Нежный зверь

Поваленное за окном дерево, как напоминание о недавней буре. Старые раны ноют на плохую погоду, а новые появляются в самый ее разгар. И их связь с природой в этот раз проявилась идеальным совпадением. Над Киевом гремело целый день и стихло лишь к вечеру. Ровно тогда, когда территорию ее дома покинул Дан. Вечер, который должен был стать для них самым счастливым. Разрушенный старый мост вместо построенного нового. Им грош — цена, но они боролись. Действительность хлещет по щекам, руки скручивает. Тело болит. Они оба — сплошная боль. Тщетная попытка что-то исправить. Тина держит в руках сердце и не знает, что с ним делать. Они не в том возрасте, чтобы совершать такие глупые ошибки, принимая свои шаги за мудрые решения. Но, когда ведущая роль остается страху, даже опыт не имеет власти над происходящим. И, может, ее страхи обусловлены опытом, и линия жизни замкнута в круг, но шанс начать заново есть всегда. У нее свинцовая голова, а цвет лица — алебастровый. Щеки печет от слез. «Учитесь встречаться со страхом лицом к лицу. Иногда это кажется невозможным, но сдаться — не про нас, я говорю вам это постоянно. Я боролась со страхом высоты всю свою жизнь, но прыгала в глубокие расщелины, срывалась с обрывов. Снова и снова. Я больше не боюсь оторваться от земли. И это не случилось по волшебству — я оказалась с высотой наедине и договорилась. Мы теперь подруги. Не позволяйте страху завладеть вами. Вашими чувствами, желаниями. Не бойтесь упасть. Мы учимся через падения. Это наше с вами развитие. Страх и боль идут рядом. И они любят, когда их чувствуют. Не чувствуйте их. Просто отключитесь. Пусть каждый из вас договорится со своими страхами. Не бойтесь влюбляться, жить, совершать ошибки. Мы живем однажды и больше никогда. Молю вас — не бойтесь.» Она записывает это коротким эпиграфом для следующего концерта. До боли давит карандашом в бумагу и — другим концом — в ладонь. Ее программа меняется вместе с ней, и это нездоровая нечестная зависимость. Ее дом пахнет горечью и тоской. Страх кутает в свои холодные объятия. Вечер опускается медленно. Красный вспыхивает на горизонте из-под слоя темных туч. Балластом на фоне этой мерзкой серости. Тина бежала от этих волнений и мучений, но наткнулась на них же. Все то, что она так старательно и аккуратно обходила, сейчас наполняло ее разум и сердце. Ее старания справиться с истерикой граничат с фолом. Оттягивает тонкую резинку на запястье и резко отпускает. Еще раз. Снова. Она не прекращает, пока руку не начинает щипать. Запястье заливает алым и к нему даже прикасаться больно. Но ей так хорошо переключиться на физическую боль. Она попытается построить свою жизнь и так. Жила ведь. Зачем еще что-то менять? За окном догорает июль. *** «…Я знал, что ее надолго не хватит. Я не просто так это говорю, не пытаюсь тебя задеть. Но я знал, что это скоро произойдет. Знал, почему. У Тины был этот панический страх к изменениям в личной жизни. Забавно: постоянный прогресс в карьеры, вечное стремление идти в ногу со временем, и такая глупая беготня от чего-то нового в жизни за пределами сцены. Когда она полтора года назад зашла на репетицию, мы в шоке были. Тинка никогда не заходила. Она залетала. С криками, визгами, люлями, похвалой, матом, поздравлениями. Шумно, быстро. Не успеваешь глазом моргнуть — она уже пальто скинула, чай себе заварила, прическу подправила. Да еще и приезжала обычно в костюмах — хоть сейчас на подиум. А тут заходит спокойно. Такая плавная. Но не грустная, не уставшая, наоборот — сияла. Но в ней уже было что-то совсем другое. Она не носилась фурией по студии, не кричала, не нервничала. Она стала такой, какой обычно была в наших разговорах. Ты понимаешь, о чем я? Абсолютно спокойная и умиротворенная. Будто бы и не было никогда той Тины. И нас это — на удивление — не пугало, не трогало. Она излучала такой свет и счастье, что нам оставалось только радоваться и желать ей этого до конца жизни. Бесконечное тепло. Знаешь, я тогда полюбил ее еще больше. Меня мотыльком на этот свет тянуло. Я знал, что сейчас сгорю, но летел. И горел, и летел. Меня выжигало, а я терпел и шел дальше рядом с ней. На меня смотреть жалко было. А она цвела. Я бы хотел полюбить ее обратно. Перемотать пленку и не смотреть на нее такую. Не любить ее сильнее. У памяти есть потрясающее своей ненужностью свойство: иногда мы запоминаем то, что совсем нам не нужно, но то, что хотим забыть, оседает в коре головного мозга и сидит там до конца жизни. Вот и я запомнил ее такой: красивой и влюбленной. А я уверен был, что она влюблена. Как же она похорошела! И все вокруг нее — тоже…» *** Они видели в ней что-то надломленное. Калейдоскоп изменений, новые стороны, черты. Выраженное в каждом взмахе рук спокойствие, но уже не такое, как было. Нарушенное равновесие, потрясающе скрытое, но не до конца. Она будто и не пыталась, но какая-то мышечная память о себе знать, натягивая против воли улыбку. Уже истерическую, будто сейчас соскользнет и вот-вот — секунда — и покатятся по бледным щекам слезы. Маленькая сильная девочка. Она даже ломалась красиво. Уходила от реальности, погружаясь в музыку. Работала снова много, но чувствовалась эта дикая перемена. Этот очередной поворот. Вкладывать боль в творчество она умела. И так хорошо, что зритель/слушатель чувствовал эту боль и сам. Она пробегала по коже мурашками, танцевала свой танец на нервах, глазах, лилась слезами, обжигая кожу и сердце. И тоска. Бесконечная тоска текла по венам вместе с кровью. Она кричала о помощи со сцены. В ее новой программе — нежной, светлой, счастливой — теперь слышится горечь и беспокойство. Заточенная в своих принципах, она молила небеса о пощаде. Ждала знака. Хоть какого-то намека, что скоро все прекратится. И не находила в себе сил двигаться дальше. Сила рвется из груди, наполняет зал, но покидает ее саму. Она покидает сцену пустой. Но такой свободной, будто и не было ничего. Ни боли, ни крика, ни слез. Ей вдруг кажется, что у нее ко всему этому — тотальное равнодушие. Отсутствие аппетита к страданию. И в груди так холодно, что уже не больно. Воздух в салоне ее авто пресный и тяжелый. Открытое окно не спасает. *** Ему тяжело дышать то ли от послегрозового воздуха, пробивающего окна дома, то ли от парфюма Кароль, который въелся в ноздри, но еще не в стены этой спальни. Сердце повесилось на собственных клапанах. Он умирает внутри, будучи живым снаружи. Дан трещит по швам. Он не срывает новые занавески светлого цвета. Он выбирал под цвет подушек. А их — под цвет ее глаз. Он не бьет вазы и зеркала в золоченной раме — она не любила настоящее золото в мебели. Он держит это внутри себя. А дом давит своей пустотой и одиночеством. Обнимает широкую подушку, и воспоминания бегут по щеке солеными змеями. Обжигают, душат. Его не смущают слезы. Он плачет, пока поперек горла больно стискивают обида и злость. Он рычит в подушку, кусает кулак, кричит. Его предавали. Ему изменяли, отказывали. Все это уже было, но боль ощущается каждый раз, как в первый. Она обнимает тяжелой рукой и не отпускает. Ему не поможет анальгин и наркотики. От этого невозможно уйти. Пытаться разлюбить и оставаться сильным. Любить безрассудно и болеть. Тина Кароль — демон в голове, хохочущий над его наивностью. Он не винит ее, но злится. Он уважает ее решение, но не хочет верить, что это происходит. Его персональный вид боли, заставляющей подниматься среди ночи с криками. Он живет в этой пустоте, невидящим взглядом смотрит старые видео. Прага, ее дом, его старая квартира. Два дня назад она смеялась ему на камеру, плескаясь водой в ванной. Ломка выворачивает наружу. Все в нем принадлежит ей. Мосты рушатся и руинами летят вниз. Дан Балан сам руина. И это аксиома.