Сердце любовно к прошедшим зовет временам

Джен
PG-13
Закончен
17
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 11 страниц, 1 часть
Описание:
И как же так? Когда-то они были юны, пьяны, счастливы; позволяли себе панибратские объятия, смех и насмешливые колкости. Как же так? Теперь была пропасть. Не Хуайсан поклонился, произнося «Приветствую главу ордена Цзян». Цзян Чэн ответил тем же. И они разошлись.
Примечания автора:
Я хотела попробовать себя в этом пейринге, но этот пейринг не захотел… Я пыталась, но меня унесло не туда и не хотелось притягивать за уши. В большей степени это оказалось про Не Хуайсана. А вообще можете со мной драться, но в своих хэдканонах я верю в то, что Не Хуайсан возвращал Вэй Ина не только ради мести; что у этой троицы все еще остались теплые чувства друг к другу; и что все они будут жить долго и счастливо *ушла реветь*
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
17 Нравится 0 Отзывы 2 В сборник Скачать
Настройки текста
Зима после смерти Старейшины Илин была особенно сурова. Не Хуайсан не покидал комнат. Ни бранные окрики брата, ни его встревоженные взгляды, ни угрозы — ничто не помогало расшевелить застывшего юношу. Не Минцзюэ плотно прикрывал дверь, стискивая зубы; он не знал, что делать с чувством жалости и вины, когда глядел на брата. Хуайсан был непривычно тих и задумчив. Он не говорил ни с кем несколько дней, но Минцзюэ видел, как брат комкал лист за листом, исписанный неровными поспешными иероглифами. Видел, как тот измученно вышагивал из одного угла в другой — и остро, как никогда ясно — понимал, что недооценил силу привязанности Не Хуайсана к старым товарищам. Минцзюэ признавал, что воспринимал отношения брата с людьми поверхностно; ему казалось, что в этом мире Хуайсан был искренне привязан к своим безделушкам и к нему. Но прогадал. Минцзюэ было жаль. Этот мальчишка, Вэй Усянь, был самонадеян и бросил вызов всему миру. Он потянул за собой в могилу достаточно людей — и — этого так сильно боялся Минцзюэ — что если утянет и его брата? Хуайсан заговорил ближе к вечеру того же дня. Отпросился на прогулку, тепло оделся и ушел. Он рвался вперед, игнорируя пышные сугробы под ногами и сводящий с ума холод. Остановился. Даже если бы мог полететь на мече — разве там, куда он рвался, его ждали? Минцзюэ бесшумно подкрался, опустил тяжелую горячую руку на плечо. Хуайсан вздрогнул — он не винил брата, в чем винить? Вэй Ина (как странно было произносить это имя в мыслях) уничтожили бы и без него. — Куда тебе нужно? — только и спросил Минцзюэ, со вздохом накидывая на дрожащие плечи Хуайсана еще один плащ. — В Пристань Лотоса. Они прилетели поздней ночью. Пристань Лотоса не знала, что такое суровые снега и зимы, но даже здесь воздух казался по-прежнему ледяным и недружелюбным. — Я буду ждать тебя в городе, — сказал Минцзюэ напоследок. Хуайсан проводил силуэт брата, прежде чем решился идти дальше. Что он увидит? Что надеется увидеть? Цзян Чэна, разбитого вдребезги, воющего и скулящего, сходящего с ума наедине с призраками прошлого? А чем он сам лучше? Чем может помочь другому, если не в силах себя спасти от ноющей острой боли в груди? — Молодой господин, — раздался встревоженный голос. Его встречала прислуга — и все они были будто в трауре. В одно мгновение это место вдруг показалось Хуайсану еще более серым, заброшенным и мертвым, чем то пепелище, из которого они восстанавливали Пристань Лотоса каких-то пару лет тому назад. — Почему вы здесь? — Я к главе ордена Цзян. — Сожалею, но он не сможет вас принять сейчас. Хуайсан делает глубокий вдох. — Я к нему не как представитель клана Не. Я к нему… — он сглатывает вязкую, отдающую горечью слюну, и выталкивает сквозь сжавшиеся горло: — Как друг. Его ведут по темным коридорам — слабый свет от свечи в руках прислуги едва-едва освещает путь. Хуайсан замедляет шаг, остро ощущая, как реальность притупляется. Они останавливаются возле двери в спальню. Прежде чем переступить порог, он догадывается, что там будет. Его встречают запахи — кислого вина, чужого отчаяния, злости. Цзян Чэн сидит согнувшись; его длинные волосы спутаны и распущены, ханьфу смято и чуть сползло. От горьких слез лицо распухло и покраснело. Хуайсан подмечает, что на чайном столике стоят три пиалы. Он садится рядом. Совсем как в Облачных Глубинах. Не хватает только Вэй Ина. — А, — надломленным пьяным голосом тянет Цзян Чэн. — Это ты? А где этот паршивец Вэй Усянь? Неужто опять отправился донимать Лань Ванцзи? Не Хуайсан не может подавить дрожь. В глазах Цзян Чэна нет ни проблеска разума — лишь исступленное безумное отчаяние. Не хватало еще искажения Ци. — Кажется, тебе хватит, — шепчет Не Хуайсан. Он совсем не знает, что сказать и что сделать. Иногда никакие слова не могут помочь. А если бы Вэй Ин был здесь, что он сказал бы? Не Хуайсан прячет лицо в ладонях: сидеть в этой комнате наедине с человеком, который похож на собственную тень, было невыносимо. Что сказать, что? Цзян Чэн падает на кровать, раскинув руки. Он тяжело дышит. Хуайсану почти физически некомфортно — он никогда не видел своего товарища таким. И в самом деле видеть такое едва ли позволено ему, но разум Цзян Чэна заблудился в хмельном бреду и боли. Хуайсан опускается рядом. — Где Вэй Ин? — шепчет Цзян Чэн. — Когда он вернется? — Не знаю, — отвечает Хуайсан дрожащим голосом. — Может быть однажды. Он неловко стискивает плечо Цзян Чэна. Они никогда не были близки; их единственной связью, мостом всегда был только Вэй Ин — и даже сейчас, когда тело их друга было разорвано мертвецами — только это держало их двоих в темной, пропахшей вином и тоской, спальне. Они так и уснули, соприкасаясь головами. Наутро Цзян Чэн не сказал ни слова. Он молча поднялся, морщась от боли в голове, кивнул Не Хуайсану, будто его нахождение в спальне и в кровати не было чем-то удивительным и вышел. На секунду Хуайсан допустил мысль, что все, глава Цзян окончательно сошел с ума. Но тот лишь твердо и спокойно раздавал указания. Хуайсан смотрел, как беспомощно сжимались его кулаки, как Цзян Чэну наверняка хотелось кричать и выть, но он вел себя так зрело, что ни у кого не возникло бы сомнений в том, что место главы ордена заслужено. Не Хуайсан много думал. В сущности, это единственное, что ему оставалось. Брат разгребал дела ордена и не мог гонять на тренировки. Из рук все валилось — ни о каком рисовании или росписи вееров не могло быть и речи. Не Хуайсан долго не сводил пристального взгляда с бумажек, где корявым почерком Вэй Ина, так хорошо знакомого еще с совместного обучения, описывались запретные знания. Темный путь манил — никаких утомительных тренировок, попыток сформировать ядро. Наверное, Хуайсан мог допустить мысль, что не устоял бы перед соблазном, но слишком свеж и ярок был пример перед глазами. Хотя проблема была не в том, какой путь выбрал Вэй Ин. Проблема всегда была в людях, жаждущих власти. Его другу просто не повезло оказаться честным человеком — иногда такое бывает. Не Хуайсан задумчиво постукивает веером по колену. Большую часть записей уже растащили, и хорошо, что ему удалось сохранить хоть что-то и — воистину, какая ирония! — среди этих обрывков был ритуал пожертвования. Не Хуайсан был не глуп — он мгновенно понял, что однажды это пригодится. Просто пока еще не пришло время. Некоторым ранам еще предстоит затянуться тонкой пленкой, чтобы мир смог дать шанс Вэй Ину. В какой-то момент Не Хуайсан чувствует себя так, будто это его загнали в угол. Ему тревожно — а своей интуиции он мог доверять больше, чем чему-либо еще. Хуайсан смотрит, но ничего не видит — Мэн Яо напрягает его с каждым днем все сильнее. Дело не в том, что он постоянно вертится рядом с дагэ, а в том, что Минцзюэ день ото дня хуже. Не Хуайсан оттягивает собственные волосы, смахивает веера на пол, слушая, как вдали тихо переливается мелодия. Но что-то не так. Гниль среди благоухающих ароматов, которую он никак не может выцепить. Не Минцзюэ все злее и яростнее. Сердце Не Хуайсана обливается кровью от предчувствия дурного, и самое мерзкое, самое выворачивающее — это всегда знание, что ты не в силах противостоять грядущему. На собраниях он время от времени сталкивается с Цзян Чэном — и не узнает. Тот обрастает толстой броней, губы его всегда искривлены, брови нахмурены, а в глазах — ярость и тоска. Не Хуайсан прислушивается — люди снова говорят — сначала шепотом, но потом их голоса набирают силу, достигая ушей даже тех, кто не был настроен слушать. Они шепчутся о Цзян Чэне; о его растущей ненависти к Старейшине Илин, о замученных в Пристани Лотоса адептах темного пути. Не Хуайсан хотел бы не верить, но злость и ярость Цзян Чэна не утихают годами — только разгораются сильнее. Люди видят то, что хотят видеть. «Ты злишься на него, потому что он оставил тебя. Потому что не возвращается», — проглатывает слова Не Хуайсан, когда сталкивается с раздраженным товарищем. Цзян Чэн не умеет слушать себя, не умеет понимать то, что чувствует. И чем дольше Хуайсан наблюдает — за удаляющимся силуэтом Лань Чжаня, который идет с заметным трудом, за Цзян Чэном, у которого от ярости чуть ли не зубы скрипят, если кто-то упоминает Старейшину Илин — тем сильнее осознает: с этим у многих проблемы. Люди вокруг наполнены ложью и заблуждениями; они ничего не знают ни о себе, ни о других, и живут в какой-то странной зыбкой реальности. Не Хуайсан ощущает себя видящим среди толпы слепых. И его невероятно напрягает, что Мэн Яо, нет, теперь Цзинь Гуанъяо, точно такой же. Видеть и знать больше других — это наказание. Это вечное ощущение одиночества. Не Хуайсан находит забавным, что для всех вокруг он — бесполезный слабак, но на деле настоящая сила не в ядре, не в мече и не в теле. По-настоящему правят только те, кто знает все, видит, подмечает и умеет это использовать. Как Цзинь Гуанъяо. Страшнейший враг любого — это разум, как собственный, так и чужой. Чем больше заблуждений, тем легче манипулировать. Не Хуайсан не хотел бы быть таким. (Но приходится) Со смертью брата все обрывается. Не Хуайсан бездумно водит кистью по бумаге, пока рядом Цзинь Гуанъяо и Лань Сичэнь с тревогой смотрят на него. Каких-то пару часов назад он бился в истерике, пытаясь вырваться из неожиданно сильных рук Цзинь Гуанъяо, готовый умереть вместе с дагэ, но только не остаться в одиночестве в этом хорошо знакомом и ненавистном кабинете главы ордена. — Хуайсан, — осторожно произносит Лань Сичэнь. — Тебе лучше пойти отдохнуть. Сам он выглядит не лучше — глубокое горе отражается в его глазах. В мире не так много людей, кто станет искренне сожалеть о смерти Не Минцзюэ. Как когда-то и о смерти Вэй Ина. Не Хуайсан переводит бессмысленной взгляд на Цзинь Гуанъяо, но тот опускает глаза на чайный сервиз. — Глава ордена Не. Он вздрогнул, оборачиваясь в поисках брата, потом вспомнил: брат мертв. Это он теперь глава ордена. Отныне. — Вас хочет видеть посетитель. Хуайсан покачал головой. — Не сейчас. Помявшись, слуга добавил: — Он просил сказать, что пришел не в качестве главы ордена. Он пришел как друг. Хуайсан вздрогнул. Ему были смутно знакомы эти слова — и он сказал их сам однажды для одного человека. Неужели? Лань Сичэнь выглядит удивленным, когда в кабинет заходит Цзян Чэн. Будто что-то осознав, он заметно расслабляется, приветствует главу ордена Цзян и выражает желание удалиться. Цзинь Гуанъяо следует за ним. Сказать им друг другу нечего. На мгновение Цзян Чэн мнется, и кажется смущенным, но грубовато выдыхает: — Мне жаль. Он подходит ближе, разглядывая беспорядочные каракули на бумаге. Не Хуайсан пытается подобрать слова, но Цзян Чэн резко хватает его за локоть, вынуждая встать. — Выпьем вина. На улице холодно, но Не Хуайсан этого не замечает, пока слуги не накидывают на плечи плащ. Тот пахнет домом и братом. Цзян Чэн тянет его на собственный меч, но Хуайсан не в силах ощутить смущение за свою слабость и беспомощность. Они взлетают вверх; руки Цзян Чэна — горячие, смутно знакомые — поддерживают, и Не Хуайсан неожиданно думает, что есть у них с братом что-то общее. За взрывным и резким характером прячется неподдельная бескомпромиссная любовь к близким — та, которую никогда не выражают словами, но та, в которой не придется сомневаться. Ветер вынуждает прижаться ближе. — Ну давай, — бормочет Цзян Чэн. — Плачь. Что ты смотришь на меня? Когда не надо, ты только и рад был слезы пускать. По-настоящему заплакать трудно; это не домашнее задание от учителя Ланя, не наказание от брата. Это глубокое болезненное чувство внутри. Они поднимаются все выше и выше. — Здесь никто не увидит. И верно: здесь они две расплывчатые точки в небе. Не нужно строить из себя кого-то, цепляться за приличия, удерживая маску дрожащими руками. Не Хуайсан думает о брате и о Вэй Ине. Он не замечает, как беспомощно утыкается лбом в чужое плечо и всхлипывает. Ханьфу Цзян Чэна быстро намокает от слез, но он молчит, будто такое в порядке вещей. Не Хуайсан не замечает, что кричит — надрывно и яростно, не замечает, как обжигает Ци внутри. Когда остается только пустота, они опускаются на землю. — Спасибо, — шепчет Не Хуайсан. Ни горе, ни боль никогда не проходят — они просто оседают внутри, как пыль на заброшенных книгах и дальних полках. Не Хуайсан перебирает записи Вэй Ина снова и снова, раздумывая. По крохотным кусочкам он добирается до правды, от которой ноги подгибаются. Хуайсан долго перед зеркалом репетирует; пытается заставить глаза покрыться пленкой слез, чтобы выглядеть достаточно жалко и безобидно. Но не может. В зеркале кто-то другой. Совсем незнакомый, опасный и с лисьим блеском во взгляде. Ему самому не верится, что этот незнакомец — он сам. Не Хуайсану нечего терять — это он понимает ясно, поэтому и вступает в схватку с Мэн Яо. Ночью его мучают кошмары. Минцзюэ идет вперед, а Хуайсан рвется за ним — ноги вязнут во влажной земле, и от нее исходит такой зловонный смрадный запах смерти, что, не выдержав, Не Хуайсан зажмуривается и дышит через раз. Из-за слез, выступивших на глазах, силуэт брата расплывается. — Дагэ! — со всех сил кричит он, и делает еще пару шагов. Не Минцзюэ останавливается, чуть оборачивается и говорит своим отрывистым раздраженным голосом: — Что, по-твоему, ты собрался делать? И дальше попирать честь клана своим поведением? Не Хуайсан молчит — ему и правда нечего возразить. За пару лет он низверг и растоптал все, над чем трудился брат. Но не просто так, только как объяснить? Поймет ли Не Минцзюэ? Нет, горько усмехается Хуайсан. Его брат слишком честен, прямолинеен и резок — он не способен прозреть, не способен заглянуть так далеко вперед. Еще он не знает, какой силой обладает их враг. Минцзюэ привык сражаться саблей — уносить жизни вэньских псов, разрубать толпы ходячих мертвецов. Он не терпит интриг и хитросплетений, не терпит двусмысленного молчания, смысла, что прячется между строк. Поэтому Не Минцзюэ никогда не смог бы потягаться с тем клубком змей, что притаился в Башне Золотого Карпа. Чтобы победить, нужно мыслить так же — и, более того, нужно мыслить шире, хитрее. Брат никогда этого не поймет. Я готов, думает Не Хуайсан, измазать руки в грязи и крови, я готов все забрать на себя, только, прошу, дагэ, не оставляй меня. Не Минцзюэ отталкивает его с презрительной усмешкой. Остальную половину ночи Не Хуайсан проводит бодрствуя. Глядит бессмысленным взглядом в потолок и шепотом просит прощения. На подходе к Башне Золотого Карпа останавливается, делая вид, что некомфортная поездка утомила изнеженное тело. На деле Не Хуайсану тошно. В глазах темнеет, и он чувствует, что сегодня будет особенно трудно играть на публику. Каждый шаг точно свинцом налитый. Смесь запахов сводит с ума. Цзинь Гунъяо с нежной улыбкой приветствует гостей. Не Хуайсан делает еще два шага вперед и начинает рыдать. — Старший брат, — воет он. Ему не то чтобы неприятно касаться Цзинь Гунъяо; теперь его чувства вообще не имеют значения. Хуайсан не анализирует их, не цепляется разумом, только фиксирует реальность — чужие насмешливые и жалостливые взгляды, осторожные поглаживания Мэн Яо по спине, фиолетовые одеяния вдали. — Ты выглядишь неважно, — говорит Цзинь Гуанъяо. — Я всю ночь занимался каллиграфией, а потом ко мне начали приставать с учетной книгой, но там так много цифр — я совсем ничего не понимаю! — начинает Хуайсан жалостливо перечислять. Мэн Яо так обманчиво ласково смеется, будто и правда близкий друг, старший брат, а не причина тех напастей, что преследуют Не Хуайсана. — Перед собранием есть время — поспеши отдохнуть в отведенных тебе покоях. Ты сам дойдешь? В коридоре он сталкиваются с Цзян Чэном. И как же так? Когда-то они были юны, пьяны, счастливы; позволяли себе панибратские объятия, смех и насмешливые колкости. Как же так? Теперь была пропасть. Не Хуайсан поклонился, произнося: — Приветствую главу ордена Цзян. Цзян Чэн ответил тем же. И они разошлись. Не Хуайсан вздохнул в тишине спальни. После памятной встречи в день смерти Минцзюэ, они больше не разговаривали друг с другом. И не то чтобы было о чем говорить. В Облачных Глубинах им частенько приходилось оставаться наедине, пока Вэй Ин отправлялся за вином, либо же донимал Лань Ванцзи. Тогда они и правда находили темы для разговоров — оба будущие главы, от обоих многого ожидали. Необходимость нести ответственность и оправдывать чужие ожидания — все это тогда так сильно давило, что в пьяных разговорах полушепотом они говорили о том, что так сильно тревожило. В юности делиться чем-то кажется проще. Не так часто, не так много приходилось обжигаться. Сейчас о душевных разговорах не могло быть и речи — каждый молча терпел ноющую боль в душе, лишь бы не показаться слабым, легкой добычей. Не Хуайсан спускается в сад. Пиршество в самом разгаре — только и слышны пьяные разговоры, смех. Он присаживается в неприметной беседке, вспоминая, каким был пир, когда умер Вэй Ин. С таким размахом и удовольствием праздновать чужую смерть; смерть человека, без которого они никогда не победили бы клан Вэнь. Но у людей есть свойство в одно мгновение обесценивать все хорошее в человеке, если в какой-то момент он оступился. Плач — нет, скорее вой — застает его врасплох. Неподалеку в кустах какой-то юноша в золотых одеяниях горько льет слезы. Не Хуайсан приглядывается и замирает — ему знакома эта губительная красота, свойственная представителям семьи Цзинь. Свойственная детям Гуаншаня. — Эй, молодой господин, вы в порядке? — осторожно спрашивает Хуайсан. Он смутно припоминает имя — в последние дни все шептались, что Гуаншань ни в какую не хочет отдавать весь орден в руки Цзинь Гуанъяо, и даже решился забрать своего отпрыска из деревни. Мо Сюаньюй бледный, запуганный — идеальная жертва. Во всех смыслах этого слова. Не Хуайсану гадко от самого себя и мыслей, что вертятся в голове, но отступать слишком поздно — такой роскоши он уже позволить себе не может. Пара ласковых слов — и юный Сюаньюй тянется, делится своим сокровенным секретом. В голове Хуайсана не укладывается, как такой наивный мальчишка мог выживать в семействе Цзинь. И сколько ему осталось? Как Мэн Яо планирует от него избавиться? В том, что он это планирует, у Не Хуайсана сомнений нет. Он все-таки возвращается в зал. Отыгрывает роль незнайки на ура, делает вид, что мертвецки напился, прислушиваясь к чужим беседам. Лань Сичэнь заботливо похлопывает его по плечу, уговаривая вернуться в покои. Цзинь Гуанъяо скользит меж столов с угодливой улыбкой и парой нужных слов для каждого. На мгновение Не Хуайсану хочется рассказать все Лань Сичэню, перебросить этот тяжкую ношу на чужие плечи. Но он знает, что без доказательств глава ордена Лань ему никогда не поверит. Да и имеет ли право так поступать с этим человеком? И без того страшно представить, что будет с Лань Сичэнем, когда правда раскроется. — Глава ордена Цзян, уже уходите? — дружелюбно интересуется Цзинь Гуанъяо, возвращаясь на место. — Завтра рано вставать, — слышится отрывистый голос Цзян Чэна. — Кажется, глава ордена Не уснул. Хуайсан плотно смыкает веки. Волосы завесили его лицо. — Сейчас позову слуг, и его отнесут в покои. — Не нужно. Мне в ту же сторону — окажу главе ордена Не услугу. Не Хуайсан дергается, что-то бормочет и вспоминает, как раньше Цзян Чэн точно так же за шиворот вытаскивал их из-за стола, раскидывая по кроватям. Все превращалось в соревнование — кто останется трезв, тому и достанется такая неблагодарная работенка. Из-за сильного чувства ответственности Цзян Чэн редко напивался, беспокоясь о занятиях. Вот и сейчас, почти как раньше — он позволил Не Хуайсану на себя навалиться. Они двинулись к выходу. В пустынном коридоре Цзян Чэн заговорил: — От тебя совсем не несет вином. Я видел, что ты не притронулся к нему. — А может я пьян и не от вина, Цзян-сюн. — А от чего? — фыркает Цзян Чэн, но руку не убирает — продолжает крепко удерживать и практически тащить на себе. Вероятно, им обоим на секунду удается обмануться, что вокруг не позолоченные стены Башни Золотого Карпа, а тихие павильоны Облачных Глубин. Из открытых окон веет запахами роскошного сада. Не Хуайсан чувствует себя странно — ему давно не приходилось быть так близко к кому-то, до той степени близко, что без труда различал тихое дыхание Цзян Чэна. — Может не от чего, а от кого, — насмешливо отвечает Хуайсан. Цзян Чэн встряхивает его. — Слезай и иди уже сам, притворщик. Столько лет прошло, а ты все тот же. Не Хуайсан горько смеется. — Хотелось бы мне то же сказать и о тебе. Они останавливаются возле спальни Хуайсана. Цзян Чэн на него не смотрит, молчит. Не Хуайан наклоняется сам поближе, дотягиваясь до чужого уха: — Будь осторожен с Цзинь Гуанъяо и всех их семейством. Не своди глаз с племянника. В жизни Цзян Чэна, в общем-то, ничего кроме крайне громкого Цзинь Лина и не осталось. У Не Хуайсана нет гарантий, что однажды этот юноша не станет препятствием на пути Гуанъяо, от которого он избавится. И дает этот совет искренне, от души — это меньшее, что Хуайсан в силах сделать. Цзян Чэн пристально глядит, нахмурившись. Он порывается что-то спросить, но Не Хуайсан таинственно улыбается и исчезает в дверях своих покоев. Когда шпион приносит донесение о произошедшем скандале в Башне Золотого Карпа, Не Хуайсан усмехается: браво, браво, отличный ход! Он понимает, что скоро настанет и его время. Осторожно натягивает нити, проверяя — никаких осечек быть не должно, не после того, сколько всего пришлось отдать. По ночам его мучает Не Минцзюэ, отталкивает, обвиняет, ненавидит — поступает ровно так, как и должен поступать с тем, кто уподобился Мэн Яо. Но Не Хуайсан выдержит — лучше так быть рядом с братом, чем не быть вообще. Дальше события сливаются в единый клубок. Гуаншань умирает, Гуанъяо добирается до власти. Хуайсан тратит время, чтобы написать письмо. Ему совестно, и он позволяет паре искренних сочувствующих слов в нем затесаться. Достает записи Вэй Ина. Кажется, старый друг, твое время пришло. Вот и все. Почти все. Дальше остается лишь ждать, подкидывая подсказки — в том, что Вэй Усянь все разгадает, нет никаких сомнений. С Цзян Чэном после того, как тот узнал о возвращении Вэй Ина, взаимодействовать невозможно. Все его страхи, раны и боль заново вскрыты. Не Хуайсан незаметно наблюдает, как он мечется — от ненависти до привязанности, от ярости до покоя. Переживает катарсис за катарсисом. Хуайсан ему искренне сочувствует — он знает, каково это, в одно мгновение лишиться целого мира, опоры под ногами; осознать, что то, что казалось верным и незыблемым — лишь пыль. Что знание чего-то может оказаться однобоким и ошибочным. После событий в храме Не Хуайсан все-таки приходит в Пристань Лотоса выпить вина. Ему вроде и легко — развязался многолетний узел, месть свершилась, но вместе с тем его тянет на дно. В кошмарах Не Минцзюэ обвиняет во всех грехах, в реальности чувство вины становится невыносимым — когда он видит Лань Сичэня, когда наблюдает за болезненным выражением на лице Цзян Чэна, который зациклился на прошлом снова и снова прокручивая старые воспоминания в свете новых знаний. Но кто-то должен был это сделать. В конце концов, все не так уж и плохо — хотя бы Вэй Ин получил шанс на выстраданное счастье. И Лань Чжань. Пожалуй, то, что их сердца наконец воссоединились, приносит Хуайсану каплю облегчения — что-то хорошее после его махинаций осталось. Спустя полгода они снова сталкиваются на собрании. Цзян Чэн кажется спокойнее; он неожиданно тихо поучает своего драгоценного племянника. Не Хуайсан любуется его чуть нахмуренными бровями и сосредоточенным видом. Цзян Чэн милостиво кивает, отпуская Цзинь Лина на свободу. Он разворачивается. — Ты, — только и говорит он; голос его несет в себе намек на обвинение. Хуайсан лихорадочно соображает, где мог проколоться. Цзян Чэн настигает его быстрее, чем он успевает придумать нелепую отмазку и сбежать. Они стоят в молчании и сверлят друг друга взглядами. И это так странно — знать друг друга полжизни, но по-прежнему не иметь слов, чтобы заговорить. В сущности, и говорить уже не о чем — не о делах же кланов. — Я долго думал, — прищурившись говорит Цзян Чэн. Хуайсан вздрагивает. Это плохой знак — может быть, в каких-то вещах Цзян Чэн и был тугодумом, но он был отнюдь не глуп — увы, глава клана не может позволить себе такую роскошь, как глупость. Взгляд его острый и внимательный. — Как же так вышло, что никчемный заклинатель добрался до записей Вэй Усяня и, более того, — призвал его в этот мир? — Ах, почему ты спрашиваешь это у меня? Разве должен я знать? Я ничего не знаю. Не Хуайсану не по себе, но он привык быстро соображать и ловко играть. Цзян Чэн ничего не говорит довольно долго, только со вздохом прикрывает глаза. — Хватит уже играть, неужто не наигрался за эти годы? Не в этом дело. Если слишком долго играть, можно и забыть о том, что играешь. Хуайсан почти не помнил себя другого. — Это ты стоял за этим. Ты помог Вэй Усяню вернуться. Больше никто не мог. И не захотел бы. Не Хуайсан молчит — ему и ответить-то нечего. И дальше что? Цзян Чэн вытащит меч? Объявит во всеуслышание, кто оказался главным кукловодом? Помнил ли он тот день, когда, напившись до беспамятства, словно молитву повторял одно и то же имя? В боли, страхе, одиночестве Цзян Чэн неосознанно тянулся лишь к одному человеку. Не Хуайсан был, к своему несчастью, слишком проницателен и умен. Он видел — пришлось научиться видеть — больше, чем другие. — Злишься? Цзян Чэн фыркает, складывая руки на груди. — Этот Вэй Усянь, — к концу голос его едва заметно смягчается. — Заслуживает того, чтобы прожить еще лет десять, мучаясь и искупая свои грехи. Не Хуайсан качает головой. — Передо мной можно не притворяться. Цзян Чэн разворачивается и с усмешкой бросает: — Передо мной тоже. Он делает несколько шагов вперед, но затем замирает, прежде чем шепчет: — Спасибо.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты