Нежный зверь

Она медленно ощупывает зал аэропорта, скользя по лицам, перекошенным от усталости и бесконечно ускоряющегося ритма жизни. В бизнес-классе почти всегда только такие. Здесь встречаются люди, живущие в суете, на бешеной скорости. Они мчатся вверх или уже стараются сбавить темпы, но все еще зависят от этого ощущения власти и контроля над остальными. Здесь большие дяди, шелестящие меченными купюрами, женщины-руководители, которых слушать хотят меньше, чем раздевать. Здесь уставшая мать, разрывающаяся между карьерой и детьми, а еще здесь эти самые дети, пытающиеся привлечь ее внимание. Две девочки-близнеца прижимают пальцы и носы к стеклу, отделяющему их от взлетных полос и самолетов. Над чем-то хихикают, задевают лбом и губами грязное окно, а Тине хочется самостоятельно их отвести от него подальше, протереть их лица и руки, подержать в объятиях подольше. У них растрепанные косички, которые непременно хочется переплести, и розовые щеки, которые хочется расцеловать. Но это не ее дети. И такого счастья она уже даже не ждала. Эти дети бегают по залу, перекрывая своим смехом механический голос по радио. Бармен протирает стаканы скорее по привычке, чем по нужде. До посадки еще тридцать минут, и они протекают здесь долго, вяло двигая стрелки часов. Она чувствует себя, будто немного не отсюда. Излучающая абсолютное спокойствие и легкость. В тонких штанах, шлепках и коротком топе среди дорогих костюмов и сияющих на рубашках запонок. У Тины с собой ноты и запечатанный конверт. Все самое важное для нее сейчас уместилось в спортивной сумке, но тяготило больше, чем тяжелые чемоданы, некогда сопровождавшие ее в путешествия. Она находит свое спокойствие в простоте. В небольшом европейском городе, маленькой сумке, легком костюме и кнопочном телефоне. Вокруг нее люди, состоящие на семьдесят процентов из зависимости от гаджетов, а она скрывается не за смартфонами — за бумажными книгами. Ее не узнают (или делают вид, что не узнают). Ее не ищет Орлов, о ней не беспокоится сын. Ей разрывают соцсети, зовут на интервью и утренние на шоу, крутят по радио новые песни. Но лейбл Тина Кароль уходит в отпуск, давая людям возможность фантазировать о происходящем. Аэропорт все еще живет своей жизнью, отправляя людей на огромные высоты. Голос под потолком объявляет опаздывающих пассажиров и целая толпа то ли танцоров, то ли актеров, бросается в сторону терминала. А Тина смотрит на эту суету сквозь стеклянную перегородку и радуется, что этой суеты наконец нет в ее жизни. *** «…Тинка всегда была сумасшедшая. Шла на риск, пробовала что-то новое. И это касалось не только музыки и сцены. Она гоняла на спорткаре (конечно, не за рулем, но сидела рядом и визжала от восторга), прыгала со скалы, с моста. Высоты боялась ужасно — у нее лицо каждый раз становилось такого белого нездорового цвета, что ее все отговаривали от этих самых прыжков. Но она упертая, говорила: «Должна же я это перебороть!» И прыгала. Мы ее потом чем только не откачивали. И чаи успокоительные, и таблетки. Ее трясло, а она только повторяла, что в порядке. Через полгода снова где-то оказывалась. И на аттракционы лезла высоченные, и скалолазанием занималась. Мы, бывало, после большого тура или выхода альбома брали перерыв на недельку-две, и вот ее заносило. И Веньку постоянно брала в свои экстремальные приключения. Он, конечно, охотно соглашался — весь в мать. Да и времени они не так много вместе проводили, чтобы отказываться от хотя бы таких встреч. Но больше всего меня поражало не то, как она лезла наперекор страхам, а то, как она неслась по жизни: быстро, уверенно, не сомневаясь. По крайней мере, своих сомнений никогда нам не показывала. Мы видели только уверенную в себе девушку, женщину. Взрослели всей командой вместе. Столько лет прошло, все изменились, всё изменилось, кроме ее уверенности в действиях. Она управляла нами так, что никто не сомневался в ней. Слушали ее, поддерживали. И она не ошибалась. Вообще, она нас научила тому, что в искусстве невозможно ошибиться. Если работы не «залетали», как она говорила, в топ, то это не ошибка. Просто все разные: кому-то нравится, кому-то — нет. И мы всегда с этим соглашались. Такая простая и элементарная истина, но помогала не опускать руки. Мы играли и репетировали до ночи, работая над новыми песнями. Она могла кричать, исправлять, заставлять начинать заново, переделывать все наоборот, но в конечном итоге всегда нами гордилась. Мы это видели. Кто-то может сказать, что она гордится только собой, но мы знали, что Тина — очень командный человек. Это очень сильный руководитель. Наверное, таким лидер и должен быть. Она всегда гордилась нашими успехами, как команды. И успехами каждого по отдельности — тоже. Тина могла быть эгоисткой за пределами студии или сцены, но, если дело касалось музыки — никогда…» *** Зал постепенно опустел, когда объявили посадку. Тина шла медленно, зная, что можно не спешить. Она вообще теперь предпочитала не