Трагедия; Вечность

Слэш
PG-13
Закончен
21
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 4 страницы, 1 часть
Описание:
После смерти матери Изуку испытывает на себе всё то отчаяние, что поглотило его отца.
Посвящение:
Всем моим любимым (сами знаете, уву), которые всегда мне помогают и оказывают невероятную поддержку.
Примечания автора:
Видите прл?
Да.
Оно здесь. Просто переношу свои нездоровые решения из жизни на бумагу.

Песня: TRAGEDY:ETERNITY by MYTH & ROID .
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
21 Нравится 7 Отзывы 2 В сборник Скачать
Настройки текста
Изуку аккуратно берёт привычно трясущимися пальцами кисть и равномерно размазывает плавными медленными движениями базу под макияж. Следом идёт лёгкий росчерк лайнером и нюдовые тени — чтобы выглядеть как можно естественнее. За ними тушь ложится на блеклые концы ресниц, выделяя их тяжёлым чёрным цветом. Немного румян на щёки и теней на нос, чтобы акцентировать их и придать болезненно-худому лицу здоровый оттенок. После этого завершающей нотой становится блеск для губ с эффектом увеличения их; первые минуты жжение на слизистой невыносимо, но Изуку стойко всё терпит и, приподняв голову к потолку, пытается сморгнуть набежавшие слёзы, чтобы они случайно не потекли по лицу. Когда в дверь стучат, он недовольно устремляет свой взгляд на бесцеремонно входящего мужчину и опускает взгляд себе на колени — на насмешливо белую ткань, укрывающую его от плеч до ступней. Ладони ложатся ему на плечи, но Изуку не вздрагивает; он уже давно привык к вечно холодным касаниям и силе, с которой мужчина так любит держаться за него — в прямом и переносном смысле. Его мысли утекают куда-то — за окно, ведущее в сад, и кричащими птицами взлетают в небо; чернильными росчерками исчезая в лучах солнца. Слова — так много слов — бесполезные, Изуку их игнорирует и тоскливо продолжает всматриваться в раскрывавшийся перед ним пейзаж, за которым он наблюдет каждое утро уже несколько лет. Этот цветок с белоснежными лепестками статуй и фонтана уже долгие года упрямо цветёт и всё никак не погибает — даже в зимние холода. Иногда Изуку хочет своими руками вырвать его с корнями и растоптать ногой до того момента, когда удовлетворение не начнёт его переполнять, и смертная оболочка не лопнет подобно перезревшему плоду чуть сжатому в ладони, высвобождая сладкие соки. Соки, текущие по коже, оставляющие позади себя липкие следы — следы воспоминаний о себе. Ему хочется стать тем самым уроком для того, кто мнит себя его хозяином: расплескаться на шее причудливым смертоносным ожерельем и с наслаждением вглядываться в багряную радужку, распускающуюся ликорисом и своими паучьими лапами прядущую тонкие нити паутины. Изуку, потерявшись в глазах воображаемого мертвеца, медленно выходит из своих фантазий и с раздражением замечает, что мужчина вопросительно смотрит на него, словно бы ожидая ответа на вопрос.  — Ты снова не слушал меня, дорогой? — насмешливо спрашивает он. — Это крайняя степень невежливости по отношению к тому, кто станет через пару часов твоим супругом.  — Зачем тебе мои ответы, если ты всё равно сделаешь по-своему? — не удержался Изуку от едкого замечания. Никакого удара не последовало. В ответ раздался только оглушительный хохот подобный грому. Изуку поёжился и, приподняв голову вверх, осознал, что смотрит прямо в эти пронзающие его насквозь глаза.  — Мне нравится, что ты такой же дерзкий, как и в детстве! — и после добавил шёпотом, наклоняясь и касаясь губами мочки уха. — Только вот не забывай, что родитель может достать розги и вспороть эту спинку до красных полос.  — Т-ты… — обессилено произнёс тихим голосом Изуку, сжимая руки в кулаки. Как привычно коротко обстриженные ногти не зацепились за тонкий верхний слой кожи — и это привело его в безмолвный гнев. Вся его гордость как омеги втоптана в грязь, начиная от унизительных процедур по укорочению клыков и когтей — которые теперь не могут быть использованы как средство защиты — и заканчивая оскорбительными традициями.  — Я лишь хотел напомнить, что свидетелем сегодняшней ночи станут мои близкие друзья, и после нашей первой брачной ночи я вынесу им нашу фамильную простыню на оценку. Чем больше крови, тем лучше. Называют это доказательством того, как сильно альфа любит омегу. Изуку же думает, что это нонсенс и пытается не показывать всем своим видом, как сильно его задевает подобное отношение. Его отец всегда был почитателем традиций. В его ушах стоит дребезжащий звон, а от него по телу исходит неприятная дрожь. Больше всего сейчас Изуку хотелось оказаться вновь в объятиях матери и слушать, как она неумело напевает ему детские песни на ночь, убаюкивая своим голосом. В её глазах всегда плескалась бесконечная доброта и нежность, которую она разделяла на двоих с отцом. Отцом… Сейчас этот человек, когда-то клявшийся в вечной любви его матери, стоял над ним и рассказывал о том, сколько детей бы он от него хотел. Изуку, содрогнувшись, чуть было не поднёс руку ко рту, но вовремя спохватился: перед этим человеком нельзя было показывать даже малейшее проявление слабости. Он тут же хватался за её хвост и мучительно скручивал его, принося невероятную боль владельцу. Мидория Хисаши поистине был Дьяволом во плоти. Угрожающая улыбка расплылась по лицу Хисаши; как всегда белоснежные, под стать его волосам, клыки вызвали у Изуку лёгкую панику и чувство, кричащее внутри него бежать и спасаться от этого хищника. Но, ловко подавив это одним крепким ударом, Изуку выпрямился и, прокашлявшись, спросил:  — Разве ты не должен быть сейчас в другом месте? Мне казалось, что ты вообще не должен меня видеть сегодняшним утром. Мужчина всего лишь рассмеялся и схватил Изуку за запястье, притягивая его к себе.  — Некоторые традиции нарушать очень приятно, — и языком прошёлся по его ладони, ловко подмечая тень отвращения в глазах своего сына. В следующее мгновение его взгляд упал на стол, где лежали две длинные белые перчатки. Подняв одну из них, Хисаши наклонил голову на бок и, в притворной нежности продолжил проводить языком по каждому пальцу Изуку, медленно надевая ему её на руку и протягивая мягкую ткань до самых локтей. Она удачно скрывала россыпь шрамов на бледной коже. Проделав подобное и с другой рукой, мужчина поцеловал костяшки его пальцев и довольно произнёс:  — Так-то лучше! Изуку прекрасно понимал, что всё это только для того, чтобы задеть его: кости в его пальцах после инцидента плохо срослись и были кривоватыми, а кожа слишком грубой на них; что же уже говорить о длинных только недавно побелевших линиях, покрывавших его руки от подушечек до локтей. В первые месяцы это и вправду вызывало у него слёзы и желание навсегда спрятать ото всех своё искалеченное тело, но с течением времени он научился принимать его таким, какое оно есть, хоть Хисаши и активно этому препятствовал. Своим острым языком он постоянно напоминал ему о его «уродстве»: при знакомых, при Томуре, и когда они оставались наедине. Всегда расцеловывал каждый шрам, а потом, утопая лицом в его ладонях, издевательски говорил:  — Ах, эти руки убийцы так грубы. Каждое слово было ярко нацелено на то, чтобы нанести как можно более мучительный и точный удар по сердцу. К его большому разочарованию, Изуку, вырастя, научился лучше контролировать себя и свои эмоции; как птенец настойчиво машущий своими крыльями и показывающий свою готовность покинуть гнездо. И Хисаши вместо того, чтобы ломать ему крылья, стал держать его за горло, то периодически сжимая пальцы до хрипоты и отпуская, то ласково проводя по коже и покрывая её мокрыми поцелуями. Его действия были слишком предсказуемы для Изуку, который за столько лет научился читать в его глазах каждое намерение и желание мужчины. Со смерти его матери в его взгляде ни разу не было настоящей любви по отношению к Изуку. Было только что-то изуродовано сломанное, прижатое весом мёртвого тела женщины, и дышащее трупным ядом. Изуку постоянно ощущал этот вес на себе; как и его отец, наверное. Ему никогда не хотелось спрашивать его об этом, потому что в какой-то степени это было слишком очевидным, поэтому он молчал и принимал все эти унижения и побои. А и иногда и не молчал: периодически в нём возгорался дух, сопротивляющийся происходящему, и пытался вырваться из этой клетки, сотканной из вины и бесконечных сожалений.  — К сожалению, мне пора уходить, — доносится до Изуку голос Хисаши, — я обещал горничной помочь с усмирением Томуры, тот всегда активно выступает против официальных нарядов. — Не скучай по мне, — горячие сухие губы касаются его лба, — любимый. Изуку смотрит уходящему отцу в спину и чувствует всепоглощающую ненависть. По отношению к самому себе.
Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты