Несколько слов о любви к сладкому

Слэш
NC-17
Закончен
1542
Violetblackish автор
САД бета
Размер:
Мини, 15 страниц, 1 часть
Описание:
— Я ничего тебе не предлагаю, кроме ни к чему не обязывающего секса на столе, — невозмутимо заявил Алан. — Сегодня весь день я не только готовил, но и готовился, — и прихватив полицейского за стриженый затылок, притянул к себе, сцеловывая горечь шоколада с упрямо сжатых губ, со всей свой импульсивностью не успев подумать о том, что там у Харви с ориентацией. Но уж кто-кто, а Алан умел рисковать. — Учти, шоколад один из мощнейших афродизиаков. Хотя, что вы, англичане, знаете о сексе.
Примечания автора:
Работа написана на Поединок_БМ, где я выступал под временным псевдонимом Свиной Хрящик

Замечательный арт от моей дорогой САД https://imageup.ru/img184/3664089/lyubov-k-sladkomu.jpg

Ссылки на работы других участников Поединка:

Лана2019Свет: https://ficbook.net/readfic/9949209
YKET https://ficbook.net/readfic/9919508/25525023
Золушка: https://ficbook.net/readfic/9878584
Captain Dean: https://ficbook.net/readfic/9878401
Алиса: https://ficbook.net/readfic/9886188
Ригвена: https://ficbook.net/readfic/9882330
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
1542 Нравится 72 Отзывы 205 В сборник Скачать
11 октября 2020, 13:02
Настройки текста
Констебль Харви Эллиот нарушил данное самому себе слово не покидать Лондон более чем на две недели и позволил ежегодному отпуску затянуться аж на двадцать дней, хотя опытным путем было доказано, что именно через две недели город начинал отторгать его. Становился чужим, отстраненным и слишком зеленым. Слишком тяжелые тучи слишком низко проносились по слишком серому небу, а его небольшая квартира в Южном Кенсингтоне становилась слишком гулкой и слишком пустой. Исключение, которое он для себя сделал в этот раз, только подтверждало правило, что от давно заведенной рутины отклоняться чревато. Не зря вся жизнь констебля состояла именно из таких обещаний, данных самому себе. Так было всяко проще и всегда работало. Он мрачно рассматривал свое отражение в темном окне поезда, везшего его из Хитроу домой, и не узнавал себя: неожиданно похудел, черты лица заострились, словно не восстанавливаться после ранения ездил, а наоборот, вкалывал сутки напролет, к тому же почернел и прокоптился под жарким испанским солнцем, а короткий ежик волос и вовсе выгорел. Едко подумал, что теперь с полгода пройдет, пока вернется нормальный вид, и, поймав в стекле взгляд девушки, сидящей рядом и набирающей одним пальцем сообщение за сообщением, демонстративно отвернулся, впитывая ставшие непривычными звуки: плохо пригнанные и оглушительно хлопающие на стыках рельсов двери, объявления о задержке в ожидании зеленого сигнала и низкий утробный вой встречного поезда, проносящегося мимо. Адски хотелось кофе. Дома ждала почерневшая и даже прогнувшаяся с одного бока турка и гремящая мелкой галькой кофейных зерен пачка старого доброго Lavazza, не то чтобы лучшего, но привычного и добротного, а еще маленькая, но мощная, как спорткар, кофемолка, визжащая так, что закладывало уши. Острый отрезвляющий кофейный дух был тем, что ему сейчас требовалось, чтобы найти оборванные привязки к прежней жизни, и он предвкушал его с Норсфилда до Южного Кенсингтона. Воспоминание о том, что последние зерна смолол перед отпуском, пообещав себе прихватить новую пачку по дороге домой из аэропорта, посетило его ровно тогда, когда он, обшарив все верхние кухонные полки, обнаружил, что в доме нет ни единого кофейного зерна. Уже заводясь и раздражаясь, он все-таки заглянул в кофемолку, но та была основательно подчищена — завал в участке накануне отъезда был такой, что ему ни на что не хватало ни времени, ни мозгов. Чертыхнувшись пару раз, чтобы спустить пар, что совершенно не помогло, он снова натянул куртку и, прихватив ключи, побрел в ближайший Теско, уже понимая, что вся эта тягомотина с кофе приведет к новой вспышке раздражения, и поэтому по пути нашел компромисс — выпить кофе в кофейне напротив и лишь потом идти за продуктами. Кофейней, конечно, заведение язык не поднимался назвать, но кофе там подавали сносный, горячий и посетителей практически не было. И то, и другое, и третье Харви полностью устраивало. Он шел, засунув руки в карманы куртки, втягивая голову в плечи и ежась от вновь трепавшего остров шквального ветра. Завернул за угол, не глядя толкнул плечом дверь и вдруг услышал сверху мелодично тренькнувший колокольчик, которого раньше тут отродясь не было. Харви в недоумении поднял голову. Было такое ощущение, что пахнет сразу всем. В нос шибануло ни с чем не сравнимым запахом только что смолотых кофейных зерен, остро-праздничной цедрой, душной ванилью, роскошно-вельветовым шоколадом и чем-то еще, чего Харви в жизни бы не разобрал. Он растерянно обвел взглядом абсолютно незнакомое заведение. Где-то совсем рядом за прилавком яростно зашипела и заплевала кипятком кофемашина. Харви вздрогнул и трусливо попятился назад, но в дверях уже напирали. Ему волей-неволей пришлось двигаться вперед и попасть в лапы слишком оживленного и слишком благодушно настроенного официанта в длинном полосатом переднике. Бейдж на груди сообщал, что перед ним Франсуа. — Вы один? Официант виртуозно взмахнул меню в сторону столика у окна и двинулся вперед, проигнорировав ответ. Харви сделал несколько шагов за ним и остановился как вкопанный. — Я, кажется, ошибся дверью… — начал отступать он, так и не дойдя до столика. — Я шел в кофейню… — тут он осекся, потому что названия у места, куда он шел, не было. Кофейня и кофейня. — Никакой ошибки нет, — не потерял благодушного расположения духа Франсуа. — Но теперь здесь открылась новая французская кондитерская. И уверяю вас, вы не пожалеете. Последнюю фразу он прошептал очень интимно, склонившись к Харви и вроде как открывая ему страшную стыдную тайну. Но Харви уже сделал стойку на слово «французская». Потому что если до этого кое-какие сомнения в том, что жизнь сегодня повернулась к нему филеем, еще были, то теперь стало как божий день понятно, что дальше ничего хорошего ждать не стоит. Как и все англичане, Харви до зубовного скрежета ненавидел все французское. Он решительно отступил назад, прикрываясь равнодушным выражением лица как щитом. — Я не ем сладкое. Не люблю, — заявил он безапелляционно. — Все любят сладкое, просто к каждому нужно найти подход, — не дал сбить себя с толка официант и пояснил: — Это не я придумал, так наш шеф говорит. Но я не настаиваю, — он примиряюще вытянул руки перед собой, потому что и так перекошенное лицо Харви повело еще больше. — Тогда кофе? Харви, у которого к этому моменту рубашка прилипла к спине от неловкости, смирился с тем, что отвязаться от жизнерадостного Франсуа, можно только выпив чашку кофе, но тот, видимо, решил добить и так измученного констебля: — А там, глядишь, я вас и на десерт уговорю? — и прежде чем Харви успел открыть рот, развернул перед ним меню с ловкостью гадалки на ярмарке. — У нас одних только эклеров двенадцать сортов, и все божественные! — Прямо-таки «божественные»? — ядовито выцедил Харви, падая на стул, но сбить радужно-позитивный накал официанта так и не смог.  — О-о-о! — сладострастно простонал тот. — Вы сами убедитесь, когда их попробуете. Наш шеф — гениальный кондитер, и все десерты авторские. Вот смотрите, — он открыл меню на нужной странице и склонился над Харви, вынуждая его вжаться спиной в холодное оконное стекло. — Вот это — эклер с малиновым муссом и соусом сабайон, ниже — с кофейным суфле, это — со взбитыми сливками и фисташковым пралине, рядом с муссом из горького шоколада и апельсиновым ликером, следом с муссом из карамелизированных яблок и сливочным сыром. И это не весь перечень! У нас есть эклеры с муссом из трех сортов шоколада, с воздушной пеной «капучино», с кремом Шантийи и черникой, с муссом из белого шоколада и свежей клубникой, с кремом Шибуст и лимонной меренгой, с медовым сорбе и карамельной крошкой, с муссом из красной смородины и шоколадной карамелью, с заварным кремом, мадагаскарской ванилью и коньячным соусом. Да-там! — двенадцать сортов! — Двойной эспрессо и стакан воды! — решительно обрубил Харви всякие там «сорбе» или «бомбе». Проводил слегка остывшего, но все еще позитивно настроенного официанта глазами, и стал осматривать заведение и посетителей, постепенно приходя в себя. В кафе было слишком уютно. Слишком, как бы сказала бабка Харви, «по-французски». Откуда ни возьмись появилась люстра, капающая хрусталем с потолка, изогнутые ножки слишком изящных столов, а главное, витрина во всю стену, на которой, словно фальшивые драгоценности, пошло переливались пирожные, торты и бонбоньерки с шоколадом ручной выделки. Харви равнодушно отвернулся к окну, но тут колокольчик снова звякнул, и он машинально скосил глаза на дверь. Первое, что он увидел, была огромная коробка, которую пытались пронести внутрь. Коробка выглядела увесистой и по габаритам явно была больше, чем дверной проем. Под ней переминались две ноги в джинсах, располосованных на коленях. Понять, мужские они или женские, не представлялось никакой возможности. В современном мире трудно уловить разницу между женскими и мужскими конечностями: кругом джинсы, кроссовки и сапоги. Делать констеблю все равно было нечего, и он продолжал смотреть на развернувшееся действо, со скуки разгадывая гендерную интригу. Танец с коробкой в проходе затягивался. Лишенный возможности использовать руки, некто одновременно пытался придержать тяжелую дверь и протиснуться внутрь. Несколько человек, из которых Харви был дальше всех, кинулись на выручку, дабы помочь ему проникнуть в помещение, но всех опередил молодой человек из-за стойки — бариста. Он придержал дверь, давая Харви возможность подробнее разглядеть виновника переполоха, который хоть и оказался мужиком, но выглядел смазливее любой бабы. Один только шарфик, намотанный на шею несколько раз, чего стоил. А уж не пойми какой пуловер, звенящие на запястьях браслеты и волосы до плеч, отведенные от лица и перехваченные частично резинкой, и подавно заставляли задуматься об ориентации вошедшего. Молодой парень, а точнее моложавый мужик, облегченно выдохнул, водрузив ношу на стойку. Совершенно не смущенный вызванной суетой, разрумянившийся и рассеянно улыбавшийся никому и всем, он, живо жестикулируя, рассказывал о чем-то бариста. Возбужденно доставал из коробки какие-то баночки и свертки. Одну из склянок проворно открыл и дал понюхать. Бариста блаженно закатил глаза, и парень, недолго думая, сам нырнул в нее носом и мечтательно уставился в пространство. В пространстве был Харви. Втягивая носом, очевидно, невероятно притягательный для него аромат, незнакомец не мигая смотрел именно на него, и констебль, повинуясь инстинкту, вскинул руку в приветствии, сразу поняв свой промах, ведь парень, как он запоздало сообразил, глядел вовсе не на него, а весь был погружен в свои мысли. Харви покраснел и быстро опустил руку, больно ударившись о столешницу. Его жест, впрочем, уже привлек внимание незнакомца. Теперь он смотрел именно на него и, рассмеявшись его неуклюжести, тоже помахал ему рукой. Официант тем временем принес заказ и поставил на столик изящную чашку и стакан воды, и Харви демонстративно отвернулся к окну, обещая себе, что ноги его здесь больше не будет. Он в два глотка осушил чашку с кофе, сунул под блюдце купюру, поднялся, громыхнув ножками стула, и решительно вышел на улицу. Прошел несколько шагов к супермаркету и хрен знает зачем обернулся прочитать вывеску. Изящной вязью над огромным окном-витриной значилось «Алан Дюпри». Харви передернул плечами и отвернулся. Кофе, кстати, был чертовски хорош.

***

Утро растянулось до обеда. Туман съел половину зданий на Хай-стрит и превратил деревья в размытые акварельные наброски. Харви, наплевав на машину, испустившую дух у обочины, брел домой от метро мимо кондитерской «Алан Дюпри». Давешнего незнакомца он заприметил сразу: коробки на сей раз при нем не было. Зато теперь он прижимал к груди плоский кожаный портфель, из тех, в которых обычно носят ноутбуки. Харви тут же перевел взгляд на другую сторону улицы, словно там происходило нечто из ряда вон выходящее, почему-то снова испытывая при этом давешнее чувство неловкости и с ужасом предвкушая, что будет узнан, хотя, собственно, было совершенно не с чего. Но незнакомец явно был полностью погружен в свои мысли. Краем глаза Харви видел, что расстояние между ними сокращается, и стал забирать немного вправо, чтобы обойти вход в злополучную кондитерскую по дуге, как вдруг у его левого уха что-то ухнуло и темная тень метнулась между ним и успевшим взяться за дверную ручку французом. Еще секунда — и парня крутануло по инерции, потому что напавший в капюшоне ловко рванул у него из рук ноутбук и не теряя времени бросился через дорогу, виляя между требовательно засигналившими машинами. Бедолага побледнел и уставился на первое, что попало в его поле зрения. На Харви. На лице его застыл такой ужас, что стало понятно: в сумке находилось невероятно важное для него. Парень лопотнул что-то по-детски отчаянно, и Харви, чертыхнувшись, рванул за воришкой прямо под колеса красного, огромного, как дом, двухэтажного автобуса, мгновенно оглохнув от рева клаксона. Капюшон уже пересек улицу и петлял между прохожими, которыми ввиду вечернего времени суток была забита улица. Он мельком обернулся на визг тормозов, что несся вслед преследовавшему его констеблю, и ускорился. Харви выровнял дыхание и про себя понадеялся, что дернувший сумку правонарушитель отчаявшийся наркоман, и дыхалку ему собьет раньше, чем он успеет нырнуть в какую-нибудь темную подворотню и раствориться в запутанных кривых улочках. Он сделал рывок, сокращая дистанцию, тогда как парень в капюшоне, в очередной раз обернувшись, чтобы оценить расстояние между ними, со всей дури врезался в засмотревшегося в мобильник мужика. Мужик отлетел в одну сторону, беглец в другую, чуть не пропахал носом асфальт и отбросил портфель подальше, справедливо рассудив, что забег проиграл. Харви выругался про себя, понимая, что такой удар о землю ноут веселого незнакомца из кофейни вряд ли переживет. Продолжать погоню больше не имело смысла. В конце концов Харви был не при исполнении. Он добрел до кофра, присел на корточки и ощупал его, уверенный, что внутри что-то хрустнет или звякнет, но его ждал сюрприз, потому что сумка была плотно набита чем-то, что больше походило на спрессованную бумагу, а не на разбитую технику. Харви хмыкнул и, подцепив портфель за ремень, медленно пошел обратно к кондитерской, из которой раздавались бурные аплодисменты клиентов, ставших свидетелями погони. Бледный и всклокоченный владелец пропажи ждал его снаружи, экспрессивно прижимая ладони к груди, однако стоило Харви приблизиться, он первым делом выхватил у него ценный груз и щелкнул замками, проверяя содержимое. — Кто это был? — поинтересовался он, кивая на противоположную сторону улицы и имея в виду вора. — Я, по-вашему, похож на человека, который знаком со всеми преступниками Лондона? Наверняка какой-нибудь мигрант, подрабатывающий чистильщиком, или кто еще… Что там у вас? Кэш? — пробурчал Харви, выравнивая дыхание и краем глаза наблюдая, как француз перебирает какие-то бумажки, листочки и даже, кажется, вырезки из старых газет. — Ценнее! — просиял бедолага и залопотал, мешая английскую и французскую речь, что-то такое, что Харви с трудом понимал. Потому как выходило, что смертельный бросок под автобус он совершил ради кипы старых рецептов. — Вы мой спаситель! — опомнился наконец пострадавший. — В этом портфеле вся моя жизнь! — Это моя работа, — фыркнул констебль и шагнул в сторону, намереваясь смыться с тротуара как можно скорее и закончить весь этот цирк. — Вы не понимаете! Это многолетний труд! Мои собственные авторские рецепты, но, что важнее, среди них семейные рецепты моей бабушки! — Это всего лишь рецепты, — проворчал Харви и уже собирался брякнуть на прощание свое стандартное «Честь имею», как был ухвачен неожиданно крепкой рукой за плечо и увлечен в кофейно-шоколадно-карамельный ад. — Всего лишь рецепты?! — возмутился экспрессивный иностранец. — Ах, я вам покажу, бирюк вы эдакий! Это симфония! Музыка вкусов. Сидеть! Последнее он рявкнул так, что Харви послушно присел за столик, за который его втолкнули. — Вы меня спасли, я должен вас отблагодарить. А заодно показать вам, что такое мои «просто рецепты»! Со всех сторон на них глазели посетители кофейни. Персонал высовывался из-за прилавка. Харви проклинал тот день и час, когда на его улице выросло злосчастное кафе. — Я не ем сладкого! — предпринял он последнюю попытку. — Фигуру бережете? — окинул его оценивающим взглядом француз и огорошил признанием: — Зря! В такие поджарые булочки, как у вас, я бы и сам зубами вцепился! Харви аж задохнулся от возмущения. Лицо, шею и даже плечи опалило удушливой горячей волной гнева, однако, пока он хватал ртом воздух, наглого типа уже и след простыл. Вместо него у столика вырос давешний Франсуа и молча поставил перед Харви чашку кофе и стакан воды. — Не беспокойтесь, — проворковал он, — месье Дюпри один из лучших кондитеров Франции. Уверяю вас, вам понравится десерт, который он выберет. «Не понравится!» — мысленно рявкнул Харви, складывая в уме два плюс два, а точнее имя на вывеске и наглого французского шеф-повара. По всему выходило, что в скромности тому не откажешь. — Вуаля! — идентифицированный как Алан Дюпри француз водрузил на стол перед Харви огромную, как автомобильное колесо, белую тарелку, в центре которой сиротливо жалось маленькое игрушечное пирожное. Всю остальную поверхность покрывали брызги какого-то янтарного соуса. Соотношение размера тарелки и самого десерта было такое, что нормальный человек тут же предположил бы, что перед ним нечто, сооруженное из слез единорога и пыльцы с крыльев фей, да еще и обкапанное чистым золотом. Харви с опаской покосился на самодовольное лицо автора сего творения. — Это «Микеланджело»! — провозгласил Алан с такой гордостью, словно представлял Харви своего единственного сына. — Нежнейшее многослойное пирожное, в котором чередуются сорта миндального бисквита «Джоконда», баварского мусса с мадагаскарской ванилью, клубничного суфле, хрустящего миндального Дакуаза, мусса из сливочного сыра с тонкой прослойкой клубничного желе. Ну и нотка мяты, конечно… — Ну конечно, — кивнул Харви и не удержался от очередной колкости. — А почему ваниль у вас мадагаскарская? — мрачно спросил он. — В Англии что, нет ванили? — В Англии ничего нет! — уверенно заявил иностранец и протянул ему вилку с ножом, завернутые в льняную салфетку. — Только морковные пироги, пудинг и кровяная колбаса. — А что плохого в морковных пирогах? — бросился грудью на амбразуру защищать отечественную гастрономию Харви. — Все! — ничуть не смутился Алан. — Лучшая английская кухня — это французская кухня! — А ростбиф? — не сдавался Харви. — А французские сыры? Дальше разговор заметался между оппонентами, как мячик в настольном теннисе. — У французов нет чувства юмора! — Англичане не умеют пить! — Эвакуация из Дюнкерка! — Вы отравили Наполеона! — Регби! — «Английская болезнь»! — Позвольте! Сифилис завезли французы!!! — Ешьте!!! Как вас там! — наконец рявкнул Алан и самолично воткнул вилку с десертом Харви в рот. — Харви! — прошамкал тот, и все вокруг замерли, а констебль с остервенением замолотил челюстями, намереваясь заявить французу, что десерт его говно… Пирожное было великолепно… Кондитер пристально наблюдал за Харви, который пережевывал угощение с таким видом, словно его подвергали страшным пыткам, и барабанил пальцами по подбородку. — Не то… — задумчиво прошептал он себе под нос. — Конечно не то! И не успел Харви открыть рот, чтобы брякнуть что-то еще, вынес вердикт: — Этот десерт вам совершенно не подходит. Вы… — он сделал изящное движение рукой, охватывая всю фигуру констебля с головы до пят, — слишком брутальны для такого. Вот что! Приходите завтра после закрытия! Я приготовлю для вас специально! — Еще чего! — возмутился Харви. — Ничего я не приду! Пришел…

***

Если бы Алана Дюпри в детстве спросили, каково счастье на вкус, он бы не задумываясь ответил: «Счастье имеет вкус и запах свежеиспеченного багета». Пацан проводил в доме бабушки Валери под Лионом каждое лето. Его комната располагалась над кухней, и каждое утро его будил этот лучший на свете запах. Алан, шлепая босыми ногами, пробирался на кухню, залезал с ногами на стул, и Ба накидывала ему на плечи свою теплую кофту, чтобы укрыть от утренней прохлады. Потом отламывала край свежеиспеченного багета, намазывала его настоящим деревенским маслом, которое продавал им на соседней ферме старик Гийом, сверху клала щедрую ложку домашнего, ею сваренного клубничного конфитюра и ставила перед внуком высокий стакан молока. Себе Ба наливала кофе, и они завтракали. Кухня была самым большим помещением в доме, и Ба заправляла там единолично. Это был театр одного актера. Родителей Алана: папу-профессора Сорбонны, историка философии, писателя и издателя, и маму — специалиста по вопросам «климатической справедливости» и этике окружающей среды, Ба к готовке не подпускала. — Твоя мать может купить коробку полуфабрикатов по дороге домой и разогреть ее в микроволновке, — ворчала бабушка так, словно это было самое страшное преступление на свете. Только маленькому Алану разрешалось присутствовать на кухне, когда Ба готовила. Он проводил там все свободное время, зачарованно следя, как ловко та дирижирует кастрюльками, сковородками и сотейниками. Он мог часами наблюдать, как Ба замешивает тесто, взбивает яйца и нарезает мясо. Приготовление еды здесь было чем-то сродни ритуалу. — Ба, а зачем ты целуешь тесто? — сыпал вопросами Алан. — Я не целую, — смеялась Ба. — Просто губы у нас гораздо чувствительнее, чем руки, и ими я лучше чувствую температуру и консистенцию. Тесто важно не забивать мукой. Вот попробуй, — и она протягивала Алану шар в ладонях, давая прижаться губами. Никого в своей жизни Алан не целовал нежнее, чем то тесто в детстве, закрыв глаза, вдыхая пьяный аромат дрожжей. Ба удовлетворенно кивала головой. — Ты будешь хорошо готовить, Алан, — говорила она с одобрением, — очень хорошо. Запахи дразнили вкусовые рецепторы, и глаза горели, когда Ба доверяла ему что-то помешать, нарезать или раскатать. Видя такой неподдельный интерес, Ба стремилась рассказать все, что знала, и передать свой опыт. Она учила Алана готовить простые классические блюда французской кухни, день за днем подмечая во внуке настоящую страсть к кулинарии и готовность к экспериментам. Вскоре девятилетний Алан к ужасу родителей, прочивших ему научную карьеру или на худой конец стезю адвоката, освоил базовые основы готовки. Однако природная живость ума то и дело заставляла его заменить ингредиент, а то и два в классическом рецепте, отклониться от дозировки, а то и вовсе переиначить рецепт на свой лад, сделав из него абсолютно новое блюдо. — Алан, что ты добавил в грушевый пирог? — восклицала Ба порой. — Вкусно? — спрашивал тот на всякий случай, точно зная, что вкусно. — Это сливочный сыр. Мне он показался уместным. — И Ба довольно кивала. — Сколько можно жрать! — закатывала глаза мать, чей ужин состоял из обезжиренного йогурта и зеленого салата. — Не путай гурманство с обжорством, — ворчала Ба. — Кто будет тупо набивать желудок, если можно получать от вкуса наслаждение? Вот обжорство — это саморазрушение. Впрочем, что тебе известно о вкусе? — Ба никогда не упускала случая пустить шпильку в сторону снохи. Уже в двенадцать Алан точно знал, кем хочет стать в жизни: он будет готовить и кормить людей. Отец и мать отнеслись к этой идее скептически, справедливо полагая, что сын повзрослеет и переболеет детской затеей, но в шестнадцать, так и не передумавший Алан увидел в газете «Лионские новости» объявление о том, что легендарный Поль Бокюз, гений кулинарного мастерства, набирает учеников-стажеров. Разговор с родителями состоялся короткий, точнее, его не было вовсе. Оставив отцу с матерью короткую записку со своими новыми координатами и предоставив Ба выдержать за него бой за независимость, Алан уже через сутки стоял на пороге изящного здания из серого камня — «Ecole des Arts Culinaires et de l'Hotellerie», с небольшим чемоданчиком рецептов, готовый покорить мир своим кулинарным талантом, и следующие восемь лет своей жизни провел подмастерьем гениального Поля Бокюза. Очень скоро выяснились некоторые неприятные моменты будущей профессии. Первое: прежде чем сделать свой первый десерт, практически каждый кондитер проводит годы на чужой кухне чьим-то чернорабочим. Второе: мир кондитеров, несмотря на кажущиеся легкость и романтизм, — это тяжелый труд и мир сильных мужчин. Ежедневно Алан поднимался в четыре утра, поскольку для того, чтобы у кого-то к завтраку были свежие круассаны и багеты, кто-то должен их испечь. Наспех умывался, чистил зубы, хватал чемоданчик с инструментами и несся в класс. Он всегда был первый, и его тут же просили: смешать, просеять, достать из огромного холодильника заготовки. В школе заправлял месье Жерар Пелиссон, и его отношение к себе Алан понял сразу же. Ему здесь были не рады. Он, маленький мальчик, в классе, преимущественно состоящем из взрослых мужчин, не вызывал ни радости, ни умиления, и ему не было поблажек. Чтобы доказать это, маэстро Пелиссон чаще других оставлял его после занятий мыть помещения. Пять ведер мыльной воды следовало вылить прямо на металлические столы, потом, вооружившись шлангом, смыть остатки пищевых отходов на пол и только затем взять швабру и вымыть все начисто. Он не протестовал — упрямо стискивал зубы и работал. А еще молчал, слушал, терпел, запоминал, перебинтовывал первые травмы — ожог от горелки, на которой следовало нагреть нож, нарезая сэндвичами мороженое, и ни разу не пожалел о сделанном выборе. Он не жаловался на трудности, прекрасно понимая, что никто его здесь не держит, и, когда родители прекратили его финансирование в надежде, что неразумный сын вернется домой в их парижскую квартиру, пошел мыть посуду в тот самый ресторан Поля Бокюза с тремя звездами Мишлен, потому что брать деньги у Ба категорически не хотелось. Дни учебы текли один за другим. Алану пришлось забыть свою самоуверенность и начать все с азов: он учился правильно держать нож, нарезать овощи и фрукты, разделывать рыбу и смешивать соусы, жарить, варить, готовить на пару, припускать. Проходить через основы нарезки мяса, основные приемы приготовления, основы текстур и консистенции, сервировки стола, пока наконец его не допустили к кондитерскому мастерству. Здесь он с упорством маньяка начал осваивать тонкости процедур с шоколадом, элементарные основы украшения тортов, работу с сахаром и карамелью. Научился выпекать круассаны, бриоши, макаронс, бисквиты, делать муссы, глазури, велюр, шоколадный декор, скульптуру, во всем добиваясь идеального результата, будь то оформление стола, темперирование шоколада или работа с мастикой. Он уже не мыл посуду, и ему доверяли приготовление простых блюд. Ему было девятнадцать. Все вокруг него ходили на вечеринки, влюблялись и переживали драмы. Алан же шел на семинар по украшению свадебных тортов пастилажем, а потом спать, потому что неизменно вставал в четыре утра. Он был чистой воды перфекционистом, а его одержимость кондитерским ремеслом граничила с сумасшествием. Однажды, придя под вечер домой в свою крохотную каморку, он упал на пол — дикая боль сковала спину. Дотянуться до телефона он смог лишь под утро, а дверь и вовсе выламывала команда пожарных. Но на следующий день он опять появился на рабочем месте раньше всех. Родители давно махнули на него рукой, привыкнув, что лучший подарок для сына на день рождения, это новый нож для вынимания косточек из фруктов, стоимостью, впрочем, как небольшой мотороллер. И Алана наконец оставили в покое. В двадцать шесть лет, получив в составе французской команды кубок «La Coupe du Monde de la Patisserie», он уверился до конца, что хочет заниматься только кондитерским ремеслом. К этому времени он прочно укрепился на кухне ресторана Поля Бокюза, занимая позицию су-шефа по десертам, но этого ему было уже мало. Ему не хотелось готовить по чужим рецептам. Его портфель разбух от собственных записей, которые он делал абсолютно везде: в блокнотах, на полях меню и просто на салфетках и, не имея времени как-то все это систематизировать, складировал в одном месте. Молодость и наглость города берет, и в возрасте двадцати семи лет Алан Дюпри стоял навытяжку, пытаясь скрыть волнение, перед другим кулинарным гуру месье Аленом Дюкассом в его легендарном ресторане «Le Louis XV» в Монако. — Напомните мне, месье, как это называется, — попросил мэтр, — а главное, почему я должен потратить свое личное время и отведать данный десерт. — Десерт называется «Моцарт». Это легкий дакуаз из грецких орехов, конфи из инжира, мусс из сливочного сыра и крем сабайон с бобами тонка. А отведать вы его должны, потому что это вкусно, — нагло осклабился Алан. Мэтр хмыкнул и вонзил серебряную ложечку в приготовленное для него блюдо. Вскоре «Моцарт» занимал почетную строчку в меню его ресторана. Вместе с десертом месье Дюкасс оставил у себя на кухне и молодого самоуверенного кондитера, так что следующие несколько лет Алан шлифовал свое мастерство в самом фешенебельном ресторане мира, искал свою кондитерскую манеру и снова не отвлекался на личную жизнь. Зато получил должность шеф-кондитера и прочно выработал собственный стиль. Он не экспериментировал с васаби и кетчупом, как Пьер Эрме, не использовал сложные комбинации из восьми сортов ванили, как Адриано Зумбо, не был поклонником молекулярной кухни, как Рассел Карат. Его десерты основывались на простоте и традиционности. Он использовал базовые и хорошо известные рецепты, но привносил в них свое, словно рассказывал старые добрые французские сказки на свой лад. Умудрялся изящно жонглировать привычными формами и ингредиентами, составляя из них свои особенные и глубоко прочувствованные композиции. Постоянно искал, творил и все так же был влюблен в свою профессию. Он сделал блестящую карьеру, но маленький Алан Дюпри был бы не он, если бы не хотел большего. А хотел он ни много ни мало — собственный бренд. Поэтому через три года на посту шеф-кондитера одного из лучших ресторанов мира под руководством одного из гениальнейших поваров столетия, он решил уйти и открыть свое дело, сделав ставку на Лондон, не избалованный хорошей кухней. Его наглости и энтузиазма хватило даже на то, чтобы попросить у гениального наставника заем, поскольку его стартового капитала катастрофически не хватало для аренды помещения на Хайстрит в Южном Кенсингтоне, которое он уже присмотрел неделей ранее. Он всегда получал, что хотел. Ну или почти всегда. И входя в еще пахнущее свежей краской помещение своей собственной кондитерской, он уже точно знал, что назовет заведение «Алан Дюпри». Ну, а чего скромничать? Времени на личную жизнь при таком колоссальном профессиональном росте у Алана, естественно, по-прежнему не хватало. Теперь ему было тридцать, он имел налаженный бизнес, умудрился собрать вокруг себя команду единомышленников, но он оставался один. Женщины его не интересовали, а мужчины рядом не уживались. А кто, скажите на милость, выдержит рядом того, кто все еще поднимается в четыре часа утра? Иногда и гораздо раньше, если его светлую голову посетит идея нового десерта. Алан всегда отдавал себе отчет о реальном положении вещей и не строил иллюзий. В какой-то мере он был женат на своей профессии. Это, кстати, не мешало ему вести активную сексуальную жизнь. Секс Алан любил и, как человек привыкший быть профессионалом везде и во всем, отдавался этому занятию неизменно с пылом и страстью. Он был удобным партнером — приходил сам, никогда не оставался и имел ограниченный хронометраж. Начинал раздеваться с порога и иногда действовал без прелюдий и ласк. Такой оборот событий часто приводил к побочным эффектам и попыткам удержать его, чтобы развести хотя бы на разговор, но все заканчивалось, как только партнер начинал проявлять признаки сентиментальности и поползновения на собственность. Алан действовал как хищник, хотя иногда в его голову приходила мысль о том, что, возможно, он что-то упускает. Его силы словно истончались, тогда как портфель с рецептами разбухал и грозил лопнуть по швам. Что-то было в этой жизни такое, что ускользало от него, хотя он и пытался объяснить себе, что его хандра связана с серой лондонской осенью, а не с одиночеством и желанием хоть раз в жизни жестко, иррационально и по-глупому в кого-то влюбиться. Англичанина он заметил сразу. Именно в тот момент, когда не по-лондонски загорелый, коротко стриженный и почти белобрысый гоблин помахал ему ни с того ни с сего в кондитерской, а потом смутился и почти сбежал. Алан осторожно поинтересовался у Франсуа, какой десерт заказывал странный тип, поскольку вкусовые предпочтения для него являлись самым главным индикатором, однако запутался еще больше, узнав, что незнакомец лишь выпил чашку кофе. По сути этот факт ничего сам по себе не говорил. И все же Алан умудрился усмотреть в нем некий вызов самому себе. Он твердо вознамерился лично накормить англичанина сладким, почему-то находясь в уверенности, что тот непременно вернется. Он еще несколько дней поглядывал в зал, поджидая англичанина, и даже умудрился посмотреть весьма откровенный сон с его участием, но в конце концов плюнул на свое странное состояние и решил наконец систематизировать накопленные рецепты, а потом, разинув рот, наблюдал с остальными прохожими, как незнакомец из давешнего сновидения лихо бросился в погоню за портфелем, где хранилась вся его жизнь. Рыцарский поступок следовало поощрить, а единственный доступный способ выразить свою признательность для Алана был сосредоточен на вкусах, запахах и структурах. Но головоломка под названием «Харви» не решалась в его мозгу, потому что англичанин был упрям, зациклен в своих убеждениях и, видимо, принадлежал к тому типу людей, которые скорее сдохнут, нежели выползут из закрытой наглухо раковины. А ведь Алан всегда интуитивно чувствовал, чего хотят люди. Сложная задача будоражила и слегка злила, и за всеми этими новыми эмоциями он совершенно упустил из виду тот факт, что по сути сам не первый год сидит в раковине, хоть и более извилистой и сложной, но все же отгораживающей его прочным хитиновым слоем от остального мира, оставляя ему только работу и случайные связи. Как бы то ни было, Алан ворвался на кухню, хмуро кивнул двум кондитерам и повязал фартук с таким видом, словно перезаряжал ружье. Зная, что трогать его в таком состоянии чревато последствиями, мастера молча вернулись к процессу наполнения профитролей заварным кремом, стараясь не отсвечивать. Алан же нырнул в огромный холодильник, а потом вихрем заметался по кухне, застучав дверцами шкафов, выуживая отовсюду нужные продукты и выставляя все необходимое на стальную рабочую поверхность. Потом замер, выдохнул, опустил плечи и постарался взять себя в руки. Процесс требовал спокойствия и сосредоточенности. Внутри его слегка потряхивало, являясь явным признаком того, что он на верном пути. Он с удовольствием вдохнул запах шоколада и цитрусовых и приступил к работе. Десерт для Харви должен был быть терпким, острым, сшибающим с ног. Таким же, как сам треклятый упертый англичанин. Следующие пять часов Алан самозабвенно темперировал свой лучший горький шелковый шоколад на специальной мраморной поверхности, срезал тончайший слой цедры с солнечного апельсина, рубил золотистые в голубоватых прожилках орехи острым ножом, взбивал воздушно-облачные сливки, варил пузырящуюся и злобно шипящую карамель, молол в блендере хрустальную крошку пралине и смешивал насыщенно-бархатный ганаш, понятия не имея, придет ли Харви вообще. К вечеру он чувствовал приятную усталость и удовлетворение от полученного результата, а такое с ним случалось не так уж часто. Сегодня, думалось ему, он и вправду смог создать нечто особенное. Нечто, что заставит упрямого англичанина проглотить его болтливый язык. Что будет дальше, Алан не загадывал. Колокольчик у входа заставил выпрямить спину и поспешно сорвать фартук. Выглянув из кухни, он увидел Харви, который маялся у дверей с видом человека, которому все это совершенно не нужно. Вот только он был здесь. Алан улыбнулся про себя, но, надев маску безразличия, вплыл в зал, неся перед собой большую фарфоровую тарелку, на которой лежало нечто, больше всего похожее на огромный квадратный кусок шоколада. — Что это? — оторопел Харви. — Это десерт, который я создал сегодня специально для тебя, — пояснил Алан, раскладывая приборы и рукой приглашая присесть. — Я про это! — Харви обвел рукой стоящий в эркере столик, на котором помимо цветов и свечей, была еще и бутылка белого вина. — Это больше похоже на свидание. Это была шутка. Но Алан не ответил. Ибо сам не знал. Собственно, он рассчитывал действовать по обстоятельствам. — Я говорил… — начал Харви. — Помню — не любишь сладкое, — Алан взял в руки небольшую серебряную ложку и вонзил ее в десерт. Харви как завороженный наблюдал, как ложка, хрустнув тончайшей оболочкой, мягко погружается в нежнейший шоколадный мусс и достигает сердцевины, из которой тут же набухла яркая густая оранжевая капля, похожая на янтарь. Алан зацепил ложкой все три составляющие и поднес ее Харви прямо ко рту, собираясь кормить его как маленького. Харви отрицательно помотал головой и плотно сжал губы, упрямясь не понятно почему. Алан несколько секунд раздумывал с ложкой наготове, а затем, без всякого предупреждения, схватил его за нос средним и указательным пальцами свободной руки, перекрывая доступ кислорода. Обескураженный таким внезапным нападением, констебль машинально открыл рот, чтобы глотнуть воздуха, следующим движением готовый вломить Алану слева, но ушлый кондитер воспользовался этим моментом, чтобы отправить ему в рот полную ложку десерта. Харви готов был замычать что-нибудь оскорбительное, но для этого нужно было как минимум проглотить то, что попало в ротовую полость. — Харви, не протестуй! Я могу накормить двух малолетних племянников брокколи, а с тобой и подавно справлюсь. Ешь! — Алан уже стоял наготове с очередной полной ложкой. По счастью, вкусовые рецепторы Харви начали свою работу гораздо раньше, чем его речевой аппарат. И пока он соображал, что делать с сумасшедшим кондитером и с чего, собственно, он приперся сюда почти в полночь, его рот наполнялся слюной. Он различил бархатную глубину горького шоколада, терпкую свежесть апельсина, легкий хруст орехового пралине и нотку какого-то алкоголя, и все это танцевало на его языке, вместе складываясь в единый гармоничный союз, в котором не было ничего приторного или пошлого, только благородный чистый вкус. Алан внимательно наблюдал за ним и, когда Харви прожевал первую порцию, поднес к его лицу вторую ложку. Но Харви упрямо сжал губы. — Алан, ты классный парень, — выдавил из себя полицейский, — но, ей-богу, я не самый лучший вариант для… Это был тот самый момент, когда было пора нарушать данное себе слово. А Харви никогда этого не делал. Потому что прекрасно знал, что будет только хуже. — А я и ничего тебе не предлагаю, кроме ни к чему не обязывающего секса на столе, — невозмутимо заявил Алан. — Сегодня весь день я не только готовил, но и готовился, — и прихватив полицейского за стриженый затылок, притянул к себе, сцеловывая горечь шоколада с упрямо сжатых губ, со всей своей импульсивностью не успев подумать о том, что там у Харви с ориентацией. Опыт подсказывал ему, что под непробиваемой коркой льда может оказаться все что угодно, но уж кто-кто, а Алан умел рисковать. — Учти, шоколад один из мощнейших афродизиаков. Хотя, что вы, англичане, знаете о сексе. Харви шумно выдохнул в поцелуй и, подхватив Алана под тощую задницу, усадил прямо на стол. Сцапал ладонью-лапой за горло и притянул к себе. Что-то бахнуло на пол и разбилось, Алан только засмеялся, но уже в следующую секунду его заткнули жестким, жарким, выворачивающим душу поцелуем. Алан в ответ обхватил Харви ногами за талию и потянул на себя, откидываясь прямо на стол и вынуждая гостя упасть сверху. Тот ткнулся губами в горячую жесткую ключицу и забарахтался, пытаясь снова принять вертикальное положение, но настырный француз попросту скрутил на груди в узел его толстовку и, дернув на себя, принялся жадно вылизывать беззащитное местечко за ухом, вырывая из горла полицейского глухой хрип отчаяния. В конце концов это просто секс, повторял про себя слова Алана Харви. Ни к чему не обязывающий секс на столе. Он на ощупь забренчал пряжкой ремня, хотя джинсы с Алана можно было стянуть и так. Больно тощ был. Однако Алан внезапно отстранил его руку, поднялся на локтях и вдруг диким шепотом оповестил: — Хочу попробовать тебя на вкус, Харви. Так уж я устроен. И змеей сполз на пол, бухнувшись на колени. Проворно звякнул тяжелой пряжкой и рванул джинсы с бельем до колен. Подхватил рукой под яйца, взвешивая. Довольно хмыкнул и прошелся длинным щедрым мазком от основания члена к головке, заставив Харви зашипеть от бессилия и вцепиться рукой в подвернувшуюся спинку стула. Алан тем временем обнажил поблескивающую гладкую головку и с видимым удовольствием втянул ее в рот. Его язык прошелся под ободом и ввинтился в дырочку на вершине, заставляя Харви натурально взвыть. — Вкусный… — одобрил с улыбкой Алан, поднимая взгляд, и принялся за дело. Он посасывал член так, словно ему и правда преподнесли чудеснейшее лакомство, постепенно входя в раж и заглатывая все сильнее. Он то коротко и быстро насаживался горлом на головку, то бесцеремонно прихватывал губами у основания, чтобы сильно и жестко пройтись до вершины, буквально выдаивая Харви, и наконец выпускал ствол изо рта с пошлейшим чпоком, полируя нацеленный в потолок инструмент рукой, перед тем как повторить все с начала. Харви только постанывал хрипло, понимая, что он тут почти что лишний, его мнения никто не спрашивает и все внимание Алана сосредоточено ниже его пояса, но то, что творил француз, ни в какие ворота не лезло. Он снова и снова самозабвенно похлопывал себя по губам упругой головкой, терся губами по стволу, перекатывал в пальцах поджавшиеся яйца. Харви оставалось уже совсем чуть-чуть, когда Алан вдруг шустро поднялся на ноги и без предупреждения вложил свои пальцы ему в рот. — Скажи мне, что ты любишь сладкое! — прошипел он. Харви машинально коснулся подушечек пальцев языком, но тут же мотнул головой, выпуская их из губ. Вместо ответа он быстро развернул француза к себе спиной и пришпилил его грудью к столу, прямо посреди рассыпанного сахара, разлитого вина и росчерков шоколада на скатерти. Сдернул джинсы Алана до колен и звонко приложился по ягодице ладонью, заставляя того вздрогнуть и беспомощно прогнуться. — Давай, не стесняйся, я готовился, — прохрипел Алан и сам приглашающе раздвинул ягодицы, демонстрируя поблёскивающий от смазки разработанный анус и окончательно снося Харви крышу. Полицейский приставил крупную головку к анусу и протолкался в него, чувствуя, как член пробивает себе путь в мелком французе. Остановился он, только когда их тела соприкоснулись, садистски повел бедрами по кругу, ворочаясь и устраиваясь поудобнее, и, схватив Алана одной рукой за плечо, а второй еще сильнее прогибая в талии, принялся насаживать его на себя, вымещая все отчаяние и застоявшуюся горечь, которую носил в себе годами, боясь расплескать. К его удивлению, безголовый француз уже через несколько секунд принялся подмахивать ему со всей дури, подвывая на каждом толчке и неся какую-то чушь на французском. Он выгибался, хрипел и все норовил перехватить руку Харви и снова облизать его пальцы. — Скажи мне, что ты любишь сладкое! Вместо ответа Харви жестко насадил его на член и замер, содрогаясь и с горечью думая, столько своих правил нарушил за сегодняшний день. Рука Алана, пользуясь паузой, взметнулась к паху и через несколько секунд его анус сжался, буквально выдаивая член Харви, а сам он беспомощно застонал, содрогаясь в оргазме. Обессиленному Харви хотелось рухнуть на его узкую спину, но вместо этого он медленно вышел и поспешно принялся приводить одежду в порядок. Алан невозмутимо натянул джинсы и кивнул так, словно это не подлежало обсуждению. — Приходи завтра в это же время! Харви застыл, не веря своим ушам. Хотя… Он же предупредил, что не любит сладкое. — Если тебе опять не понравится десерт, то по крайней мере потрахаемся, — рассмеялся, видя его лицо, Алан и беспечно махнул рукой, выпроваживая на улицу, на этот раз даже не сомневаясь, что полицейский придет завтра снова. При всей-то своей нелюбви к сладкому. С тех пор их странные свидания стали происходить почти ежедневно, и каждый день Алан готовил для Харви новый десерт, применяя все свое мастерство и фантазию. Днем он сидел с огромной чашкой кофе и перебирал листочки, обрывки и клочки из своего портфеля, ломая голову, чем он еще не удивлял упрямого англичанина. И каждый раз повторялось одно и то же: Харви приходил, покорно съедал ложку нового эксклюзивного произведения искусств и упрямо сжимал губы, стоило Алану поднести к его лицу вторую ложку. — Я не люблю сладкого… — вот и весь ответ. Хорошо, хоть секс на столе был чумовым. Хотя не только на столе, но и на подоконнике, полу, стульях и барной стойке. Харви вколачивал подвывающего кондитера бедрами, сжимал так, что кости хрустели, и неизменно бурно кончал, словно компенсируя этим жаром свое равнодушие к кулинарному гению. А в остальном… Алан голову сломал, кто же и когда выпил сердце Харви как устрицу, оставив на его месте навсегда захлопнувшуюся холодную раковину. А главное, удастся ли ему открыть ее. В начале декабря осень все же проиграла свою битву зиме и город словно припорошило сахарной пудрой. Харви пришел по своему обыкновению после одиннадцати тоже какой-то новый. Завернутый в смешной красно-белый шарф, что, собственно, было ему несвойственно. Алан встретил его у привычного столика и с места в карьер огорошил: — Я сдаюсь. И пока Харви хлопал глазами, соображая, что это для него лично значит, пояснил: — Возможно, ты действительно непробиваем. Считай, сегодня моя последняя попытка. С этими словами он поднял изящную серебряную крышку с блюда. — Это что? Яблочный пирог? — вынужден был спросить Харви. — Да, — легко согласился Алан и придвинул к нему высокий стакан с молоком. — Это обычный яблочный пирог, по рецепту моей бабушки. В нем всего четыре ингредиента. Он такой же простой и топорный, как ты сам. С этими словами он устало потер глаза и добавил: — Возможно, тебе не нужны изыски и что-то необычное, чтобы почувствовать себя счастливым. Может быть, тебе просто нужен дом. Харви хмуро следил, как Алан по сложившейся традиции цепляет на вилку кусок пирога и подносит к его губам, словно Харви маленький ребенок. Он аккуратно взял в рот лакомство и как следует прожевал. Нашел на столе стакан и щедро отпил половину. Алан замер со второй порцией пирога и глазами, вытаращенными так, что Харви едва не рассмеялся. Потом понял, что момент неподходящий, и со вздохом открыл рот для второй порции, заставляя Алана счастливо просиять. — А говорил, не любишь сладкое, — расплылся тот в радостной улыбке. Харви отобрал у него вилку и принялся с невозмутимым видом поглощать пирог. — Сладкое не люблю… — буркнул он, скрывая улыбку в стакане молока. — Я тебя люблю, балбес…
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net