Война и никакого мира

POV Илона Васильевна       Я иду на урок в седьмой «Б». Тема урока — «Алые паруса» Грина. По идее, должна донести до ребят главную мысль произведения, во которую сейчас я сама абсолютно не верю. Это о чуде, которое делаешь своими руками. Боюсь, что и дети поймут всё по-своему. «Не было бы бабла у Грея — фиг ему сотворить чудо для Ассоль, — скажут они, — а так — есть бабки, так почему бы и не повыпендриваться?»       А, в прочем, мне-то какая разница? Я скажу то, что требует от меня программа.

***

      В классе Содом и Гоморра. Летают над головами книги, в проходе сцепились двое мальчишек, девчонки визжат у окна. А Влада и Света малюют на доске какое-то мерзкое чудище — жирную каракатицу с длиннющей шеей и вытаращенными, как у лягушки, глазами. Знаете, в школе, как у Стругацких в Зоне, есть места, где нельзя останавливаться. В сентябре учительница химии задержалась за дверью класса и наслушалась о себе такого, что так и не сумела войти в класс. И сейчас конец года, а у нас в школе химии как не было, так и нет. Но я забыла это «неписанное» правило «не останавливаться», когда увидела на доске на страшным туловищем и непомерно длинной шеей свою искажённую, но всё-таки вполне узнаваемую физиономию и очки. Из головы удачно выпорхнуло ещё одно правило: в зоне ненужных вопросов не задавать. — Чем вы заняты? — Ничем таким, Илона Васильевна. Одна из художниц начала торопливо стирать намалёванное с доски. Вторая, поджав губки, умильно смотрела на меня. — Ах, «ничем таким»?! Ну, так сейчас займёмся. Иди отвечать! — Но я на сегодня не готова. Как раз хотела Вас предупредить. Я, типа, вчера немного болела. — «Типа»? Давай дневник. — Ой, не надо, позязя… — Да ладно, Илона Васильевна, она же больше не будет! Мы тоже не читали. Что Вы с нами, как не родные? — Да что вы себе позволяете?! К чему вы вообще себя готовите, в мойщики туалетов? Или в дворники пойдёте?       И тут Максимов с первой парты… Он, вообще-то до недавнего времени сидел на камчатке, не знаю, почему вдруг решил перебраться на первую. — Может, хватит? Давайте-ка урок начнём. — Как ты со мной разговариваешь?! — Давайте урок, говорю! А за жизнь мы сами разберёмся, не маленькие уже. Меня заколотило. — Выйди из класса! — Ой, да идите Вы сами на ***! — Ч… что?! И он повторил, не торопясь, с употреблением медицинского термина. Я попыталась поднять его. -Уберите руки! Я выбежала из класса…

***

      В конце коридора, где сходятся противоположные стенки, есть маленький закуточек с окошком и ходом на чердак. Я обнаружила себя скукожившейся в этом углу. Я точно помню: я шла к директору. Но, хоть убей, не могу сказать, дошла ли я до его кабинета. Хотя в ушах звучали голоса — его и мой. — Я больше не могу. Я уйду. Вероятно, я работаю с ними по старинке, — Нет, Вы работаете с ними как раз НЕ по старинке. По старинке Вы должны были бы с ними школьный театр организовывать, в литературном кружке будущих поэтов выискивать. — Да у меня не та зарплата, чтобы с ними в ляльки играть. — А что у Вас сегодня за тема была? — О чуде, сделанном своими руками. — Ах, Ассоль… Тогда какое Вам было дело до всей этой, извините, хреновины? Я же тоже преподаю литературу. И что такого плохого в роли дворника? Вон Ассоль даже в корзине угольщика чудо разглядела. — Завтра я войду в класс, и что я им скажу? — А ничего. Идите, Илона Васильевна. С мальчишкой мы поговорим. Только в класс Вы войдёте не завтра, а сегодня. — О Господи, ну как я туда войду?.. …Ушинский, Макаренко, Сухомлинский! Вас же много! Скажите, что мне делать?! Молчат. Оно и понятно, сказать-то и нечего. Нет, откуда-то доносится: — Школа — это мастерская и театр. Ну да, забыла. Каменский. Интересная мысль, но не ко времени. У меня дома две бабушки, и обе без меня ничего не могут, даже элементарно чай себе вскипятить. И обеим нужно всё больше и больше лекарств, а они дорожают день ото дня. Мои коллеги бегают, высунув язык, по дополнительным урокам. Я имею в виду учителей математики и иностранных языков, у них приварок богатый. А преподаватели родного языка никому не нужны. Нет, что уж греха таить, и мне порой случается дипломную написать, курсовую сварганить, за лентяя-бакалавра или самого магистра. Нынче вон на выезд в Грецию писала — долларами разжилась. А теперь сулят мне целую диссертацию подкинуть. «Новый русский» остолоп остепениться желает. Плохо? Аморально? А без этого были бы совсем кранты, представляете? Цены вздымаются без перерыва, всё выше и выше. На хлеб, на одежду, на коммуналку, да на всё! А я не могу допустить, чтобы мои старушки погибали без тепла, лекарств и без, в конце концов, хлеба насущного. Зачем я живу? Мне не до решения философских проблем. Мои родные ждут меня и без меня им не выжить. Но… Но я вижу сейчас, как они качают головами и слышу их негромкие голоса. — Ой, донечко, та що ж ти наробила? Та не можна учня с класу викидати. — Я же тебе рассказвала, я первый месяц в школе работала, попался мне такой… озорник. Мешал всем. Я ему: «Выйди из класса!», а он: «Не хочу!)». Я все силы собрала: «Выходи немедленно!». И он, спасибо ему, вышел. А не вышел — что бы я делала? Я же тебя предупреждала. Ну конечно, я же из учительской династии. Я не могу ошибаться. А что семья может быть и не без урода (я о себе), мои мама и свекровь никак не хотят понять. И ведь не объяснить им, что время изменилось. У меня в былые времена был в школе кружок «Домик Мальвины», а кому он теперь был бы нужен? — Что ты теперь будешь делать? Как можно было убежать из класса? Ты что, не помнишь, что ты не имела права бросить учеников, хоть на тебя с пулемётом иди! — Так, доню, так, хоч із кулеметом! — вторит маме моя свекруха.       Шаги в коридоре. Я поворачиваю голову. Когда нет детей, особенно во второй половине дня, когда в школе всё затихает, я этих коридоров боюсь. Словно оживает на их пустых, залитых вечерних солнцем пространствах, страшилки Брэдбери и Кинга. Но сейчас — то только полдень. Из-за закрытых классных дверей доносятся голоса. Да и то, что я увидела, не должно было вызвать страха. По коридору, с сигаретой в зубах, шествовал самый высокий и самый плохой ученик одиннадцатого класса — Николай Ухтомский. Я не знала и, вероятно, никогда уже не узнаю, какой известный человек в прошлом носил эту фамилию, но то, что он присутствовал — какие-то смутные сомнения у меня были. А наш Николай всегда держался так, что его горделивого достоинства хватило бы и на ближайшего царского советника, и на члена Советского правительства, и даже на спикера Верховной Рады. Николай Ухтомский чудовищно безграмотен (даже «жы/шы» или «чя/щя» может написать), настолько, что я, несмотря на все свои заморочки, часами сидела с ним после уроков. Денег, естественно, никаких не брала: в меня с детства вдолбили, что учитель не имеет права брать деньги за дополнительные занятия с учениками своего класса. Грамоте его выучить не удалось: Николай, видимо, считал, что не царское это дело. Но ко мне он проникся не скажу, уважением, а, скорее, состраданием, как к неумёхе жить при развитом капитализме, где доллар — Бог — сын, Бог — отец и Бог — дух святой. — Коля, ты перестал бы здесь курить. — Мальчик Коля, не кури в школе! — пропел он, шикарным жестом отбрасывая сигарету, — что уже случилось, Илона Васильевна? Кому морду бить? — Ничего. Нахамили. — Только-то? Да забейте. А всё-таки, кто? Ваши говнюки — малолетки? Ну, я их урою. Постойте, а я что — то слышал. Их там трое было. И они с Лёхой на спор шли. Он хвалился, что сегодня Вас пошлёт в цветущие ебеня, они не верили. Проигравший будет сегодня после уроков на заднем дворе окурки жрать. Да и х… чёрт бы с ними, пусть подавятся своими окурками. Я им всё равно втушу как следует. — Не смей их трогать. -Ага, ща — не трогать! …Куда Вы, Илона Васильевна? Я бежала через весь коридор. Осталось двадцать три минуты. Нужно дать изложение. Короткое. И пообещать обязательно рассмотреть в классе ошибки. На работу над ошибками времени сейчас уже не отводят, и я давно этого не успевала делать, а ведь это чуть — ли не самое главное.       Я оглянулась. Мне кивали два милых лика. — Донечко, та ти ж їм скажи, яке воно ласкаве — слово рідної мови. Хто скаже дітям, яке багатозначне слово, якщо вони зараз тільки поганять його? — Ты сама-то не забыла, какое оно бездоное — слово твоего языка? Печаль ведь не просто тоска. Помнишь старую песню о матери? «День — деньской моя печальница, В ночь ночная богомольница» А ещё печаль — горение, от старого слова «печа».       Горение… Кто не захочет, не сможет писать изложение, пусть напишет, что знает об имени своём. У них такие красивые имена. Владислава, Светлана… У неё ещё смешное прозвище… Амина, Олеся, Ирина, Алексей… Я вошла в класс.