фразы.       Что-то изменилось. Сильно изменилось. Райт преодолел порог непробиваемой молчаливости. Он и стал этой самой чёрной кислотной бездной, в которой без труда растворялось суматошное: «И что, так и будет?»; «Это из-за произошедшего?»; «Я теперь вам неинтересен? Не хотите играться? Дальше что, перестанете приходить и кормить?» и многое-многое другое: глупое, дельное, осторожное, дерзкое, испуганное.       Феликс пребывал в изрядном смятении. То радовался неожиданным переменам, то страшился их. Вчера умудрился пробудить смелость и чуть ли не кинуться на Райта с голыми кулаками, проверить захотел, насколько же в самом деле сняты физические ограничения, ну и заодно выплеснуть засевшую занозой обиду. Думал сначала стырить вилку, чтобы совсем стыдно не было, но похититель не дурак и всё тщательно проверяет после приёмов пищи. Естественно, «Великий план número tres» провалился у истоков. Мужчина поймал Феликса, как котёнка за лапки, скрутил легко и сказал: — Молодец, не теряешь себя, Джей.       Слова звучали с одобрением, а глаза прятались. Райт не хотел глядеть больше на свою жертву, и повторная физическая близость не стала исключением. Вот они оба оказались очень рядом, как и тогда у двери, но между ними не шипящие искры, а осязаемый холод. И Феликс, глупыш, ловил эти едва тёплые косвенные касания, доставшиеся на пару жалких мгновений. Воровал их, как мальчишка соседские яблоки, и чувствовал себя препоганенько. Потому что ну нельзя хотеть эти сраные яблоки. На хрена он их хочет и думает, как бы опять рвануть за забор. Зачем? Чтобы получить свою порцию внимания от хозяина сада? Почувствовать сильные пальцы на своих запястьях, обхватывающие подобно наручникам? Быть отшлёпанным, может?       Феликс ударяет себя по лбу. Боже, ну почему ему такое постоянно в голову приходит… — Ты знаешь, что в кассете полароида десять кадров? — вмешивается в мыслительный поток низкий голос.       Глаза, кажущиеся сизыми и мутными, устремлены в угол комнаты. Пленник удивлённо смотрит в ту же точку, потом на флегматичного похитителя, не сразу понимая и вспоминая, что задал чуть раньше вопрос, и, вероятно, это и есть запоздавший ответ, на который уже и не рассчитывал. — Без понятия, — останавливается Феликс. — Кажется, мало, да? Всего десять, — Райт щёлкнул пальцами. — Щёлк — и миг застыл в плоскости, появился с опозданием в реальности, но он пустой, сухой, потому что физически уже пролетел безвозвратно. Десять мгновений, а какая истинная картина за ними скрыта, никто никогда не поймёт и не узнает. Навевает печаль, не правда ли?       Губы Феликса с трудом сжались, сдерживая само собой напрашивающееся: «О чём речь вообще? Какой нахрен полароид? Какая картина?» — Но мне всегда воображалось, что в рисунках можно изобразить ощущения, — тянет свою ахинею разговорившийся молчун. — Не обязательно видеть то, что я хочу рисовать, главное прочувствовать поток энергии. Поймать его. — Меня? — буркает Ликс, вспомнив, что уже слышал подобное раньше.       Но тёмный демон его не реагирует. Он ушёл в некий транс, произнося слова почти по слогам, не моргая, тихо, гулко, словно находится глубоко под водой. — Я хотел нарисовать свою картину. Исправленную, полную обратных чувств. Собрать воедино расчленённое. Но я всё разрушил, теперь понимаю.       Он может и понимает, но Феликс понять ни хрена не может. Катает в голове услышанные слова, тяжёлые, как бильярдные шары, и кулаки самопроизвольно сжимаются. — А по проще изъясняться не пробовали? — не выдерживает он. — Я уже хрен знает сколько времени тут торчу, могли бы и догадаться, что не дотягиваю до ваших высших материй своим примитивным мозгом. — И вновь ты себя принижаешь. — Да ладно? А, по-моему, я как раз на том уровне, на который вы меня опустили, — говорит Феликс и тут же затыкается, испугавшись обрывания разговора.       Так бы и случилось. По виду мистера Райта определённо прочиталось желание закончить бестолковую исповедь и уйти побыстрее, как он приноровился делать последние несколько посещений. Но нет, пленник допустить такого не может. Ухватываться за малейшие шансы у него было в крови, сродни инстинкту. Ликс быстро приближается к креслу, опирается на подлокотники, наклоняясь над Райтом и не давая ему возможности подняться. Но тот и не пытается. Он не шевелится, лишь немного прищуривается с лёгкой тенью заинтересованности, как бы говоря: «Ну чем ещё удивишь, малец? Попробуешь опять перегнуть палку, нейтрализую, ты же знаешь». Феликс знает и, разумеется, не собирается совершать повторные ошибки, внезапно ощутив, что наткнулся на какую-то иную тропку, которая может вывести ситуацию из тупика. — Но кое-что я понял — вы хотите рисовать, а не получается, да? И я, кажется, знаю, какой предмет может помочь.       Феликс зыркает намекающе куда-то в область пояса сидящего мужчины, где, по предположениям, или в одном из карманов, или за пазухой должна покоиться неиспользуемая Волна. — Ты называл это мучением, милый мой, — любезно напоминает похититель. — Ну да, но я ни разу не просил прекратить, — хитрая улыбка растягивает рот Феликса. — И позже я просил доводить меня до оргазма, потому что хотел. Мне правда понравилась эта ваша штука, и что вы делали ей. Получалось довольно прикольно. Даже если просто так, разгорячить… ммм… ну правда, необычно, но неплохо. Я раньше ничего подобного не ощущал. В любом случае лучше, чем скука. Пребывание взаперти очень утомляет, знаете ли. Длинные пальцы задумчиво касаются гладковыбритого подбородка. — О, могу себе представить. — Ну вот. Тогда почему бы нам не помочь друг другу? К вам вернётся вдохновение, а я покайфую. И можете привязать меня, если вам так удобнее ловить музу за хвост, мне всё равно. Наручники просто фигня, я почти не чувствую дискомфорта. Я вообще мало чего чувствую после переломов, ещё с детства. Ха, спасибо весёлым пьянкам одного из маминых хахалей.       До последнего предложения ледяные глаза Райта безразлично смотрят на склонённого парня, но потом резко устремляются на его открытые худощавые предплечья и на светлые кисти, покрытые размытыми следами синяков. — Сожалею, — доносится тихо.       И неизвестно, чему похититель высказывает сожаление больше — действиям какого-то мудака из прошлого Феликса или собственным действиям из настоящего. На долю секунды длинные пальцы стремятся к руке, впившейся в подлокотник, но вовремя останавливаются. — Ерунда, — отмахивается пленник, не заметив микродвижения, — по крайней мере, по сравнению с тем, что у вас… Мы ведь типа с вами в одной лодке, да? Я имею в виду былые травмы… людей, которые причиняли боль. Хотя у кого иначе, да? У кого жизнь сахарок? Но мы-то с вами, на самом деле, в чём-то похожи. — В чём же? — взметнулись вверх мутно-голубые радужки, от чего Феликс моментально напрягается.       Ему захотелось отпустить чёртово кресло, отпрыгнуть назад, да подальше, спрятаться куда-нибудь в безопасный уголок, но гордость, работающая в последнее время халтурно, нежданно вернулась на рабочее место. И к тому же потянула за собой бунтующее упрямство, вынудив Феликса не то чтобы сбежать, а, наоборот, пригнуться к обжигающе ледяной статуе поближе. Нормальный человек от рискованного нарушения личных границ тут же бы отпрянул, ну или оттолкнул непрошенного гостя, но не мистер Райт. Он остался неподвижен. — Эм. Как бы мы оба левши, — собирается с силами Феликс, хотя говорить лицом к чужому лицу, от которого все внутренности переворачиваются, то ещё удовольствие. — И ваши волосы… я заметил — они крашеные. Я сначала подумал, что это седина проглядывает, но потом понял, что у нас одинаковый цвет волос. Белые пакли не часто встретишь в здешних краях всё-таки. Да и цвет глаз тоже похож…       Веки мистера Райта медленно опустились и поднялись, синхронно вместе с крепкой грудью. — Можете не отрицать. Я, пусть и дурак, но допёр, что наша внешняя схожесть одна из причин, почему я здесь.       Ликс замолкает, переминается с ноги на ногу. Во-первых, ждёт реакции, а во-вторых, в такой полусогнутой дурацкой позе не так уж удобно стоять, пусть она и прибавляет уверенности и ощущение контроля. Не говоря о том, с какой тягой придавливает гравитация к сидящему на кресле человеку. Утягивает неизбежно, подобно смерчу. Остаётся только напрягать самопроизвольно подгибающиеся ноги или же поддаться непреодолимой силе. И выбор очевиден — контроль сейчас гораздо важнее. Раз появилась такая возможность, тем более.       Колено Феликса плавно упирается в свободный край сидушки, скользит вперёд, погружая тело на машинально сомкнувшиеся бёдра. Отложенный за ненадобностью скетчбук небрежно шлёпается на пол, но мистер Райт, прежде охранявший свои рисунки как зеницу ока, не обращает ни капли внимания.       Он весь дубеет, сосредотачиваясь лишь на теле, севшем сверху. На мгновенно разрумянившемся Феликсе, поджимающемся к нему с однозначной развязностью. — Но мне плевать, — добавляет парень. — У всех свои тараканы, и ваши, в принципе, не такие уж ужасные ребята.       Пальчики игриво касаются широких плеч, ползут ниже, сминая чёрный хлопок лонгслива.       Тук-тук-тук… быстро откликается под подушечками замороженное сердце, и Феликса прошибает вспышкой сомнительного восторга, такого, словно ему посчастливилось найти никому не виданное раньше сокровище. — Где… где эта штука? — невнятно произносит он, сдавив желваками приторно-глупое чувство и вспомнив, что ещё пару минут назад у него имелся какой-то план. — Куда вы спрятали свою долбанную Волну?       Сильное тело напрягается под наворачивающими зигзаги руками Феликса, суматошно ищущими загадочный прибор, но лицо не выдаёт ничего, кроме смутной досады. — Милый мой, — практически шепчет Райт.       «Милый мой» и всё. Не нужна становится никакая Волна. Вибрация этого гипнотического голоса, его разрушительное спокойствие действует ничуть не хуже. Феликс возбуждённо выдыхает, желая прижаться вплотную, раствориться в источнике звука, но крепкие ладони не позволяют, придерживая его за талию. — Я же говорил — ничего не будет. — В смысле не будет?       Нервишки вновь оглушающе звенят в плоти, а говоря простым языком, Феликс просто охреневает. Он, потеряв функцию мыслить из-за помеси ярости и искренней страсти, грубо хватает одну из ладоней Райта, прижимает к своему откровенному стояку. — Даже сейчас? Даже вот так? Когда я хочу?       И тут же жалеет о совершённом безрассудстве, которое не иначе, чем «падение на дно» назвать нельзя.       Мужская чужая рука дотрагивается до интимного места Феликса впервые, но ему странно совсем не это, а то, что он сам явился инициатором, буквально вынудив Райта, фактического похитителя, прикоснуться к себе подобным образом. Как так всё выкрутилось? Как же так?       Блять, Райт должен убрать руку. Должен. Должен. Почему не убирает…       Мало того, его горячие пальцы смыкаются вокруг ствола покрепче. Совсем немножко, аккуратненько, но Феликс заметно вздрагивает. — Ты не должен меня хотеть, — оповещает мужчина.       Голубые глаза исходят печалью, но рука причиняет абсолютную нежность. Она неспешно оттягивает крайнюю плоть вниз, подушечка большого пальца обводит головку, потирает мягко влажное отверстие. И Феликсу, если бы он, дурень перевозбуждённый, мог, надо было по-хорошему подумать, почему мистер Райт транслирует такое явное несоответствие между тем, какой смысл несут произносимые им слова, и что, о боже, творит его физическая оболочка.       Как так-то, если его тело кричит о желании, вполне себе нормальном, примитивном. Возникшая продолговатая твёрдость, преступно зажатая к ноге узкими брюками, тому доказательство. И дело сейчас вовсе не в алкоголе, на который прежде можно было списать помутнение рассудка.       Они оба хотят друг друга. Так в чём проблема?       Феликс ничего уже давно не понимает. Он тянется вдохнуть апельсиново-можжевеловый запах, тёплый, чистый, невидимо растекающийся по твёрдой линии напряжённой шеи. Мистер Райт сегодня снова в футболке. Без закрытой под горло рубашки он будто лишён брони, и открытое уязвимое местечко нестерпимо пленит в него впиться. Разгорячённый парень жадно пробует кожу на вкус языком, и может поклясться, что это премного вкуснее всего, чего ему удалось попробовать в окружающих стенах.       Мужчина невольно откидывает голову назад, хватается за сжимающие его оголённые бёдра. — Всё должно было быть иначе, — умудряется произнести он на сбивчивом дыхании.       Да, Райт почти задыхается, потому что Феликс с пойманной в силки шеей ни капли не церемонится. Он прикусывает её безжалостно, всасывает, оставляя красные неровные окружности, которые наверняка завтра превратятся в синяки. Можно подумать, парень вымещает злость, но это не так. Его накрыло с головой, со всей присущей молодой натуре страстью, желая отдаться целиком и забрать не меньшее. И самое худшее было бы сейчас его отвергать, но Райт, какие бы он там чувства не испытывал сейчас, ничего не может поделать.       Воздух шумно покидает лёгкие. Мужчина резко расслабляется, возвращаясь к привычному холодному безжизненному состоянию, которое никакие в мире поцелуи и касания не потревожат. Пылающий Ликс ещё несколько мгновений продолжает искрить и ласкаться, пока наконец не замечает изменение. Отлепляется нехотя, хмурится, стискивает за грудки отстранённо глядящее в никуда тело.       И хочется непонимающе бормотать: «Эй, ты чего? Не смей. Только не сейчас. Не вздумай притворяться бесчувственным роботом… Не сейчас, пожалуйста…»       Но уже поздно. Что-то внутри Феликса со скрипом рушится, летит в самый тёмный ад, туда, где раньше не бывало. — Долбанный лжец, — хрипло произносит он, пытаясь сглотнуть появившуюся кость в глотке. — Ты говорил, что не причинишь мне боль.       Слова вновь растворяются в бездне. Нет ни единой эмоции на отвернувшемся лице, не удостоившем ни секунды взгляда. Феликс злобно отпускает смятую в кулаках футболку, кривится. — Пф… мне от тебя тошно. Мистер Райт. Ты… Да ты жалкий импотент, как я сразу не допёр. Неудивительно, что приходится использовать игрушку, делающую всё за тебя, и прикрываться таинственными смыслами. По-другому ты не можешь, да? Нравится только когда без взаимности, когда человек против и связан? Извращенец. Тьфу… меня блевать от тебя тянет, мерзкий ублюдок.       Тело, любившее ещё минуту назад, с неприкрытым отвращением на лице поднимается, отряхивается брезгливо.       Феликсу впервые за всё время заточения по-настоящему дерьмово. Хочется отмыться. От чужого запаха, от всей грязи, налипшей на плечах. Он спешно идёт в ванную, не оборачиваясь. Жёстко трёт тыльной стороной ладонью свои губы, помогая воде смыть пряную горечь цедры апельсина. Жаль только необъяснимую мерзкую боль вода смыть не может, и слёзы просто текут и текут непонятно куда и зачем, пока внутри не останется лишь тяжёлая пустота.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты