Нежный зверь

У него есть план, просто он очень сильно проваливается. И он об этом пока еще не знает, потому что ему любовь глаза застилает плотным покрывалом. Дан хочет помочь своему счастью. Он дает ему шанс за шансом на продолжение. И ни одного шанса не потерял. Она напилась власти в молодости, все решение приняла сама. Теперь позволяет ему. И это великое снисхождение. Великий дар — быть рядом с ней. Защищать ее. Она была девушкой, которая никогда не ждала. Но она ждала его. Не понимая, не осознавая. Она смотрела в прошлое, надеясь вернуться назад. А теперь каждое мгновение меняет их, ведет по пути, финал которого она никогда не могла предвидеть. Дан держит ее, словно стеклянную. Они часами изучают лица и тела друг друга. Он никогда не чувствовал себя так. Его переполняет благодарность, что он здесь сейчас. И за то, что она с ним. Это не резкая вспышка страсти. История без головоломок. Это о простой нежности. О ласковых взглядах, жертвенности, чуткости. С дюжиной воспоминаний: трепетных и ярких. Это велико и глубоко. Юный воин в черном платье, с блестящей улыбкой. Ее сердце требовало быть полным любви, а в Дане было столько любви, что ее хватило бы на двоих на целую вечность. Тонуть в этом чувстве — блаженство. У них есть оно и бег времени, который нельзя замедлить, зато можно использовать. Дану не хватает двадцати четырех часов, чтобы разделить их с ней. Но он уверен, что не хотел бы встретить Тину раньше, когда ветер в его голове не был попутным. Момента более подходящего, чем тот, когда они встретились, он не видел. Тина чувствует, что не может выразить словами то, что чувствует. Он не нуждается в словах, чтобы понять, чем наполнено ее сердце. И он чувствует, что в его содержимом — тревога. *** На горизонте горит небо мягким светом. Разум Тины сгорает в огне. Это не ее типичные повторяющиеся кошмары. Но это призраки прошлого, встречи с которыми так реальны, что она не уверена: сон ли это. Ее трясет от беспокойства, когда руки Дана опускаются на плечи. Она чувствует себя так вымотано и устало, что не может сказать об этом. Желудок сжимает ледяной рукой и к горлу подступает приступ тошноты. Она шепчет еле шевелящимися губами: «Хватит. Хватит. Хватит.» Суббота падает на ее плечи привычным ярким выходным покрывалом. Дан суетится между ее тяжелыми вздохами и кухней. Стакан воды, успокоительное, выписанное врачом полгода назад. Он не понимает, что происходит, но верит, что они справятся с этим. Ее состояние — не болезнь, но оно тревожит. И Дан немного винит в этом себя, осознает глупость этой мысли, но становится аккуратнее. Реальность становится ощутимой. Тина красива даже мертвенно-белая, под этим рассветным солнцем и двумя пледами. Он укладывает свою ладонь поверх ее, когда стакан дрожит в ее руках, мягко сжимает бедро, укрытое плотной тканью. — Никак не могу согреться, — она прижимается лбом к его плечу, опуская свинцовые веки. — Они выматывают. Ей не нужно пояснять ему, кто такие «они», потому что это не первое их пробуждение в пять утра от ее метаний. Но Дан не отступает. Да и кто отступился бы? — Это закончится. Мы справляемся уже лучше. Плюс один в нашу копилку. 9:4 — мы ведем. Несмотря на всю серьезность, он превращает это в игру и ведет счет у себя в голове. Когда кошмары зарабатывают свое первое очко, она приходит в себя пятьдесят шесть мучительных минут. Когда счет открывают они — Тина улыбается через двадцать восемь минут. Еще через семь она уже целовала его губы, забывая этот до холода в жилах реалистичный сон. Хриплое громкое дыхание приходило в норму. Взять себя в руки уже было легче. За несколько лет она научилась делать это без чьей-либо помощи. Тина умеет справляться сама. Дан терпеливо ждет, обнимает ее за плечи, не задавая вопросов и не суетясь. Тина думает, что это мило — уважать ее прошлое, которое все еще ощутимо. Прошлое, которое никогда не обретет покоя. Дан принимает это. *** Он выводит ее из дома в ее длинных — доходящих до самого пола — штанах. Он делает ей вечно модные подвороты на штанинах и пару раз подворачивает рукава толстовки. Подсвеченная лучами восходящего солнца тропинка, уводящая их к лесу, топила ноги в рыхлом песке. — Мне уже не нравится начало этого дня, — проворчала Тина, когда на очередном месте ее кроссовок провалился вниз. Ее тело немного занесло в сторону. — А ты не ворчи. Он обхватил ее за талию, вернув ближе к себе. За полчаса ее перестало трясти, зато проснулись ворчливость и недовольство — показатель, что она наконец в порядке. Пока солнце занимает положенное ему место, Дан усаживает свое собственное на колени. Деревянные доски моста несильно прогнулись, когда они опустились на него. Под ногами — буквально в двух метрах — негромко журчала речка. Это было самое узкое и неглубокое ее место, поэтому здесь никто никогда не купался. Здесь изредка проходили собачники, но сейчас даже для них было рановато. — Я через несколько дней полечу в Прагу. Не хочешь со мной? — он удобнее устраивает ее в своих руках, когда Тина начинает вертеться, пытаясь найти идеальное для себя положение. — Очень хочу, но у меня на неделе концерт. Не могу никуда уехать до конца тура. А зачем тебе туда? — Навестить одного человека. Ну точнее то, что от него осталось. Потом как-нибудь расскажу. Сейчас я хочу послушать тебя. В этих их разговорах было что-то особенное. В приглушенных голосах, медленных поглаживаниях рук. У них много еще не рассказанных историй, мыслей, чувств. — Мне в голову приходит только что-то из детства. Тебе еще не надоело? — она подняла голову и тут же была крепко поцелована Даном. Он отрицательно помотал головой и еще пару раз приложился своими губами к ее. — Мне интересно. Рассказывай. — Я росла с мальчишками — это ты уже знаешь. Но у меня была и подружка. Ее прабабка была местной знаменитостью. Их семью вообще знали и уважали в каждой второй семье Ивано-Франковска. Мы жили не то чтобы плохо, но и такое развлечение, как телевизор не было шибко популярным. Мы росли на улице, хоть и под присмотром родителей, теть и дядь, бабушек и дедушек. Поэтому и кумирами у нас были не современные звезды, а те, на кого мы смотрели все детство. У меня вообще очень сильная связь с детством. Оно так ярко отпечаталось, что я иногда делаю что-то, опираясь на события прошлого. Я помню некоторые разговоры в мельчайших деталях. Ни что не влияет на тебя так, как произошедшее в детстве. Так вот моим кумиром была прабабка моей подружки. Ее никто не называл по имени и отчеству вместе — слишком длинно и сложно. Она была Октябрина Весьмировна. Ее отца мы, естественно, даже не видели никогда — он уже умер, когда я попала в их дом, но его дух как будто вечно витал в доме. Его портреты были развешены в гостиной, в спальне Весьмировны, да и во всех спальнях, наверное. У Лизы — подруги моей — на комоде стоял портрет молодого прапрадеда в маленькой рамке. На всех фотографиях у него был один и тот же взгляд — очень суровый и холодный. Он был настолько жив в этих фото, что по коже проходили мурашки. Я старалась не смотреть на эти портреты, но от этого взгляда было невозможно скрыться… Я всегда смотрела только на саму Весьмировну. Она была слепа, но всегда знала, что я на нее смотрю. Она поворачивала голову в мою сторону, перебирала тонкими морщинистыми пальцами и рассказывала что-то. Это была потрясающе мудрая и сильная женщина. Она похоронила отца, мужа, а потом, когда нам с Лизкой было по десять лет, и своего сына. Я до сих пор не встречала людей сильнее. Ее сына вынесли на улицу в гробу. Все друг друга знали. Особенно их семью. Многие хотели попрощаться. Меня родители не хотели пускать туда, но я еще рано утром сбежала. Мы сидели вместе с Лизой в соседнем дворе. Обе впервые столкнувшиеся со смертью в реальности. Мы до конца еще не осознавали, как это: был человек и нет человека. Только имя осталось и двойная дата на надгробии. Когда в их дворе начал собираться народ, мы тоже вышли. В самый последний момент спустилась Весьмировна. Ее вела под руку Лизина мама, но она будто и не нуждалась в этой поддержке. Ощупывая холодное тело своего сына, она не проронила ни одной слезинки. У нее были только плотно сжатые губы с глубокими морщинами вокруг и подрагивающие пальцы. Во дворе стояла полная тишина. Ее увели такую же сильную, ничем не сломленную, будто и не касалось это ее совсем. Меня родители почти сразу увели оттуда, но у меня в голове на всю жизнь отпечатался ее непоколебимый образ. Через несколько дней я снова поднялась в знакомую квартиру — это была огромная бывшая коммуналка с простенькой мебелью внутри, но жутко дорогими образами и картинами. Весьмировна сидела за столом, раскладывая карты. В тот момент мне показалось, что она вовсе не слепая. Снова почувствовав меня, она выложила из колоды несколько карт и абсолютно ровным голосом сказала, что меня ждет успех, построенный на горе. Я вспомнила об этом гораздо позже. Весьмировна пришла ко мне во сне. Это череда небылиц и каких-то жестоких совпадений, но я верила, что в ней родилась какая-то сила. Эта сила была ее даром за прожитое. За ее стойкость, мудрость, честность. В хороших людях всегда рождается необычайная сила. — И в тебе тоже. — Она приснилась мне сегодня. Это было напоминание о силе, которая есть во мне. Знак. Все знак. — Почему ты испугалась? — он крепче обнял ее, в надежду осторожно вывести на эту тему. — Боюсь, что не оправдаю ее надежд. Боюсь, что есть вещи, с которыми я не справлюсь. Тина говорила так, будто Весьмировна была живой. И она была. В ее собственном мире.