спешить. Суета раздражала ее. Еще ее раздражал нескончаемый поток сообщений в мессенджерах и оповещений в социальных сетях, но теперь она полностью переложила это на Пашу, оставив смартфоны дома. Голос, спускающийся откуда-то сверху, подгонял пассажиров. Бизнес-зал запустили первым, давая возможность занять свои кресла, не расталкивая пассажиров их эконома. Перед Тиной с заискивающим голосом скакал молодой стюард, рассказывающий что-то на английском. Понимая примерно половину, Тина почти не обращала внимания. Только улыбалась и периодически кивала, пока парень убирал ее сумку на верхнюю полку. За окном щедро палило над городом солнце. Жара стояла невыносимая, зато по салону самолета начинала гулять прохлада из кондиционера. Сбоку полная чешка пристегивала неугомонных девочек в среднем ряду самолета. Те просились к окну, уворачиваясь от рук стюардессы и посылая целую волну капризов в сторону своей матери на суржике. — Ну мама, — канючили они почти хором, — ты ж обiцяла-а-а-а. Мы не хочемо, не хочемо! — Я сказала, что посмотрю на ваше поведение, — женщина наконец повернулась в сторону девочек. — Оно меня не порадовало, как видите. Девочки одновременно заревели, пока растерявшаяся чешка уже занялась другим пассажиром. Перед близняшками на корточки опустился тот стюард, что минуту назад крутился вокруг Тины. Он быстро заговорил что-то на своем языке, понимая, что девочки вряд ли владеют английским. Те уставились на него, наблюдая за размахивающимися уроками и быстро шевелящимися губами паренька, который уже тянулся за кремовым платком и вытирал девчонкам лица. Те медленно успокоились, не поняв ни слова на чужом языке, и наконец дали себя пристегнуть. — Hodné holky. To by bylo hned. (1) Продолжая что-то говорить на английском, изредка переходя на чешский, он продолжил рассаживать пассажиров. В салоне появилась толпа эконом-класса: верещащие на руках у молодых мамочек младенцы, пахнущие спиртом мужики, подростки, семейные пары, молодожены. Сзади рассаживались по своим местам украинцы и чехи, а где-то уже пошла очередная борьба за место у иллюминатора между друзьями и детьми. Самолет наполнялся разномастным контингентом. Звуки сливались в единую какофонию, но наконец заговорил пилот, а затем голос сменился женским. Пошли знакомые всем инструкции, и самолет наконец выехал на взлетную полосу. *** «…Она говорила, что хочет уехать ненадолго. Отдохнуть, обновиться. Хотя она и так уже обновлена, мне кажется. Совсем другая стала — я уже говорил тебе. Ты не против, если я еще кофе хлебну, а то полночи не спали снова сегодня — Тинка — я говорил тебе? — не помню — она ж никогда в эти свои двухдневные отпуска не уезжала, не оставив нам работы. Вот и сейчас репетировали до посинения. Она нас так воспитала, что мы уже сами — без ее требования — работаем, как заведенные. И устаем, вроде, но так кайфуем. Да что я тебе рассказываю — ты же сам это знаешь! Так вот, не знаю я, что она забыла в этой Чехии. Не помню, чтобы она вообще отдыхать ездила. Да и не питала она особой слабости к этим европейским странам. Разве что в Германию летала периодически, но это давно — еще с мужем. А так… Ее больше в Америку тянуло. Она все хотела покорить запад. Не любит останавливаться на достигнутом. Ей нашей Украины мало — надо в чарты США попасть. Она сказала, что в Европу поедет, и мы сразу подумали, что в Молдову. Ну знаешь… Мы в эти шутки сначала не верили, но не упускали возможности подстебнуть ее. Она первое время шутила тоже, а потом как-то резко прекратила это дело. Мы шутить не перестали, конечно, но уже за ее спиной только. По-доброму, конечно. Над ней язык не повернется пошутить с какой-то злобой. Но, знаешь, я думаю, что эти ее изменения и повели ее в Европу. Чехия — страна небольшая. Как раз для Тины сейчас подойдет. Хотя туда туристы толпами сейчас повалили наверняка. Как бы она еще более нервная не вернулась. Да, это очень противоречит тому, что я раньше сказал, но она стала такой раздражительной. Никогда от толпы она так активно не бегала. И вообще от социальной жизни. А тут от интервью еще больше стала отказываться. Осадчая ее звала недавно — ни в какую. Вот не хочет — хоть убейся! На Ефросинину уже вроде как согласилась, как отменила снова. Закрываться стала, из социальных сетей пропадала конкретно. Это, конечно, дело не наше было, но мы с парнями переживали. Пашу трясли, но тот и сам молчал. Говорил, что не знает. Но я уверен — Пашка, если и не знал точно, то догадывался. Он ее насквозь видел. Единственный, кому можно было. Тинка к себе не подпускала близко, но Орлов всегда при ней. У них и правда связь какая-то была. Я в это не лез никогда — не особо верил. Вся эта ментальная чепуха не для меня. Но отрицать их с Орловым связь какую-то было невозможно. Они без слов понимали друг друга. То ли долгая дружба на них так повлияла, то ли изначально кому-то угодно было, чтобы они так чувствовали друг друга, но я всегда знал, что что-то у них особенное есть…»