Просыпаясь, улыбаться

Гет
R
В процессе
10
Размер:
планируется Макси, написано 69 страниц, 11 частей
Описание:
Хореография. Синхронные коллективы. Блестящие сольники. Чувствующие друг друга - до подачи импульса - парники. Макияж, яркие платья, подтянутые тела и справедливые судьи.
Красиво?..
Летит монета, переворачивается, падает на скользкий паркет, показывает другую сторону спорта.
Кровь и боль, травмы и многочасовые тренировки, раз-два-три, четко по нотам, сломанные судьбы и холодные слезы, омывающие уничтоженную душу.
Страшно?..
Добро пожаловать за кулисы самого противоречивого в мире спорта.
Посвящение:
Моим дорогим и дурным Двуликому и Кафедре, которые обещают забить меня до смерти балетками, если я не допишу этот фф до конца.
Примечания автора:
Автор молитвенно складывает ручки и смиренно просит прощения: за Савину и Кросса, за путанные-перепутанные даты турниров (это специально), за "Шанс" и странные мысли.
Особенно долго придется извиняться перед пловцами за Комуи-с-гематогенками. Ребят, вы такого не заслужили.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
10 Нравится 15 Отзывы 5 В сборник Скачать

Часть 10

Настройки текста

      прозой воздуха моя строфа едва опознана., но миг— и он вертолётный вихрь в мозг отдал. ещё миг— и, подустав от оков океана, искомое слово на берег бросится. себя не раз всего отдал хитрой науке слов. дикий метафор нрав укрощал, и в этом мне везло. однако мириадами орудовал слогов только затем, чтобы единственное слово подарить тебе. М. Леонидов

Александр Иванов - Ты мой свет (но я тебе не верю)       Общежитие института за полтора года ни капли не меняется, словно вечно обшарпанное закулисье любого крупного театра или дома культуры: грязные светло-бежевые коридоры, ступени с мелкими щербинками, довольно высокие потолки и отчего-то давящие абсолютно на всех стены.       И договориться о комнате оказывается легче легкого.       Вахтерша с подозрительно хорошей памятью — о, сколько шуток было на этот счет! — кивает ему, как старому знакомому, а из окна с древней деревянной рамой по-прежнему сквозит ледяным воздухом.       Аллену кажется, что он вернулся в прошлое, в середину второго курса, где его волновали лишь три вещи: зачет по тихо ненавидимой классике, грозящая настучать по голове после очередного выступления Клауд и попытки жить от стипендии до стипендии — а никакого Тики Микка он и не знал.       Нет, слышал, конечно, как же иначе: золотые медали с мировых первенств уже который год подряд, редкая, почти краснокнижная категория, чуть ли ни ожившая легенда наравне с Савиной, Загоруйченко и какой-то парой с Дальнего Востока.       Но сейчас он отдаст все, что угодно, чтобы эту легенду не видеть никогда больше.       Студента сгибает, скручивает, корежит под немыслимым углом, пробивает на жуткий, нервно-истеричный смех, — кто услышал, вызвал бы или санитаров, или священника, — и пальцы судорожно комкают покрывало.       Уолкер смеется, хохочет почти в полный голос. Абсурдная ведь ситуация: он сбежал от своего — предавшего? изменившего? Мозг даже не может подобрать нужного слова — парня, вот так просто хлопнул дверью, спрятался в крохотной одноместной комнатке когда-то ставшего почти родным общежития.       В комнате с блекло-белым потолком.       С призрачным правом на надежду.       В комнате действительно с видом на огни — чуть ниже окна горит уличный фонарь.       Но, кажется, без какой-либо веры в любовь.       Тики, наверное, сейчас очень весело — он ведь действительно профессионал, мастер, мать его за ногу, своего дела; вон какую трагикомедию отыграл за полтора года, выйдя сегодняшним вечером на поклон — восхитительная постановка, великолепная, Большой театр, а главный герой, идиот, так ничего и не понял, пережил все на своей шкуре, пропустил через себя.       По крайней мере, другого объяснения поведению Микка он найти не сможет, даже если его сейчас пригрозят убить.       Добить.       И это, наверное, будет милосердно.       Все слезы выливаются в половину ночи и одну подушку; потом страдания прекращаются и глупое сердце на какое-то время успокаивается, перестает болеть. В конце-то концов, жизнь у него идет ровно, не скачет, не падает, пусть и похожа на кардиограмму покойника; четвертый курс института, работа на ведущих в самом известном коллективе современного танца; а через полгода можно будет или остаться на кафедре и учиться дальше, или продлить контракт с «Набатом», или попроситься к той же Клауд худруком. Сказать, что хочет идти дальше. Она поможет, он уверен.       Наверное, стоит сказать Тики «спасибо»: бальник ведь его действительно вытянул наверх одним своим присутствием, убрал светоотражающую фольгу, рассекретил координаты мальчика-невидимки для всего остального мира.       Спасибо тебе, Тики Микк.       Ты — сволочь.       И теперь он действительно все может. Даже поселиться в зале на грядущие сутки. Даже послать одного из самых видных политиков страны. Даже не выть ночью, когда внутри все переворачивается.       Да что у них за семья такая — все талантливые и известные; все моральные уроды?!       Но теперь он может все, верно? Даже забыть их — е г о — навсегда и наверняка.       Если Аллен сейчас увидит Тики, он, скорее всего, разобьет стакан о его лицо и заставит съесть все осколки.       И свихнется.       Все воскресенье, от утра и до позднего вечера, проходит абсурдно и однообразно: студент просыпается еще до рассвета, смотрит на часы и огромное количество пропущенных от Микка на поставленном на беззвучный режим сотовом, выключает телефон окончательно и снова ложится спать еще почти на десять часов: организм требует если не тотального выключения, то длительной перезагрузки точно — и потом тупо лежит на так и не застеленной кровати, бессмысленно смотря в потолок.       Еще два года назад он бы глотал слезы, кусал до крови губы и тонул в жалости к себе, словно в бездонном океане — а сейчас ничего, держится, только руки иногда дрожат и хочется напиться.       Наверное, это называется «взрослеть».       …В понедельник он выходит в институт намного раньше обычного, не к самому звонку, нет, — безумно хочется выбраться из одиночного кокона пустоты, где все пропахло ложью, да и желания подольше лежать под одеялом и греться о чужое плечо больше нет.       Как и плеча, в общем-то.       И среди людей, пар-лекций и изнуряющих тренировок времени на ненужные мысли и страдания не остается совсем. — Ага, попался, халявщик! — на последней ступени его настигает на запрыгивает на спину Даша, с которой он уже не виделся, пожалуй, дней пять. — Признавайся, как Клауд тебя отмазала от помощи на турнире!       Даша — творческий пинок всего их курса, главный луч солнца, капитан местной команды КВН, мозг на истории отечественной и зарубежной хореографии; и Уолкер, регулярно у нее списывающий, не знает, как можно иметь столь хорошую память. Никто не удивляется, когда помогать на Чемпионат России в числе остальных отправляют именно ее. — Я не халявщик… — Парень лениво отмахивается от брызжущей светом и едва не прыгающей от непонятной радости студентки. — И она отпросила не только меня, а всех своих. Мол, тренировки. — Эй, с тобой все хорошо? — Девушка кладёт ладонь ему на плечо. — В порядке?       Аллен обреченно кивает. Лучше, наверное, бывает только покойникам.       По пути Даша пересказывает турнир, на котором она единственная с курса была не судьей при участниках: по десять часов на ногах, огромное количество профессионалов на одном паркете разом, длинное платье с названием «В таком или на свадьбу, или на похороны» и — Уолкер болезненно морщится — произошедшее перед двумя последними финалами. — Ты представь, я думала: серьезные взрослые люди, улыбаться не умеют, обедают только в ресторанах с двумя звездами Мишлен минимум… — Она весело перепрыгивает через ступеньку и несколько шагов идет спиной вперед. — Прихожу, значит, туда: все в костюмах, строгие, важные… Ха! Размечталась! — И в чем подвох? — Аллен кладет сумку на одну из последних парт в небольшой аудитории. — Есть там два главных судьи, Кросс и Савина, — Даша коротко усмехается. — Не знаю, сколько десятков лет они женаты, но спорят очень мило… так вот, ругаются постоянно, и однажды Наталья Валентиновна во время очередной ссоры встает на стул и высказывает Кроссу: «Мариан, ты кокотка! Падшая женщина, раз предлагаешь мне такое!» — и папкой с бумагами ему по лицу! — А он что? —Уолкер смеется вместе со всеми, и тупая ноющая боль в груди ненадолго успокаивается.       Может быть, ему удастся заработаться настолько, что он не только Микка — собственное имя забудет? — А он поржал и помог ей спуститься, - Даша пожимает плечами. — Я говорю, если любовь — то только такая.       Аллен на секунду каменеет плечами: проклятое слово режет слух.

***

      Неделя пролетает почти незаметно. Может быть, потому что обычный маршрут сужается до пути общага-институт-зал, или потому что серый тусклый свет и мелкий снег в памяти не отпечатываются совершенно. А может, просто в очередной раз работает любимая фраза Клауд: У вас не будет времени страдать, если вы работаете как лошадь круглые сутки.       Это неожиданно оказывается правдой. После недели вечно меняемых местами пар, лекций и тренировок, привыкания опять жить меньше чем на прожиточный минимум и дерганной непонятно отчего Клауд не то что жалеть себя — присесть и устало вытянуть ноги некогда. — Слушай, Уолкер, — хореограф ловит его в среду после занятия, берет сильной рукой за ворот футболки и встряхивает несколько раз, — еще одна такая тренировка в состоянии умирающего лебедя, и я тебя к чертям выкину во второй состав, — Найн ловит его взгляд, жалкий, потерянный, сплошь осколки и утраты, вспоминает, насколько далеко мыслями и душой был парень сегодня на тренировке, и кладет ладонь ему на плечо. — Если захочешь выговориться — ты знаешь, где меня искать. Окей? Окей.       Аллен ей за это благодарен — что не лезет в душу и не задает вопросов. Он раньше про такое только слышал: знающий все про всех своих подопечных хореограф, идущий к нему за советом коллектив, вопрос-ответ; Савина-и-«Шанс», только вот где-то далеко и неправда, где-то не у них. А вот поди ж ты.       Студента действительно накрывает ледяной волной, кроет воспоминаниями, выбивает воздух из лёгких, выворачивает наизнанку только вечером субботы, когда пары уже закончены и делать больше нечего, и московская ночь приветствует его неожиданным безветрием и тишиной.       После тренировки Аллен не идет, как неделю до этого, с Дашей в общежитие — ему надо выбраться из норы, из того давящего на голову куба, в котором, кажется, все пропахло ложью. Просто бредёт вдоль Москвы-реки и заходит в самое безлюдное место на набережной, трогает ледяными пальцами ограждение.       Хочется то ли красить волосы в самые невозможные цвета, то ли вовсе бриться налысо, набивать татуировки на все тело и развешивать трупы в кабинетах. Громко заявлять о себе, крича и ставя мир на «стоп». Срываясь вниз.       Все равно никто, кроме черной воды и неба, не услышит его, не узнает о секундной слабости.       Здесь он ломается — плачет, рыдает навзрыд, взахлеб, шмыгает носом, вытирает слезы рукавом куртки, размазывает соль по лицу. Костяшки, сбитые в кровь и еще не зажившие, едко щиплет и разъедает. Больно. Горько.       Сердце вдребезги.       Приходит понимание: он ведь сам во всем виноват, в этих острых осколках потухшего солнца, режущих ладони, в кровавом месиве в груди; в том, что любит, и это чувство такое тошнотворное, невыносимое, настоящее, глупое.       Разве заслужил он такую любовь?..       Да что с него такого вообще взять — жалкого, разорванного и затоптанного, зареванного, всего состоящего из обрывков боли и сбитого дыхания?       Студент ругает сам себя, вот идиот, кусает бледные губы в кровь, зажимает рот узкой ладонью, сгибается пополам, потеряв какой-то внутренний стержень. Наивный дурак, глупый мальчик — поверил, прижался, обгорел до слезающего с рук мяса, до очередного грубого шва на половину души. Который раз на те же грабли, на гребанное доверие и теплое чувство между раскуроченных теперь ребер, который раз позвоночник в щепки и соль по яркому шраму на левой щеке. Да вот только щек, чертовых библейских щек не осталось, совсем не осталось, чтобы подставлять под пощечины.       И что-то делает его сильнее. Холоднее. Крепче. Тверже. Что-то страшное, ледяное, острое, сплошь стилеты и колючая проволока концлагерей; что-то, что сращивает жесткой железной струной разодранное сердце, оплетает, прорастает изнутри; что-то недоброе, злое, металлическое.       И в душе — а есть ли теперь у него душа? — все выжжено хиросимским излучением.       Звук шагов раздается в тишине, разрывает кокон, срывает маски окончательно.       Сначала появляется, проявляясь, словно на фотопленке, сбитое дыхание и пар перед дрожащими посиневшими губами — будто кросс бежал с препятствиями, а не шел полкилометра по набережной от брошенной где-то машины; и лишь потом он сам: тонкая белая рубашка, черные джинсы, трясущиеся пальцы.       Продрог ведь, замерз, скоро покроется льдом в буквальном смысле слова, умрет от холода без пальто.       Какой вообще идиот будет ходить в конце ноября вот так?.. — Аллен, — Тики зябко обнимает себя за плечи и делает еще шаг вперед. Протягивает плохо слушающиеся пальцы, цепляет студента за рукав куртки. — Аллен, пожалуйста, выслушай меня.       И что-то в груди Уолкера разбивается и падает. Еще раз. Уже который.       Он не хочет, не может его видеть, не может слышать, не может стоять рядом и нормально дышать. Не хочет продолжать это шоу, медленно его убивающее. Но не может отойти и вырвать рукав, навсегда убрав Микка из своей жизни.       Ну и слабак, вертится в голове. Ну же, дерни рукой, ударь его по лицу и уйди. Будь, как Микк в конце-то концов. Будь хуже него. Налетает ветер порывами, превращает и без того растрепанные волосы переводчика в адское гнездо, холодит руки и скулы, оседает льдом на одежде, но Тики стоит и держится онемевшими пальцами, которые, кажется, не может разогнуть. Дрожит. — Выслушать?.. Да пошел ты, — Аллен зло усмехается. — Мне кажется, что ты все сказал. Тогда сказал, — кривит губы. — Знаешь, что у нас в «Набате» говорят про бальников? Что вы наглые зажравшиеся твари, только о себе и думающие! А знаешь, что еще интереснее?! — Он резко выдёргивает руку. — Я раньше считал, что они ошибаются. Догадаешься, кто на самом деле оказался идиотом?..       Аллен все говорит, говорит, говорит, будто кран сорвали, дамбу разрушили; слова летят, пронзают ребра, сыплют расплавленным свинцом на переводчика, и если бы ими можно было убивать — они оба были бы уже мертвы. — Ну конечно, куда нам до вас, таких талантливых и сияющих! А я вообще — просто посмотри на мое лицо — последняя ступень по этой чертовой иерархии танцоров. Но я вырвался. Смог. Смог, видишь?! — Срывается все-таки, и волна рвет тонкие вены. — Нихера ты не видишь! Да ты все для меня значил, я ради тебя был готов на что угодно, но… — Он рывком вытирает влагу на щеках грубым рукавом куртки. — Что тебе стоило отыграть еще одну сцену, еще одну фальшь, такую ложь? Что?! Ладно твой брат, пусть, пусть, но ты! Да как ты мог, я же считал тебя… хорошим?..       И это наивное «хорошим» его добивает. Складывает пополам, выгибает под немыслимым углом, окончательно ломает, вынимая внутренний стержень.       Приближается зима — не только календарный декабрь, зима вообще, зима ядерная, сплошь снег, руины и никакого солнца. Нужно учиться выживать. Зимовать. Взрослеть. Пить кофе без молока и сливок и чай без сахара, носить строгие костюмы, леденеть внутри, становиться крепче и смотреть, как киты выбрасываются на покрытый битым витражным стеклом берег.       Да только он так не может, он же Аллен Уолкер — неудачник с чем-то теплым в груди.       С качающим кровь куском мяса, если вдруг вернуться с небес на землю. — Что бы ты сейчас ни говорил, я тебе уже не поверю. Я уже ничему и никому не верю, — Аллен обхватывает себя руками за плечи. Делает шаг назад, словно боится, что переводчик сейчас на него набросится. — Но только я тебя другим считаю. Считал, черт возьми, не таким! — Кричит, чеканит слова, до боли хочет, чтобы его услышали. — Но тогда зачем, зачем ты меня целовал, обнимал зачем, почему устроил весь этот спектакль?.. Зачем я тебе вообще нужен был?       Слова сыплются, скачут, падают пеплом на мерзлую плитку, рассыпаются — наивные, нескладные, простые, бьющие тут и там, наугад, прямо в точку. Уолкер слышит себя будто со стороны, колко, глухо, с опозданием, — и может сказать еще множество слов, тысячи безликих символов, о поцелуях и стонах, о танго и ночных кошмарах, но промолчит. — Тики, я ухожу, — прижимает к груди кулаки. — Я так больше не могу. Никто так не сможет.       Но последнего шага сделать так и не может — мешает что-то человечное, что не дает сердцу окончательно зарасти шиповником и омертветь. Так и стоят друга напротив друга, смотрят, — полтора метра расстояние, непреодолимая стена, кирпичная кладка. И невозможно даже коснуться, схватить за руки и дернуть на себя.       Стоят рядом: заплаканный Аллен, не решающийся никак поднять глаза, и обхвативший себя за плечи Тики — замёрзший, дрожащий, дышащий еле слышно, становящийся льдом.       Уолкеру вдруг становится его жалко, и от этого глупое сердце болит еще сильнее.       Он заслужил такого?..       Они оба, черт возьми, такого разве заслужили?!       В тишине проходит минута. Три. Семь. Он и забыл, что Тики Микк ценит тишину.       А потом переводчик вдруг поднимает голову, отрывает пальцы от плеч — кажется, что вместе с кожей; и на острых скулах в свете фонарей блестит вода. У него трясутся руки, дрожат губы и даже золотые глаза будто вмерзли в лед.       Такого Тики Аллен еще не видел — даже при встрече с Шерилом, даже тогда на паркете он выглядел… взрослым. Сильным. Уверенным.       А сейчас перед ним заболевший мальчишка — такой же, как и он сам — с простудой и языком иногда лезущим впереди мозга, с черными мягкими кудрями и братом-идиотом. И с Алленом. Наверное.       И что-то идет не так, или наоборот, чертовски правильно, но мир все равно переворачивается и дает крен: Тики склоняется пополам, ломается, рушится вниз, зачерпывает боль, упирается пальцами в наледь; медленно встает на колени и еле слышно выдыхает: — Прости.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты