Игра в бесконечность

      Дождь не прекращался уже несколько дней.       Голова Томаса раскалывалась. Ему мог бы помочь сон, здоровый сон в тишине не на пару часов. Однако это — непозволительная роскошь. С тяжестью и простреливающей болью он поднялся с кровати. Тело охватил холод — Томас всегда укутывался во все одеяла, что были в его распоряжении, и ненавидел выбираться из кокона тепла.       Однако это — непозволительная роскошь.       Юношу ждали на мельнице. Отец и мать уже давно встали и работали. Значит, не избежать ему нравоучений о том, какой он безответственный и ленивый. О том, что он не помогает и как несчастны они, породившие и воспитавшие его таким. Мать была добрее и говорила мало, лишь бормотала себе под нос да продолжала работать, а вот отец с утра и до самой ночи упрекал.       На столе юноша обнаружил завтрак, хотя есть не хотелось. От боли в голове тошнило, но пришлось есть через силу, иначе упадет прямо за работой. Его за это никто по головке не погладит. Он прислушивался к тому, как дождь барабанит по крыше, — звук этот отдавался у него в висках.       У Томаса в голове не было ни единой мысли, словно он и не живой совсем. Кусок в горло не лез, а едва показался Джон, помощник отца, внутри всё свело.       — Я иду!       — Батюшка ваш уже лютует. Он на мельнице, — сказал Джон и захлопнул дверь.       С Томасом никто не любил общаться. Каждый в деревне помнил о том, что произошло в начале года. Каждый осуждал и за спиной обсуждал юношу. Первое время было больно и он старался кому-то что-то доказать — отчаянно, через унижение, понимая, что никто его не слушает и не слышит. Только кривятся от отвращения. Томасу хотелось рыдать, но приходилось себя сдерживать — увидал бы отец слёзы, не осталось бы на нём и живого места, мать бы не спасла.       Юноша до сих пор не мог понять, в чём же так виноват. В чём виноват Элис. Но дело было не в их понимании — наказание пришло и без этого. Горло сжало так, что Томас на мгновение решил, что задохнется. Но это длилось лишь мгновение, как и всегда. Он прогнал из головы образ разорванного тела когда-то самого близкого человека. Близкого и…       — Пес шелудивый, давай быстрее! Жрать и спать только научился! — от разгневанного голоса отца Томас вздрогнул. Тяжело сглотнув, он быстро съел все остатки еды — ещё будут кричать, что он переводит продукты попусту — и вышел к отцу.       Томасу работа на мельнице не нравилась. Впрочем, как и на поле. В детстве ему подобные слова прощали, едва подрос — косо смотрели, но молчали. Но как только он остался единственным сыном, на него сразу насели.       Их семья, крестьяне Миллеры, была довольно богата и всё благодаря мельницам и полям. Когда семья деда подалась в Новый Свет, как и все честные и правильные пуритане, он остался в Англии и забрал все владения родственников.       — Да, мы — особенные. Я против всех этих нововведений, однако что мне там делать? Тут и мельницы, и поля, — говорил дед, когда Томас осмеливался спрашивать. Хаять всех вокруг он был рад, да только вот решительных действий никогда не предпринимал.       В их деревне была община пуритан, и именно они были главным кругом общения юноши. До поры до времени.       Из-за дождя не только Томас испытывал неудобства — у отца болели колени, и от этого он был ещё свирепей.       — Ты когда нормально работать начнешь? Всё я да мать должны тащить? Твои братья были намного умнее… Да ещё и нормальные! А ты!..       «…разочарование, позор, и только», — мысленно закончил юноша, забрасывая на плечи мешок с зерном.       — Будешь плохо работать — Барбара сбежит! А я тебе за это голову оторву!       Ему было уже двадцать. Уже давно он должен был быть женат и даже иметь одного ребёнка. Однако никто из деревни, даже за деньги отца, не желал отдавать своих дочерей за Томаса. За него, сначала странного и подозрительного, а потом, как оказалось, грешника, искупавшегося в грязи, погрязшем в дурном, которого уже спутали. Дурная слава гуляла, казалось, по всем деревням вокруг Лондона и до самого Лондона добралась.       Но отец был непреклонен и уперт в свой цели наставить блудного и грешного сына на истинный путь. Несмотря на то, что для старших братьев он выбирал богатых девушек, Барбару выкупил у её отца-пьянчужки, что жил с семьей почти на улице. Девчушка была счастлива и каждый день благодарила отца Томаса, работала и беспрестанно молилась. И смотрела на самого юношу большими глазами.       Матушка твердила, что Барбара красива и всё у Томаса наладится, будет как у всех. Всё нормально. Но сам он понимал, что не будет и что обречет несчастную на жизнь с тем, кто её не полюбит и не сможет подарить ни грамма счастья. Не мог полюбить Барбару, как и любую другую.       Но стоило заикнуться об этом отцу, как Томас оказался на несколько дней заперт в холодном подвале без еды. Юноша боялся подвала — сразу вспоминал, как, захлебываясь слезами, оплакивал Элиса, своё вдребезги разбитое сердце и избавлялся от «недуга» через истязания. Потому, когда он вышел оттуда, то не прекословил отцу и, дрожа, едва передвигая губами, сказал:       — Как скажете, батюшка. Всё сделаю, как вы скажете.       Барбара была ещё маленькая, но, как слышал Томас, свадьба уже готовилась. Хотя мало кто хотел на неё прийти и не только из-за славы юноши.       Засыпав всё зерно в жёрнов, он начал перетирать его. Голова пульсировала, Томас не мог ни на чём сосредоточиться и не сразу услышал, что кто-то зашел на мельницу. Лишь когда отец повысил голос и внутри все вздрогнуло, Томас словно очнулся и прислушался. Гостем оказался их сосед, охотник, что низким голосом отчаянно шептал:       — В лесу тишина. Будто в один миг все раз — да исчезли! А в одной деревушке, говорят, все померли как один. Лишь чёрные трупы в домах лежат, вороны клюют!       — Чума?.. — с суеверным страхом спросил отец.       — Одни беды вокруг! — охотник понизил голос. — Наверняка из-за того, что!..       — Молчи! Сегодня срочно соберемся на молебен.       Они ещё что-то начали обсуждать, но намного тише, и Томас больше ничего не мог расслышать. Он работал, пока в кровь не стер руки, пока отец не сказал, что пора есть. Мать бросила на руки Томаса жалостливый взгляд, но ничего не сказала. Отец будто не замечал.       Юноша знал, что он думает — это наказание и сын должен терпеть его постоянно.       Дождь не прекратился и к вечеру. Голова так и не прошла, из-за неё Томас работал плохо, за что и получил серьёзный нагоняй. В какое-то мгновение ему показалось, что отец дойдёт до той точки, что отправит его в подвал, однако впереди было событие, на котором Томас обязан присутствовать. Иначе слухами наполнится вся деревня — вновь будут ворошить тот ужас.       Церковь в деревне, где собиралась их община, была маленькой и очень тесной. Ему подготовили одежду, красивую и чистую, но Томас испачкал её в крови, едва шевелил пальцами и плохо оделся. А пока шел к церкви, едва не упал в грязь из-за очередной вспышки боли в голове.       Рядом с ним шла Барбара — она едва доставала ему до груди, но первая бросилась ловить и подставлять плечо.       — Всё хорошо, Томас? — у неё был ещё совсем детский голос. К тому же с ним она говорила нарочито мягко и мило, хлопала глазами. Она была чистой и искренней, иногда этим раздражая. Но юноша всегда корил себя за эти чувства — всё его боль и обида.       — Да, спасибо. Ступай вперед, — сказал Томас и подтолкнул её.       Девушка послушно подбежала к отцу, что шел впереди. Его очень торопили, но юноша не мог идти быстрее. Одежда вымокла и словно тянула вниз, волосы прилипли к лицу. Он попытался убрать их с лица, но вдруг вздрогнул.       У Элиса были всегда тёплые руки, даже когда они бегали под дождем.       Сердце заныло, но голос отца заставил двигаться дальше и зарыть воспоминание поглубже. В церкви Томас готов был быть, как все. Он чувствовал на себе взгляды соседей, — полные осуждения и отвращения — но они все были мимолетны, хотя и тяжелы. Отец очень старался восстановить репутацию сына. Барбара стояла рядом с Томасом, как его благочестивая невеста. Матушка общалась со своими подругами, рассказывая, что хочет приготовить на свадьбу.       Но в каждом шепотке, в каждом слове и поддакивании матери Томас слышал… неверие и страх.       Вдруг раздался грохот — столь ужасающий, что женщины закричали. Раскаты грома никак не успокаивались, словно небо рвалось на части. Барбара чуть в обморок не упала: вся побелела и прижалась к Томасу. Её губы быстро зашевелились.       Словно по какой-то указке все начали судорожно молиться — люди, позабыв обо всём, прижимались друг к другу и сжали Томаса. А от монотонного гула, что повис в церкви, прерываемого сильнейшими раскатами грома, дробящими голову юноши, от сильнейших запахов уставших за день работы крестьян его затошнило.       И в какой-то момент он понял, что не может больше стоять — оттолкнув от себя Барбару и растолкав людей, буквально вылетел на улицу. Томас успел отойти подальше. Весь обед смешался с грязью, а сам юноша едва не упал. У него тряслись ноги.       Едва стало полегче, он закусил губы так сильно, что ощутил привкус железа. С трудом сдерживая слёзы, он обнял себя. Хотелось сбежать. Отец запрет его в подвале, слух вновь разгорится с новой силой! Вновь будут своими грязными словам омрачать светлые воспоминания, топтаться на могиле, разрывать сердце Томасу. Он так ещё долго стоял, пока сильная рука не схватила его, будто щенка, за шиворот и не потащила к дому.       Шел 1666 год. Он обещал всем разрушение и смерть. А Томасу было уже всё равно — он уже всё пережил.       В детстве Томас часто сбегал в лес рядом. Там было интересно играть, выдумывать всякие легенды, играть, изображая из себя героев из придуманных историй. Мало кто разделял увлечения Томаса.       — Они странные, твои игры! И какие эльфы, феи? Это неправильно!       Мальчик больше не звал играть.       У него были старшие братья, которые интересовали отца больше мечтательного, слабого Томми, не годного для тяжкой работы. У него были сестрицы, что баловали, ласкали и кормили, выслушивали все истории младшенького братика.       — Ах, Томми, какой же ты умный! Расскажи-ка ещё сестрицам истории про лесных фей! — щебетали они, мягко глядя его по волосам, щипая за щёки.       Но сестры вскоре ушли — кто за холодную деревянную доску, кого увезли мужья, и они словно пропали. И никто долго не хотел слушать мальчика.       Томас сам придумывал истории — его интересовали книги, но их в доме не было. Читать он почти не умел, но книги его завораживали. Они были лишь у соседа, к которому запрещали ходить. Он был то ли монахом, то ли путешествующим или беглым господином, но волновало ли это маленького мальчика, жаждущего узнать что-то новое? Нет, его волновали лишь все те книги того человека, его размеренные рассказы. Он жил в красивом доме вместе со своим то ли сыном, то ли племянником Элисом, но волновало ли это Томаса, нашедшего такого же, как он? Нет, он играл с ним, когда истории заканчивались.       Тогда лес был каким-то волшебным и манящим, Томас хотел вдыхать его воздух и раствориться в его магии. Но теперь кривые ветки, напоминающие в ночи костлявые руки, били его по лицу, ноги тонули в грязи, а ветер пробирался под одежду и отнимал остатки тепла.       Томас редко ходил этой тропкой, хотя всегда хотел. Он боялся, что об этом узнает отец. Но этой ночью он понял, что ему это надо. Пока все спали юноша выбрался из дома — у него было время до восхода.       Будучи ребёнком, Томас любил лазать по деревьям. Он знал, казалось, почти все в лесу. И особенно любил один большой дуб.       — Элис, ну давай! Он такой большой, там наверху так замечательно! — твердил мальчик, пытаясь затащить друга на дерево.       — Нет! Хочу быть на земле, не хочу!       Томас вздрогнул и натянул кафтан посильнее. В горле стоял ком, и на дрожащих ногах юноша опустился перед крестом под тем самым большим дубом. Этот крест он сделал сам. У Элиса к тому моменту уже не было родных и близких, только один Томас. Никто и не позаботился ни о чём.       Юношу спасло лишь то, что он имел семью — в какой-то мере влиятельную и богатую, что не позволила растерзать Томаса, тогда уже единственного живого ребёнка, живого сына. Элис был один, и его обвинили во всём дурном на белом свете. Лишь предоставился шанс, и весь страх и гнев выплеснулись на первого подходящего.       В голове вновь была пустота — лишь камень на сердце и ком в горле, от которых не выходило избавиться. Язык словно отняло, и все слова забылись. Томас сжал кулаки, но не смог и звука издать — мог лишь смотреть на крест. Тут юноша заметил, что он покосился. Однако стоило коснуться креста, как он начал заваливаться сильнее.       Томас сделал его из дерева, быстро, чтобы никто не заметил. И вот результат — не прошло много времени, как он начал портиться под дождями.       