Нежный зверь

«…Даже не мог себе представить в прошлом году, что мы будем делить один дом на двоих, а сейчас это уже так близко. Еще неделя и переедем. А какой там сад! Садовник уже постарался — все подготовил для посадки твоих любимых розовых кустов. Он мне все рассказывал еще про какие-то растения, но я, честно говоря, ни черта не запомнил. Но ты, думаю, с ним общий язык найдешь. Я сейчас в Вышеграде. Погода — мерзость, но здесь все еще чертовски красиво. Я отправлю тебе фото. Бог мой, а сколько здесь туристов! Со всех сторон то русская речь, то что-то азиатское. Китайцы, как и всегда, со всех сторон валят. Вчера был на могиле Андрея Иваныча. Я рассказывал тебе о нем когда-то. Мой первый учитель, наставник. Иммигрант из Украины. Учил меня игре на аккордеоне. Родители меня к нему привели десятилетним пацаном — я все верещал, что хочу музыкой заниматься. Отец против был категорически. Он и маму-то вечно хотел оградить от творчества — шоу-бизнеса боялся. Ну не то чтобы боялся, но просто не хотел, чтобы мама связывалась с этим. Оберегал ее, как мог. Но мама жила этим. Как сейчас помню ее счастливое лицо каждый раз, когда она приезжала со съемок детского шоу. Уставшая до смерти, но счастливая. И я представлял, как в будущем, уже взрослым, приезжаю домой к своей семье. Тридцать лет вот уже мечтаю. Ты же подаришь мне эти моменты, свет мой? Будем ли мы делить с тобой эти счастливые вечера? Так вот, Андрей Иваныч… Я к нему приходил в любое время. У нас с ним как-то сразу контакт наладился. В тесной комнате он умещал широкую тумбу с раковиной, стол с парой табуреток и узкий платяной шкаф, где помещалось одно его пальто — толстое, тяжелое. Он и сам таким был: широкоплечий, высоченный, с огромным животом, но абсолютно комическими худыми ногами. Как они удерживали все то, что находилось сверх — оставалось только догадываться. Но руки у него были сильные. Аккордеон — инструмент далеко не самый легкий. Хоть и держится больше на плечах, руки сильные для него нужны. Поэтому на первый День рождения, который застал Андрей Иваныч, он подарил мне гантели. Но те благополучно оставались у меня под столом. Руки после занятий болели так, что заниматься еще и с гантелями сил не было. — Це ты с такыми руками на аккордеон прийшов? — спросил он, только увидев меня. Мама еще смутилась, начала оправдываться, мол «пытаемся вот что-то сделать, но он по природе такой худенький — совсем ничего не работает». Говорили мы с ним по-русски, но он сам больше говорил на суржике. Мама оставила нас и меня охватил какой-то страх. Даже сидя на табуретке, Андрей Иваныч казался мне огромным. Говорящий на суржике, меняющий «е» на «э» и «и» на «ы» в каждом втором слове, он медленно поднялся, видно стараясь локтем не задеть стоящий на столе стакан с чаем, и подтолкнул меня к выходу своей широченной ладонью. Мы прошли пару метров и меня снова подтолкнули в сторону одной из многочисленных дверей коридора. Кабинет был не больше того, где Андрей Иваныч нас встретил, но казался просторнее. Из мебели там стояло несколько табуреток, уложенных друг на друга, деревянная парта, недавно покрытая лаком — поверхность блестела на солнечном свету, а по стенам комнаты лежали аккордеоны. Они были уложены в старых потертых чехлах на низких скамейках, протянутых вдоль двух стен. Первое время все здесь занимались на здешних инструментах, а потом уже покупался свой. Андрей Иваныч взял в руки небольшой аккордеон, моментально подобрав размер. — Ты сидай, дите, а то ще уронишь, — он кивнул в сторону табуреток и после того, как я сел, осторожно надел на плечо ремень инструмента. — Колинами пидтрымуй. Упадет же ж. Слухай — объясняю одын раз. Это клавиатура, — он нажал пару клавиш и повел дальше, — регистры — с обох сторон. Кнопки. Тут сложно будэ, алэ разберешься. Це меха. Воны крепкие, алэ осторожнее. Сейчас, конечно, ты ничого тут поганого не зробишь — малой ще. Понял? Я это все в красках запомнил. И его рассказы об Украине — он из Львова был. Говорил на русском, украинском, польском, румынском и ловко этими языками жонглировал в разговоре. А говорил он много. И о детстве, и о семье, которая там осталась. Но никогда не говорил о том, как его в Молдову занесло. И до сих пор я не знаю. А еще только мне позволялось сидеть на его занятиях с другими ребятами, которых тоже на этот инструмент привели родители. Занимались они неохотно, нарочно промахиваясь по кнопкам. Андрей Иваныч в середине занятия вскакивал, махал руками, ругался сначала по-украински, потом переходил уже на румынский. Но было нетрудно догадаться, о чем он кричал на своем родном языке. А я уже научился вычислять момент, когда произойдет очередной взрыв, и сидел веселился. Меня сажали за парту, а ученик обычно сидел в центре комнаты и играл. Андрей Иваныч вскакивал, оказывался ко мне спиной и не видел. А я уже начинал парадировать его, как мог. Повторял его смешные движения рук — практически одни и те же всегда, губами — неслышно — повторял его речь. Я знал наизусть все, что он скажет, как и все ученики, кто часто лажал. И вот картина: Андрей Иваныч скачет с украинского на польский, русский, румынский, ругается, брюзжит слюной, а сзади я. Мальчишка то от страха в табуретку вжимается, то еле сдерживает смех от моего вида. — Ну шо ж ты його рвешь? Это ж музычный инструмент, с ним нежно треба буты, як с дивчынкой. Вряд ли парнишка в одиннадцать-двенадцать лет знал, как надо обращаться с девушкой, но инструмент после этого в его руках начинал звучать лучше. Андрея Иваныча уважали все, но боялись — мог и подзатыльник дать, и слово крепкое выдать. Девчонки у него не занимались, поэтому в выражениях даже на групповых занятиях — репетициях перед концертами — не стеснялся. Только я ходил в «любимчиках». И все это видели. Может, оттого, что я играл до мозолей на пальцах. Я ими и шевелить-то не мог после занятий. Уже давно аккордеон в руки не брал, но до сих пор помню его звучание. Такой чистенький, серебристый звук выходил, когда инструмент в умелых руках, с мягкой вибрацией. Иногда такой пронзительный и благородный, что мог доводить и до слез особо впечатлительных личностей. Так вот меня выгоняли в центр комнаты — к этому несчастному мальчишке, давали в руки инструмент и просили сыграть заново, уже «як трэба». А потом — после занятия — он меня заводил в свою коморку, где коротал перерывы, и заваривал чай. Опускал кипятильник по очереди в стаканы — сначала непременно мне, бросал туда пару кубиков желтого сахара и ставил передо мной чай в металлическом подстаканнике. И дальше обязательно шли истории о Львове. Он ездил туда пару раз в год — навестить родителей и еще какую-то тайную Лялечку. Кто это — я не знал. Только спустя десяток лет я встретил его с девчонкой — мне ровесницей. Тогда и выяснилось, что это его дочка — женская копия самого учителя. Моя любовь к твоей родине началась еще тогда, свет мой. Я ее впитывал вместе с рассказами об Армянской улице города Львова, кавярне на этой улице. Говорил, что самую лучшую «филижанку кавы» выпить можно только на Армянской. — Чужим там можуть и мерзкое пойло податы, алэ чужие туды и не ходять — нэ дужэ гарнэ место. А ось своих там любят. Армянская взагали завжды була только для «своих». Мало, хто туды ходит. Я все детство после этих рассказов хотел во Львов съездить. Умолял Андрея Иваныча с собой меня взять на лето, но тот отказывал всегда. Да и родители бы меня никогда в жизни не отпустили. Они и так не очень жаловали его, как преподавателя уже через полгода. Мама даже не заходила в саму школу — только на концерты. И то старалась не сталкиваться с Андреем Иванычем. А потом она забрала меня уже навсегда. Андрей Иваныч вернулся во Львов. Мне было четырнадцать, но я ревел, как ребенок. Мы встретились уже в мои двадцать один. Он потерял свою шевелюру, прибавил в весе, но ноги были все такие же худые. Его дочка стояла рядом — ксерокопия его внешности, но абсолютная противоположность в характере. Она держала в руках самоучитель чешского, спокойно глядя на страницы сквозь круглые очки. В ней не было той резвости, что была присуща ее отцу. Тихая и абсолютно спокойная, она посмотрела на меня потом таким взглядом, будто увидела меня всего насквозь. И, наверное, это их с отцом объединяло даже больше, чем внешность. Андрей Иваныч тоже меня так «сканировал». Скрытно — я не замечал, но он всегда видел, если что-то будет не так. Поэтому я всегда колоссальную поддержку получал от него. Он видел, что не так. И всегда — точно всегда — знал, как помочь. Тогда я узнал, что их занесло в Чехию. И вот тогда и меня сюда привели рассказы уже о таинственной Праге. В историях Андрея Иваныча все было так красочно, что в описываемые им места хотелось ехать немедленно. Они были такими живыми и восхитительными, что любой город становился райским уголком. Последний раз я видел обоих лет десять назад — здесь, в Праге. Андрей Иваныч уже не вставал с постели, а Ляля разрывалась между работой и домом. Через два года я уже увидел только ее. Она позвонила мне во время тура, сказала, когда похороны. Я после этого в Прагу еще два года не ездил. Но давай не будем о грустном. Как ты? Надеюсь, ждешь моего возвращения и готовишься к переезду. Подумать только — мы будем жить вместе! Я так скучаю, свет мой. Это совсем не любовные письма, но я в них — весь твой. И весь в своей любви к тебе. Я провел два одиноких волшебных дня с одними только мыслями о тебе. Кажется, мечты и правда сбываются. Я думаю, мы оба заслужили это счастье. Ты ведь счастлива, моя девочка? Скажи мне…» Она больше не знает. Им еще неделя на счастье.