Тоска

      Раздражающие и назойливые шорохи вот уже битый час мозолят чуткий слух, мешая выспаться в единственный выходной. Постукивает, волочится, скребётся о гладкий кафель, разложенный в порядке шахматной доски. И Мефистофель едва был готов уже смириться, как из столь хрупкой дрёмы его вырывает глухой и резкий удар. А за ним — тишина. Долгожданная, но уже далеко не спокойная. Демон сонно, устало рычит и толкает партнёра в спину. — Широ, — жалостливо и немного невнятно шепчет, едва набравшись сил, чтобы открыть глаза, потрясывая экзорциста за плечо. — Широ, там кто-то шуршит… Посмотри, — жмётся поближе, но в ответ получает одно лишь сонное «угу», оборванное недолгим храпом. Самаэль почти отчаялся, раздражённо фыркнув, но последняя попытка лишней уж точно не станет, поэтому он собирает последние силы и глаголит в голос. — Фудзимото, кажется, в наш дом кто-то пробрался! — артистично восклицает, добавив возбуждённый вздох для пущей драмы. Всегда работает.       Священник давится собственным храпом и тут же вскакивает. Садится в постели, нервно оглядывается, вцепившись пальцами в матрац, вглядывается в густую тьму, и только рука тянется к оружию, укромно оставленному под кроватью, как широкое запястье обвивают тонкие, холодные пальцы придерживая так, чтобы точно не поцарапать когтями. — Там, у шкафа, что-то шумело, — невинно повторяет демон, привставая на локтях, — проверь, экзорцист. — Даже сквозь сон иронично смакует гордое и пафосное звание.       И Широ слушается. Яростно цыкает, почёсывая лохматую голову, ворчит, но заветный фонарик из ящика всё ж выуживает. Конусом свет разрезает тьму, Фудзимото спускает ступни на кафель и щурится, вглядываясь в угол. Скалится с недовольства, выжидая очередного надоедливого беса. И бес, бесспорно, явится.       Маленькая мордочка кое-как выбирается из-под навалившейся книги, зверёк жалобно пищит, скользя крохотными лапками по плитке. Напрасно. Хомяк, как казалось, застрял.       Экзорцист замирает. Ещё секунда — он уже отчаянно, но искренне хохочет, скрывая самые тихие смешки в кулаке. Прикладывает ладонь ко лбу, не отрывая глаз от уморительно нелепого нарушителя покоя.       И от такой потехи над раздражителем Мефисто, может, и обиделся бы, если бы сам от бредовости ситуации не сорвался на беззвучный смех. — Самый страшный домушник, чудовище бесовское, в самом деле! — сквозь смех лопочет святой отец, всё ещё от смеха слегка икая. Медленно поднимается и вскользь пинает книгу, высвобождая пухлощёкого чёрта. — Надеюсь, в тебе не зародилась боязнь мышей, Фель? На крыс, прости, патроны тратить не буду. — Широ провожает взглядом хомяка, а тот в мгновенье ока юркнул обратно под шкаф. Свет гаснет, разок мигнув, и фонарь отправляется на тумбу. Защитник со спокойной душой заползает обратно под плотное одеяло, взваливаясь набок, лицом к партнёру. — Но, так и быть, завтра схожу за мышеловками. А пока придётся мириться с непокоем, Ваше Высочество. — Добродушно бормочет, подтаскивая за талию партнёра. — Какой из тебя экзорцист, если ты демона высшего ранга от грызуна отличить не можешь, Широ? — возмущается, ни на миг не противясь объятьям. — Такой же, какой из него демон, раз он в хомяка обращается.       Фудзимото получает поучительный щелбан, ведь будь ты хоть тысячу раз согласен, а за родственников заступиться надо, тем более раз уж брат младший. И хомяк.       Мефистофель выглядывает из-за плеча партнёра, пока тот потирает ушиб от последнего аргумента собеседника, и ищет глазами виновника разбоя. — Я не смогу уснуть, пока он тут, Фудзимото! Слух демонов гораздо чутче людского, с такими погромами я не высплюсь! — наигранные капризы — любимая ночная забава демона. Или не забава вовсе? — прогони. — Как ты себе это представляешь, Властитель Ада? — но, честно признать, как бы то ни было, экзорцисту это нравилось. Очень.       Капризы делали быт каким-то до боли домашним, простым, лёгкие и безобидные ссоры с притворными обидами разбавляли тяжёлые будни не хуже привычного флирта. — Это в твоей компетенции, преподобный. — Демон отмахивается, теряя из виду любое движение во тьме.       Широ кратко смеётся, так и не сомкнув глаз, словно сонливости и не было. Рукой скользит по тонкой талии, любуется сквозь мрак выпирающими рёбрами, манящими холодным изяществом, невзначай двигается поближе к чужому телу и с неким коварством ухмыляется. — Рокового стиха для высшего демона не найти, ты об этом прекрасно знаешь. Но, быть может, мы могли бы заставить его уйти по собственному желанию? — ладонь будто бы случайно соскальзывает вровень до ягодицы партнёра, Фудзимото сжимает её пальцами.       Мефистофель дёргается. Теряется, встрепенувшись и скинув с век весь остаток сна, вскидывает в удивлении брови. Второй старший сын Сатаны на удивление возмущённо ахает, оглядывается будто бы боязно и сводит тонкие брови аккурат к переносице. — Мы просто сделаем вид, Фель, — выдерживая паузы, глаголит экзорцист. — Только и всего. — Самой сладкой речью прямиком над ухом.       Дьявольский ум терзают сомнения с полминуты, пока он сам по воле случая не оказывается на партнёре, будучи усажен на чужие крепкие бёдра. Грудью примкнув к груди, боязливо глазами бегает, купаясь в неуверенности и стыде, нахлынувших на адский разум совершенно неожиданно для его обладателя. Впервые мелкий риск, который мог кончиться разве что совсем лёгкой неловкостью в разговоре с братом, чувствуется настолько интимно, глупо, греховно, но не привычно безрассудно.       Демона затягивают в поцелуй, привычно томный и безбожно сладкий. До смешного короткий белёсый хвост жалобно и возбуждённо колотится меж грубых пальцев, когда чужая рука неспешно пробирается под бельё, сжимая с куда большей жадностью. Грубые большие ладони бесстыдно исследуют каждый бледный сантиметр, пока губами священник припадает к аккуратной шее, кажется, даже гортанно рыча, если не мурлыча. Мефистофель тает. Руки сами собой ниспадают к рельефам прекрасного тела, демоническая похоть возвращает господство себе — хочется касаться, хочется чувствовать, кусать, слышать и слушать. Хочется.       Шутка давно себя исчерпала. Экзорцист стягивает с партнёра бельё, давит на спину предплечьем, в объятьях заставляя выгнуться, чтобы тот излишне не раскрепощался раньше положенного, и поскорее выуживает небольшой прозрачный тюбик прямиком из-под соседней подушки. Демон бездумно ёрзает, мнётся, слегка трётся, дыша в такт любовнику, тянется за поцелуем и, к удивлению, получает самый нежный из возможных. Спокойный, не страстный вовсе, с одной лишь нотой заботы и ласкового тепла. — Шорохи прекратились… тебе так не кажется, Фель? — самодовольно шепчет, обжигая влажные губы демона. — Всё сработало. — Издевается. Снова.       Всё-таки, дьявольский нрав заразен.       Мефисто раздражённо фырчит, машет хвостом, по иронии лишь щекоча этой злобой чужое бедро. Провёл, чёрт. Провёл и подловил. — Пошёл ты… — шепчет, словно в бреду, и едва-едва царапает человечий бок. — Просто… Сделай. — Тщетно скрываемая отдышка и пелена, устлавшая пьяный влюблённый взор, мешают даже думать внятно.       Широ хрипло смеётся — злорадствует, но не мучает. Тюбик в тот же момент тихо хлопает, смазка пачкает хвост, но это уже не важно. Внутрь скользит пара пальцев, заставляя демона содрогнуться и тут же болезненно промычать, поскольку они тут же раздвигаются, будто бы в наказанье желая поскорее покончить с разработкой.       Мефистофель жмётся, поскуливая, шипит, пытаясь хоть как-то контролировать ситуацию, но тому даже в мыслях не дают случиться — экзорцист целует снова, обхватив при том собачий хвост. Целует резко, жарко до удушения — демон давится собственным вздохом, переросшим в стон, когда пальцы задели простату. Множество, множество раз подряд, и для того Широ сгибается сам, испытывая чёртову гибкость до самого предела, пока не теряет последние капли терпения. Заразен дьявольский нрав. И похоть его заразна.       Священник подхватывает любовника, под чуть испуганные вздохи прижимая к себе, больно хватается за чужое бедро и осторожно входит. С трепетом, но до конца. И терпит каждую полосу от чёрных когтей на спине, что секундой позже взопреет мелкими кровавыми каплями, а позже и станется ранами, шрамами, когда Фудзимото наконец отдаст себя и все оставшиеся силы делу, услышав сладкий, громкий и искренний страстный стон, доносящийся отголосками из каждого уголка комнаты обратно к «глухим влюблённым», погруженным в движения, касания и чувства, словно в транс. Когда голову окрутит вновь такой уже, казалось бы, привычный аромат, когда дух захватят родные стоны, всхлипы, хныки, когда тепло хрупкого, бледного и обычно холодного тела будет ощущаться адским пламенем — только тогда всё и закончится. Закончится, как началось — спонтанно, резко и очень бурно, словно даже самые мелкие, глупые авантюры на ровном, казалось бы, месте могут воссоздать заново бурю. Целую бурю в один момент. До боли приторный, но всё-таки особенный.       Ещё бы тот грызун… Тогда действительно ушёл, не затаившись в темноте, в первом ряду на слишком личное шоу.

Чёрт.