Тайга

Когда Ефрем добежал до сторожки, её крышу и стены уже поглотил огонь. Сильный ветер раздувал оранжевое пламя. Под вой метели трещало и шипело старое дерево. Не раздумывая Ефрем кинулся в задымлённую дверь и стал выбрасывать на снег банки с мясом. Ещё не вполне осознавая, зачем они ему нужны, он понимал, что скоро здесь будут люди в фуражках, и теперь единственным оставшимся путём отхода была для него тайга. Он готов был прятаться и скрываться, выживать и, может быть, даже замёрзнуть, лишь бы не даться в руки милиции. И если уж он выбрал такой путь, то надо как-то выживать, и банки могли ему в этом помочь. Вслед за банками на улицу вылетел рюкзак, брезентовый дождевик и ещё какое-то дымящееся тряпьё, которое могло бы сгодиться на первое время. После этого он подошёл с обугленному трупу Акима, отволок его к сторожке и запихнул в дверной проём зимовья, косяк которого уже начали облизывать языки пламени. От сторожки веяло нестерпимо сильным жаром. Ефрем запихал в рюкзак четыре банки, дождевик с тряпками, положил железную кружку и запихнул за лямки тяжелый колун. Ноша давила к земле и казалась неподъёмной. Силы оставляли его, но он решил идти дальше, вглубь тайги, не строя пока никаких планов. Единственный план, который сейчас был у него в голове – убежать от этого места как можно дальше. Ефрем бежал в полной темноте, под вой метели и ветра, не разбирая дороги. Через пару часов силы окончательно оставили его. Пальцы рук отмёрзли, лицо обветрилось и горело от жара и холода снаружи. Упав на колени перед двумя растущими в облипку высокими лиственницами, он скинул с себя рюкзак, разметал лёгкий слой свежевыпавшего снега и стал рыть нору в твёрдом пласте подмёрзшего наста. Через метр он докопался до коричневого ягеля, губчатого и жёсткого и стал копать уже параллельно земле, пока не упёрся в основание толстых древесных стволов. Внутрь он затащил рюкзак, выстелил на ягеле грязное тряпьё, накрылся брезентовым дождевиком, вытащил из рюкзака банки, а самим рюкзаком заткнул дыру наверх. Ещё пару часов сон не шёл к нему. В снежной берлоге было недостаточно холодно, чтобы замёрзнуть и обморозиться, и недостаточно тепло, чтобы заснуть. Нос выпускал тонкую струйку пара, ноги сквозило из плохо прикрытой дыры. Усталость навалилась такая, что на нервах и эмоциональном напряжении трудно было заснуть в одночасье. Желудок скрутило от голода, но Ефрем решил, что без крайней необходимости не будет прикасаться к человеческому мясу, и постарается сначала найти ещё одну пустующую сторожку, хотя это и было сродни поиску иглы в стоге сена и случайному редкому везению. Он знал, что в этом восточном направлении из города вела тупиковая дорога в один полузаброшенный маленький посёлок с населением в сотню человек. По пути к этому посёлку встречаются давно пустующие деревни, в одной из которых и можно будет наладить жизнь и постараться как-то жить дальше. Но сначала одну из таких деревень необходимо найти, и уже потом, немного отдохнув и согревшись, решать, как быть дальше. Успокоив себя этими мыслями, Ефрем, наконец, смог закрыть глаза и погрузиться в короткий, обрывистый сон. С утра следующего дня и до самой ночи Ефрем весь день был на ногах. Сначала он пытался бежать, чтобы уйти от фантомной погони, которая, казалось, его настигает. После паника прошла, как и запас сил истощенного организма, и Ефрем побрел неспеша, короткими шагами толкая лыжи вперёд, с трудом переставляя палки уставшими руками. Погода в тайге была тихая и спокойная, но пасмурная, гнетущая своим безмолвием. Любой звук и шум заставлял Ефрема настораживаться, останавливаться и долго стоять на месте, вслушиваясь в пустоту, и только потом идти вновь куда-то, не разбирая дороги, среди этих однообразных стволов голых лиственниц и частых палок тонкой ольхи. Ефрем решил держаться северо-восточнее того места, где, предположительно, должна пролегать дорога. К дороге он вышел только к полудню следующего дня и шёл параллельно, стараясь держать шум редко проезжающей машины на расстоянии. К брошенной деревне он вышел только под вечер. Это был давно оставленный поселок артели старателей с деревянными покосившимися домиками у края разрытого вдоль реки карьера. Ефрем выбрал самый дальний от дороги домик, в котором он нашёл голую сетчатую кровать, забитые целлофаном окна, ржавую, давно нетопленную печь, подвесные полки, кое-что из посуды и банных вещей. Ефрем полазил по посёлку в надежде найти хоть что-нибудь съестное, но ничего кроме закаменевшей пачки соли, соды, банки с чаем и черного перца ему найти не удалось. Притащив из соседних домиков матрас, он расстелил его на кровати, растопил печь и слёг с сильным жаром не в силах больше ничего предпринять. С каждой минутой воздух в комнатке прогревался всё сильнее, наполняя его прелым запахом старого мышиного помёта и древесной гнили. Дышать было тяжело. Всё тело Ефрема трясло и потело. Слабость нарастала, и Ефрем со страхом подумал, что если он продолжит и дальше лежать без еды, то уже скоро не сможет встать никогда. Не осталось никаких умственных ресурсов, чтобы думать о морали и этике. Он вскрыл одну из банок с холодцом, сдул пыль с железной миски, что стояла на полке, и найденной ложкой наложил несколько кусков мяса с жиром и желе. Миску он поставил на горячую печь. Рядом с ней встала железная кружка, полная наломанных сосулек с крыши. Горячий топленый бульон оказался очень вкусным. Ефрем словно пил волшебный эликсир жизненных сил, которые восстанавливали и питали всё его тело. Нежное мясо таяло на языке. Его ароматный сок растекался по жилам, насыщая их энергией. Во время еды голодный Ефрем всё равно старался не думать о том, что с ним происходит и чьё мясо он ест. Он не чувствовал ни отвращения, ни сожаления, ни ужаса. Только удовольствие от насыщения, и насыщения такого приятного и сытного, которого, казалось, не испытывал никогда. Сначала он думал, что этот особый вкус являлся следствием сильно обострившегося голода. Насытившись, он потом ещё некоторое время не возвращался к этой еде, но уже на следующий день внутри него снова просыпался голод – дикий и ненасытный. Со страхом Ефрем понимал, что он хочет есть, причём есть только это мясо. Никакие другие гастрономические грёзы о блюдах из прошлой жизни не вызывали у него такого ментального удовольствия, как мысли о банках с человеческим холодцом, стоящих под кроватью. С не меньшим ужасом Ефрему начинало казаться, что в те дни, когда он отказывался есть мясо, его силы истощались с ещё большей скоростью, нежели когда он ел обычную еду в цивилизации. Появлялось гнетущее, болезненное состояние, поправить которое, несомненно, была способна только новая порция вкусной человечины. Только в этом мясе была необъяснимая и животная притягательность, которая могла вывести его из гнетущей немощности и беспросветной тоски. Человеческое мясо в рационе начинало казаться жизненной необходимостью, и только оно могло Ефрема спасти. Ефрем на время переборол свои сомнения. Питаясь пару раз в день маленькими порциями Женьки, он уже очень скоро крепко стоял на ногах, был полон сил и полностью избавился от лихорадки. На улицу снова вернулась весна, и яркое апрельское солнце своим теплом топило снежные шапки на крышах домов. Спавшие всю зиму реки насыщались бурным потоком талых вод, ломая лёд, пуская по течению белесые крыги. Каждый день Ефрем выходил из своего жилища, чтобы ещё раз облазить брошенные, прохудившиеся строения, найти что-нибудь съестное, и каждый раз возвращался ни с чем. Не был Ефрем и охотником, поэтому поймать хоть какую-то дичь, поставить капкан или соорудить силки он не смог, а запасы мяса неумолимо истощались. Ещё через пару недель он снова начал голодать и слабеть. И хотя весна в тайге уже брала верх над казавшейся непоколебимой вечной зимой, лета с его грибами и ягодами ждать было ещё очень долго. В один из погожих ясных дней Ефрем накинул на плечи свой похудевший рюкзак и снова пошёл вдоль дороги искать что-то ещё, что могло бы насытить его дикий голод. Он заночевал в следующей попавшейся деревне и снова не нашёл в ней ничего. Согревали его только мысли о вкусном мясе жены, которая лишь после своей смерти принесла ему хоть какую-то пользу. Каково это – пять лет жить рядом с человеком, проводить с ним почти всё своё свободное время, гулять, развлекаться, заниматься сексом, Ефрем уже напрочь позабыл. В голове осталось только одно приятное воспоминание о вкусовых качествах нежного, ещё молодого и ужасно аппетитного мяса. Следующий день, такой же бесплодный и голодный, пролетал незаметно. Уже во второй половине дня небо снова объяло тучами. Стало тихо. У оголившихся и освободившихся от снега камней шумела вода широкой реки, волны которой стремительными потоками размывали берега. Этой ночью Ефрем понял, что на его след напали волки, которые обычно сбиваются в стаю зимой, чтобы легче было загнать в западню дикого зверя. Всю ночь у его ночлежки не прекращался голодных вой нескольких глоток. Только днём, выйдя к долине реки, он увидел рыскавшие на краю леса серые бока голодных псов. Пару часов Ефрем шагал возле этой реки, прыгая по скалистым камням, тщетно пытаясь высмотреть в бурлящем потоке воды хотя бы небольшой намёк на переправу из брёвен и мусора. В какой-то момент осмелевшая стая из шести особей вышла из зарослей и бодро потрусила вслед за человеком, постепенно образовывая полукольцо и окружая его. Ефрему становилось не по себе. Сначала он останавливался и ждал в нерешительности. В ответ стая тоже замирала. Изредка отдельные особи перебегали с места на место и вынюхивали запахи из потоков встречного ветра. Тогда Ефрем снял рюкзак, поднял его над головой, начал кричать и пытаться отпугнуть прицепившихся шавок, но его действия не производили на стаю никакого эффекта. Ефрем в панике ускорил шаг, лихорадочно выискивая в глубоких шумных водах брод, иногда кидая камни в слишком близко подошедших псов, но это только ещё больше злило их и делало всё смелее. Чувствуя сильный страх загнанной в западню жертвы, волки только сильнее разжигали свой охотничий задор и всё плотнее сжимали полукольцо, пока не подошли вплотную. Ефрем снова снял рюкзак, остановился и выставил его перед собой, стараясь не упускать никого из виду. Самый матёрый из стаи – серый, с коричневыми проплешинами – выждал момент и кинулся вперед. Ефрем успел уловить его выпад, кинул рюкзак в морду агрессивному зверю и прыгнул с невысокого обрыва в ледяные бушующие воды. Мутные, грязные вихри подхватили его тело как тряпичную куклу, закружили и понесли по течению. За шиворот хлынула вода, от холода спёрло дыханье. В открытый рот и глаза набились песок и глина. Ефрем вынырнул и ещё пару минут, хватая ртом воздух, вслепую пытался зацепиться хоть за что-то в этом бесконечном потоке ревущего хаоса, пока закоченелое от холода тело не перестало его слушаться.