Вспоминай меня

Цоканье невысоких каблуков гулким эхом отдаётся от гладких стен подземелий Министерства. Воздух вокруг, кажется, дрожит из-за того, что его потревожили, все звуки затихают, а стены в любопытстве следят за движущимся во мраке женским силуэтом, словно перешёптываясь. Жутко. Пандоре идти здесь неприятно. В нос бьёт вонь гнили, сырости и плесени, и мысль о том, что здесь содержатся живые люди, пугает. Она подбирает подол юбки и спускается с небольшой лестницы в длинный коридор, вдоль и поперек усеянный мертвенными щелями решёток, за которыми самое место десяткам заключённых, ожидающим своего приговора от Визенгамота. Некое подобие камер Азкабана, не хватает лишь летающих рядом дементоров. По спине бежит холодок. Проходя мимо камер, Пандора с лёгким удивлением отмечает, что практически все они пустые. Но, собственно, удивляться здесь нечему — они были битком набиты как раз после большой облавы мракоборцев на пристанища Пожирателей Смерти, а сейчас же подавляющее большинство уже отправилось на отбывание заключения в Азкабан. Судьи Министерства не особо церемонятся с рассмотрением дел врагов всего магического мира: у каждого за душой висят применение как минимум двух запретных заклятий и убийства ни в чём не повинных волшебников и маглов, так что отчёты об отправлении их на пожизненные заключения штамповались как на заводе. «Пожизненно», «пожизненно», «пожизненно». Аж передёргивает. Пандора старалась держаться от всего этого в стороне. Поверить в то, что люди, учащиеся с ней в одно и то же время в таком прекрасном месте, как Хогвартс, творили _подобное_, немного трудно. И ей кажется, что у каждого были свои на то причины, свои мотивы, побудившие выбрать именно тёмную сторону, и осуждать их бессмысленно — ведь все мы считаем себя правыми, но мысль о том, что тебя с лёгкостью, даже не моргнув, может убить тот, кого ты знала так много времени, заставляет дыхание болезненно замирать. И Пандора старалась держаться от всего этого в стороне. Но одно заседание Визенгамота всё же не смогла не посетить. Наверное, это было зря. Видеть Долохова спустя столько времени оказалось не так просто, как она на то рассчитывала. К описанию того, как он выглядел, сидя перед столькими судьями, можно подобрать абсолютно любое слово, но только не «виновато». В глазах — полыхающее презрение, едва прикрытое напускным безразличием, в словах — дерзость и вызов, мол, попробуйте взыскать к чувствам, терять мне уже ничего, а в позе — обманчивая расслабленность, вводящая в недоумение. Наверняка, десятки Пожирателей до него вели себя точно так же с точностью до каждого смешка, но когда сравнивать было с не с кем, Пандоре казалось, что Долохов вёл себя поистине мастерски. Её он так и не заметил, вероятно, потому что практически не отрывал взгляда от лица главного судьи. И это даже к лучшему. Обвинения в убийстве пяти маглов и двух маглорождённых волшебников Долохов принимал сразу же, легко соглашаясь и не колеблясь, но решительно не допускал в свою сторону попыток навязать ещё большую вину. Он был чётко уверен в том, что нужно говорить и делать, чтобы твоё сомнение раскусить не смогли, и потому фигура его вся насквозь сочилась насмешкой над окружающими, словно он знает в разы больше, чем они все вместе взятые. Но Пандоре чётко было видно, что это не так. Вцепившиеся в коленные чашечки пальцы и тяжело вздымающаяся и опускающаяся грудь, измученная сухим кашлем, напрочь стёрли представление о том, что ему действительно _плевать_. И даже сейчас глубоко в душе таится скромная надежда на то, что это всё просто какое-то глупейшее недоразумение, и она либо спит, либо попала в чей-то жестокий эксперимент. И хоть мозгу очевидно, что это полный бред, спешные шаги, поддерживаемые этой самой надеждой, всё ещё разрезают гнилую тишину тюрьмы, и думается, что Долохов всегда стремился к этому. К такой судьбе. Любопытство ли или же странное чувство мерзкой ответственности руководит Пандорою, когда она приближается к наглухо запертой камере, от которой, кажется, так и веет его энергией? Смелость ли или отчаяние заставляют её выйти на участок тусклого света, оказавшись прямо перед решеткой? Неизвестно. Время замирает. На первый взгляд Долохов сильно удивлённым не выглядит, но, вероятно, слишком хорошо это скрывает. Пандора чувствует на себе его пристальный взгляд, и это очевидно, но вопросов лишних не задаёт, ожидая, пока он сам решит с ней заговорить. Узнал ведь. Лента уже перешагнута. — Как тебя сюда пустили? — он неестественно хрипит, словно тяжелобольной, и кашляет пару раз, чтобы прочистить горло. Сердце едко замирает. — Сказала, что родственница, — лишь ведёт плечом Пандора, слегка отведя взгляд, и слышит кроткий чужой смешок. Глупый охранник действительно поверил в то, что она приходится ему двоюродной сестрой, и, проверив лишь на наличие запретных заклятий, охотно пустил внутрь темницы, предупредив заранее, что много времени провести здесь не получится. Глупое Министерство с его глупой системой охраны. — Глупо, — словно прочитав её мысли, отвечает Долохов, и дополнять его реплику желания нет. В его стиле. Пандора тяжело выдыхает и смотрит на него, отмечая, что видит перед собой уже не того холодного, закрытого ото всех парня, что воспринимал в штыки любую сказанную в свой адрес фразу и отрицал буквально всё, что только существовало на этом свете, а совершенно другого человека, с тяжёлым, уставшим взглядом, на дне глаз которого плещется пустое отчаяние, с грязной щетиной и одетого в ветхую одежду, явно, далеко не новую. Есть ли ему вообще, что терять? Осталось ли у этого человека хоть что-то в жизни помимо акта о подтверждении заключения в Азкабан? Поток беспокойных и тревожащих душу мыслей прерывает звук чужих быстрых шагов где-то справа от неё. Повернув голову, Пандора со слабым интересом встречает из тени молодого человека — того самого охранника, что благодушно пустил её сюда. Неужели закончилось положенное время?  — Миссис Лавгуд, у вас максимум десять минут, — чуть отдышавшись, выдает парень и проводит тыльной стороной ладони по лбу, — просто напоминаю. Она согласно кивает и тихо благодарит, не спуская с него слегка снисходительного взгляда и провожая обратно в тень подземелья. Уж кто-кто, а из них двоих об ограниченном времени забыть может точно не она. — Ты замужем. Резкая фраза заставляет Пандору быстро повернуть голову к нему и почувствовать, как сердце пронзает ледяная игла. Тон речи слегка напрягает, и она молча кивает, хоть это даже и не было вопросом. Долохов снова обегает её спешным взглядом, словно желая ухватить в памяти больше деталей, и Пандора чувствует себя грязно — её словно раздевают глазами. Внутри уже даже успевает сформироваться желание прекратить это, но чужой взгляд резко останавливается на округлом животе — и карие глаза жмурятся. — И беременна, — сквозь сжатые зубы шумным шипением выходит воздух. Сердце болезненно жмётся к рёбрам. — Да. Долохов снова кашляет и опирается головой о ледяную стену, словно пытаясь найти в себе силы продолжить разговор с ней. Цедит спустя недолгую паузу: — Значит, Лавгуд. И это звучит из его уст как оскорбление. Пандора сжимает ладонь правой руки в кулак, царапая ногтями кожу, и пытается быть спокойной. — Ксенофилиус добрый, — смотрит уверенно прямо на него, — и понимающий… — Не оправдывайся, — с лёгкостью перебивают её, и язык приходится прикусить. — Даже и не думала, — парирует легко, выпрямив плечи. В чужих глазах на мгновение мелькает одобрение, и раздражение немного отходит. Молчание. Пока что Пандора спокойна, и, если честно, не может даже вспомнить, когда была таковой в последний раз. Воздух с шумом выходит наружу, пока взгляд опускается к собственным ногам, и сейчас ей хочется лишь уточнить то, что всё никак не давало ночью спокойно заснуть, возможно, попрощаться и уйти скорее отсюда, вернувшись в их с Ксенофилиусом светлый дом, стоящий посреди раскинувшегося пустого поля. Пока что Пандора спокойна. Но почему-то ей хочется и выдрать себе к чертям сердце. — Зачем ты пришла? — снова начинает Долохов, смотря теперь на противоположную в своей камере стену, и без ощущения его взгляда на себе стоять гораздо проще. — Просто так. Встретиться, — пожимает плечами она, оглянувшись мимолётно, и снова вернув взгляд к его лицу, полному странной резкости, — может, попрощаться. — Бессмысленно, — кривится тот, поджав губы, и бессилие падает тяжёлым грузом на плечи. На секунду в голове мелькает мысль о том, что и разговаривать с ним сейчас бессмысленно. Действительно, а чего она, собственно, хотела добиться своим визитом? Открытого и честного диалога? Раскаяния? Это же Антонин, мать его, Долохов, человек, который безнадёжно отравил её жизнь по её же собственному желанию и которого она слишком хорошо успела узнать, чтобы вот так вот понадеяться на столь наивное предположение. Он не скажет ни единого лишнего слова, которое позже может сыграть против него же самого и будет молчать ровно столько, сколько сам того захочет. С ним невозможно разговаривать. Но она попробует. — Это правда? — начинает издалека Пандора, заранее чувствуя, как иголочки боли впиваются в кору мозга, и смотрит прямо на него, не стесняясь и не избегая этого. Ей важно видеть каждое в нем изменение, чтобы суметь понять (наивно), что он ещё не настолько прогнил и всё то, что обсуждали на Визенгамоте, — лишь ложные, грязные, пошлые обвинения. И момент того, что ей действительно это важно, стирается как-то сам собой. — Что именно? — с долей театральной заинтересованности поворачивает к ней голову Долохов. — Что ты убил тех маглов, — резко отвечает она, даже для самой себя не задумавшись о весе такого ответа. Тишина. В его глазах мелькает задумчивость, сомнение и целый калейдоскоп прочих мелочных, ничего не значащих чувств. Линия челюсти становится особо чёткой, а пальцы беспорядочно стучат по холодному металлу скамьи. Она ждёт. — Пандора, дорогая, — с губ срывается выдох, — не говори мне, что ты удивлена. Ты ведь и сама прекрасно знаешь ответ на этот вопрос. Ушёл от ответа. На суде был таким дерзким, а теперь. сложно признаться? — Знаю, — тяжёлым голосом отвечает Пандора, поправив лежащий на груди кулон, — но верить в это всё равно не хочется. Его взгляд на мгновение сменяется чем-то отдалённо-тёплым, но тут обратно возвращается к наиболее логичному в данной ситуации безразличию. Морщится. В сердце гниёт ощущение того, что она всё теряет, пропуская сквозь пальцы и не в силах удержать. — А ты и не верь, — кивает сам себе Долохов, смотря куда-то сквозь неё и холодно усмехаясь, — игнорирование нежелательного иногда очень помогает сохранить нервы. По себе знаю. И это логично. И это, чёрт возьми, логично, но Пандоре хочется по привычке отрицать всё, что он скажет. — Ты изменился, — и в голосе её звучит горькая грусть. — Четыре года прошло, — хмыкнув, он скрещивает руки на груди, — очевидно. Она устаёт от того, что он напрочь уходит от разговора о себе, будто одно лишь упоминание, одна мысль о сравнении их взаимоотношений тогда, на седьмом курсе, и сейчас, спустя всего (целых) четыре года, приносит боль. Ему, очевидно, проще отмахнуться, отразить все проявления человечности щитом в виде пренебрежительной маски и добиться того, чтобы его оставили в покое. Но Пандора видит, что задеть его получается: отговорки выходят довольно посредственными. — А сколько ещё в Азкабане пройдёт, — и она снова пытается. И Долохов начинает сдаваться. — За всё то, что я сделал, — слышно, как его голос вздрагивает на последнем слове, и эта дрожь отдаётся внутри эхом вибрации, — мне положен поцелуй дементора, а не какое-то там заключение в Азкабане. Так что переживу, можешь не беспокоиться. Он с трудом поднимает на неё взгляд, и у Пандоры леденеют кончики пальцев. Мир вокруг словно густеет, тяжело обтекая женское тело, и она видит, как на дне карих глаз плещется настоящее, живое отчаяние, и этот момент липнет к органам колючим осадком. — Ты ведь сам себя гонишь в могилу, — на мгновение в её голосе мелькает жалость, и это заставляет отчаяние во взгляде Долохова смениться на медленно нарастающий гнев. Она ступила не туда. — А здесь меня разве что-то держит, кроме чёртовой метки? — словно выплёвывает он прямиком на пол гнилостно-мрачной камеры и, двинувшись ближе к решётке, резко одергивает потрёпанный рукав мантии, обнажая оскалившийся длинной змеёй чёрный череп. Пандора ёжится, чувствуя, как от него несёт безумием. — А как же те, кого ты любил? — сделав глубокий вдох, ровным голосом спрашивает она. Долохов ухмыляется. — А я разве кого-то любил? — ловко парирует её вопрос он, слишком явно пытаясь надавить на чувства и спровоцировать желанную ему реакцию. Но Пандора слишком хорошо его знает, чтобы так просто поддаваться жалким попыткам перевести на неё стрелки. — А сейчас разве есть смысл лгать? — с долей сочувствия продолжает эту детскую игру она, уже убеждаясь, что её нахождение здесь не имеет смысла. Долохов вновь стискивает зубы и отворачивается. Слышится его тяжёлый вздох. — Прошу, уйди, — вырывается сиплое, ударяя по слуху и уверяя её в окончательном. И Пандора практически уходит. Бросает на него последний, ничего не значащий взгляд, обдумывает что-то своё и после шелестит тихим: — Было бы наглой ложью сказать, что мы ещё встретимся, но мне всё же хочется в это верить, — поднимает голову, — так что до встречи, — мягко улыбается, — Антонин. Губы слегка подрагивают. — Вспоминай меня, Пандора, — ловит она себе в спину, когда, уже повернувшись, вновь скрывается в тени и делает пару шагов. И эти слова застают врасплох и заставляют замереть, оперевшись плечом о металлические прутья, холод которых тесным обручем обхватывает горло. Судорожные мысли и опустевший на мгновение взгляд. Вес напряжения давит на разум, и она чувствует, как её начинает едко подташнивать. — И я тоже не забуду, — заканчивает Долохов, добивая, — вспоминать. И Пандора уходит, едва не послав встретившего её работника Министерства. По черепной коробке остро бьёт мысль — они больше не встретятся. И она сказал бы, что хочет забыть, да сама понимает — соврёт. Но они попрощались, и от этого, кажется, становится чуточку легче.