Сначала юноша и не понял, чьи это всхлипы. А лишь когда из носа потекло, осознал, что они принадлежат ему. Растерянно коснувшись лица, Томас понял, что плачет. Слёзы не душили его, не было ничего — будто не он плачет, будто глаза не его, тело не его.       Юноша стоял на коленях и не мог остановить слёзы, не мог прекратить всхлипывать, но легче не становилось.       Он бы стоял так и дальше, если бы не услышал над головой карканье. На ветку дуба присел ворон — огромный, с большими глазами. Он смотрел прямо на Томаса, не двигаясь. Будто следил.       — Что?.. — начал было юноша и тут понял, что совсем близко кто-то идёт.       Несмотря на боль в руках и давно, казалось бы, позабытые навыки, он взобрался на дерево и спрятался среди веток.       — Всё ведьмы и ведьмаки, говорю тебе! Разыскать бы да спалить — на этом все беды закончатся, помяни моё слово! — надрывался мужчина.       — Полезло всё зло… Плохое время настало вот тебе и всё, — отвечал ему второй. — Наступает конец.       — Это отродье приблудившееся наказали, и гляди, на время лучше стало! — продолжал первый. Они подошли совсем близко к дубу — Томас мог видеть, как показывает мужчина пальцем на землю под дубом. — Опять ведьмак, не иначе. А ты всё со своим концом!       — А почему он начал действовать? Ибо зло разгуливает и захватывает всё, даёт своим детям силу.       У Томаса закружилась голова. А ещё захотелось спрыгнуть и избить этих двоих. Он вцепился в ветку, но не от боязни упасть. Зубы заболели от того, как юноша сцепил их. Но сдержался. Ничего не даст его злость, лишь больше слухов и горя. И больше доказательств, что он — зло.       Вдруг раздалось громкое карканье. Это был всё тот же ворон — он теперь смотрел на тех двух мужчин и, казалось, готов был на них напасть.       Что-то пробормотав и перекрестившись, они убежали.       Томас взглянул на ворона — тот на него. И через мгновение птица взлетела.       Юноша заметил, что забрезжили первые лучи солнца, и он поспешил домой. Кинув последний взгляд на дуб, Томас отвернулся. Дышать трудно.       Отец так и не узнал, что он куда-то ходил.       Когда погода немного наладилась, ему поручили поехать в Лондон, отвезти муку и продать её в пекарни. Повозку нагрузили мешками, и Томас уже готов был ехать, как к нему подбежала Барбара.       — Я с тобой!       — Нет, останься здесь, — мягко постарался отстранить её юноша. Но та словно не слышала и уперто лезла на козлы. Когда-то он также катался с Элисом… От внезапного яркого воспоминания в Томасе вспыхнуло раздражение и злость. Он схватил девушку за руку и повторил: — Останься! — а затем чуть мягче добавил, увидев испуганный взгляд: — Пожалуйста. В Лондоне воздух не очень, говорят, опять хворь гуляет. Мне нужно тебя беречь.       Барбара кивнула и улыбнулась — она ему верила. Томас натянуто улыбнулся и ударил поводьями, молясь, чтобы лошадь быстрее шла. Ему было тошно смотреть в глаза девушки и понимать, что врёт ей.       Дорога до Лондона была близкой, но едва Томас выехал из деревни, то задержал лошадь — теперь она шла медленно. За пределами родного дома он чувствовал себя немного легче. Каждый раз, выезжая, он хотел отцепить повозку, сесть на лошадь и умчаться отсюда прочь! Его ничего тут не держало. Однако едва он был близок к тому, чтобы это сделать, как руки опускались.       Что его ждёт там, впереди? Юноша не видел смысла уже ни в чём, тем более в побеге. К тому же, если скоро конец, то какая разница, где он его встретит? Так-то сможет быть чуть ближе к Элису…       Через тяжелые тучи начали пробиваться лучики солнца. Слабые, почти незаметные, но после долгих дней ливня такие важные. Тучи плыли по небу, и новый лучик солнца показался, ударив прямо в глаза Томасу. Он попытался закрыться рукой от него.       — Стойте!       От этого звонкого, почти мальчишеского голоса, юношу всего тряхнуло. На него нахлынули болезненные воспоминания, которые все эти долгие месяцы удавалось зарывать в себе. Томас сразу убрал руку и увидел, что кто-то машет рукой и бежит к повозке. Он возник словно из ниоткуда — буквально пару мгновений назад на дороге было пусто.       — Наконец-то хоть кто-то проезжает! Спасибо!       У юноши перехватило дыхание: перед ним стоял Элис. Всё с той же лучезарной улыбкой, сверкающими в свете солнца длинными волосами и мягким, но цепким взглядом.       Дожди наконец-то прекратились, но лишь на время.