Нежный зверь

Какая степень страха сводит на нет любовь? Каков уровень боли, который заглушает нужду? Сила человеческой привязанности прекрасна и устрашающа. Как далеко она простирается и гротескно изгибается и извивается, прежде чем погибнуть. Так много утешения в том, что мы жертвуем собой ради счастья других. Как долго готова жертвовать она, чтобы не разбить счастье Дана? Своим чередом идут концерты, встречи, разлуки. В любви и за ее пределами она живет по-разному. И это очевидно, так было всегда и у всех, но она видит ясную особенность. В его светлых мечтах они живут рядом, встречаясь после долгого дня на кухне или в постели. Тина никогда не чувствовала себя совсем одинокой. Только в те вечера, когда вселенская тоска давила на грудь и дождь льет, как сумасшедший, она вспоминала, как хорошо в такие вечера лежать в постели вдвоем. Ее постоянно окружает много людей, которые готовы помочь и окружить вниманием. Она этим от случая к случаю пользуется. Ее жизнь — это равные части неизвестного и убежища. Это чувство пьянит, и она ему следует. То пугаясь, то осторожничая, то мгновенно бросаясь навстречу новому, она пробует все, что ей попадается. Она боится, но идет. Когда-то Тина была совсем не из тех, кто заботится о чужом мнении, но сейчас это имеет место в ее жизни, и она думает, пришло ли это с возрастом или успехами в карьере. Это то, против чего следует бунтовать, но теперь ей нужно изредка подчиняться, не оказываясь под влиянием других полностью. Тина независима настолько, насколько это возможно в ее мире. Она смотрела на всех этим сделанным за несколько лет взглядом, пытаясь разбавить его хоть чем-то, но люди в упор не видели. И она думает, что это порядок. Пусть все так и будет, потому что эти люди однажды воспользуются ею, как и она ими. Она бережет свои слабости за глазами, а не в них. Ей нужно заставить перестать дрожать обе руки, когда она держит в них телефон. Дан любит писать ей длинные письма и присылать их ей на электронную почту. Она такого не любит, потому что письма часто теряются в потоке остальных, а заводить отдельную почту слишком муторно для нее. Но эти письма отправляют ее в другой мир. В его мир. Она находит его завораживающим. Он пишет ей о своих поездках, концертах, детстве, о ней самой. »…Это не любовные письма, но я в них — весь твой…» И ей нравятся эти совсем не любовные письма. Она хранит их в отдельной папке, чтобы перечитывать потом. Тина выключает все вокруг, когда видит оповещение. Она исчезает из реальности, погружаясь в любимый мир. Она откладывает телефон в сторону, только когда понимает, что может пересказать это письмо в подробностях. Ее память была абсолютно не способна заучивать иностранные слова, теоремы по геометрии и многочисленные даты по истории, но она помнила каждую деталь из письма Дана, все его рассказы о детстве и родителях, школе, частых сменах коллектива. Ее холодным светом встречает ванная. Лампа подсвечивает светлую кожу, делая ее почти белой. — Тебе очень подходит черный. — А тебе белый. Она видит себя в отражении зеркала в белой футболке, белых спортивных шортах, со светлыми волосами и светлыми глазами. Белая девочка. Тонкая, уставшая, с еле заметными морщинками вокруг глаз — «гусиные лапки» оттого, что вечно щурится. Тина оттягивает их к вискам, тихо смеясь с резко изменившегося от суженных глаз лица. Она чертит линии по своему лицу, отмечая детский шрам под бровью — совсем не видный под косметикой обычно. Тина думает о том, как хорошо чувствовать на своем лице его пальцы. Она скучает по ощущению тепла. Но потом она вспоминает, что чувствует после этого тепла. В ней эта абсурдная, совершенно противоречивая смесь, определенная временем и опытом. Кукольное отражение в зеркале скрывает кукольное зазеркалье, где механизм работает исправно в фарфоровом корпусе ровно до того момента, пока его не трясешь. Тину трясло много, и она научилась механизм обманывать. Запах яблока в ее волосах такой резкий и ненастоящий, что она моет голову еще раз — другим шампунем, чтобы перекрыть это. Она трет кожу, чтобы придать ей хоть немного яркости, но розовые следы исчезают, уступая место привычной бледности. Ей надо бы сходить в солярий, но у нее нет времени на это. Тина держит в голове даты всех концертов и городов, потому что часто думает о том, как уместить между ними хотя бы несколько встреч с Даном. Он сейчас в своей излюбленной Праге, но готов — она уверена, что готов — приехать к ней, если она найдет время. Они зависят от ее графика в большей степени. Дан умеет жить спокойно, никуда не торопясь, не забивая график поминутно. Она почти научилась, но у нее все еще слишком много обязательств, чтобы жить спокойнее. Она ищет свой берег в этом море. Пока пена расступается, а штормы меняют свой график, она медленно плывет по ровной глади. Ему бы не дать ей утонуть на этом пути. Не дать волнам унести ее далеко. *** Прага любит своих туристов и дарит им потрясающие закаты, Карлов мост с живой музыкой и трдельники на каждом шагу. Здесь так принято. Поэтому Прагу любят и в Прагу возвращаются. Это город встреч, признаний, спокойствия и магии. Где-то в Киеве люди хоронят себя в офисах, а в Праге Дан Балан спускается вдоль виноградных кустов Вышеграда. Ему слепит солнце глаза, а плечи под кожаной курткой припекает. В метро прохладнее. Особенно в этот момент, когда местные жители отдыхают дома после рабочего дня, а туристы уже гуляют по Карловому мосту, наполняют Староместскую площадь. Каменный Вацлав смотрел на свое наследие. Самая узкая улочка встречала мрачным холодом пару заблудших сюда туристов. Еще толпа плыла в сторону будто поднимающегося прямо со дна Влтавы Лихтенштейнского дворца на встречу с Дочкой мельника. Дан вышел на мост, не пустеющий, кажется, даже на ночь. Ян Непомуцкий, окруженный потускневшими звездами, возвышался над толпой. Какофония звуков сливалась в ровный гул, из которого изредка выделялся фагот или контрабас. Сзади на фоне залитого розовым неба выделялась тесная стража башен уже подсвеченного Пражского града. Мост вовсю развлекал, торговал, музицировал. Прямо в центре музыканты завлекали детей, молодых туристов-танцоров. Торопящаяся увидеть как можно больше, впервые приехавшая масса менялась каждые пять-десять минут, пока за спинами бэнда небо меняло краски. В чехол контрабаса бросали кроны, шелестели долларовые купюры, металлические центы. Дуэт разливал по полукилометровому променаду быструю мелодию, и оба так чертовски хорошо владели инструментами, что те выдавали практически идеальные чистые звуки. В этих руках и губах инструменты были особенно живыми. Такие сложны и редко сочетаемые вместе, они играли современные песни, украшая их своим звучанием. Но Дан прошел дальше, свернул на улицу Кршижовницка, дальше на Платнержску, где через пару часов уже появятся ряженые в призрака Железного человека, умоляющие об освобождении и часовой беседе. Половина из них плевать хотели на истинную легенду и лезли ко всем подряд. Староместская площадь встретила очередной массой разноцветных палаток с уличной едой, ресторанными столиками, ряжеными. Обогнув Тынский храм, Дан попал в не менее оживленный уголок Праги. Люди разваливались на ступеньках и лавочках. На принесенных с собой табуретках в полутьме дописывали свои картины художники. Дан упал на еще не остывшую верхнюю ступеньку. Здесь продолжался калейдоскоп музыкантов, танцоров, актеров, торговцев. Квинтет молодых парней развлекал толпу Минорным свингом Рейнхардта. И пока они думали о том, как бы больше людей привлечь, Дан думал о молочных простынях и голубых шторах в доме, который ждал их переезда. В его детских мечтах был этот светлый образ семейного счастья: топот детских ножек, любимая женщина и тихие вечера. Он не ждал идеала, но ждал чего-то сильного и необъятного. Он шел по жизни с мыслью, что однажды в его сердце зародится это чувство. И теперь Дан держался за него крепко, боясь совершить ошибку. Это дольше, чем навсегда. Это больше всего, что вообще может быть. На фоне этого чувства блекнет остальное. И, наверное, поэтому многие от чувства бегут. Оно поглощает настолько, что все остальное теряет значение. Люди иногда теряют себя в этом чувстве. Они бьются о него, растут, снова любят, бьются еще больнее, растут дальше, наконец любят так долго и мудро, что это приносит то самое долгосрочное счастье, о котором говорят в сказках. Он уверен, что если они разобьются, то уже не на счастье. Но Дану уже далеко не двадцать, когда казалось крутым поступком — разбить очередную яркую девчонку. Это как лупить битой по витражам. И за каждый уже пройдено наказание. Он думает, что достаточно повзрослел (постарел), чтобы быть мудрее, честнее, проще. Чтобы не распыляться, не глупить, не делать больно. Среди тысячи остановок он выбирает ту, что ближе к любви. Он сорвал очередную маску наугад и попал. Меняет вектор и идет. Наконец уверен, что не ошибается. Им остается один день до встречи. Он знает, что делать.